Volume II, Part Two, Chapter XVIII

Rostov arrived at Tilsit on the day least convenient for interceding on Denisov's behalf. He himself could not go to the general on duty, since he was in civilian dress and had come to Tilsit without his superiors' permission, while Boris, even had he wished to, could not have done so on the day after Rostov's arrival. On that day, the 27th of June, the first conditions of peace were signed. The Emperors exchanged orders: Alexander received the Legion of Honor, and Napoleon the Order of St. Andrew of the first degree; and on that day a dinner was appointed for the Preobrazhensky battalion, to be given it by a battalion of the French Guards. The sovereigns were to be present at this banquet.

Rostov felt so awkward and ill at ease with Boris that, when Boris looked in on him after supper, he pretended to be asleep, and early the next morning, trying not to see him, he left the house. In his civilian coat and round hat, Nikolai wandered about the town, examining the French and their uniforms, examining the streets and the houses where the Russian and French Emperors were staying. In the square he saw tables being set out and preparations for the dinner; in the streets he saw draperies hung across with banners of the Russian and French colors and huge monograms — A. and N. In the windows of the houses there were also banners and monograms.

"Boris does not want to help me, and I myself do not want to turn to him. That is a settled matter," thought Nikolai. "Everything is over between us, but I shall not leave here without doing all I can for Denisov, and above all without delivering the letter to the Tsar. The Tsar?!... He is here!" thought Rostov, involuntarily approaching once more the house occupied by Alexander.

Saddle horses stood before this house, and the suite was gathering, evidently preparing for the sovereign's departure.

"At any moment I may see him," thought Rostov. "If only I could hand him the letter directly and tell him everything... surely they would not arrest me for my civilian coat? It cannot be! He would understand on whose side justice lies. He understands everything, knows everything. Who could be more just and magnanimous than he? And even if they did arrest me for being here, what harm would there be in that?" he thought, looking at an officer who was going up into the house occupied by the sovereign. "There — people do go up. Eh! it is all nonsense. I will go and hand the sovereign the letter myself: so much the worse for Drubetskoy, who has driven me to this." And suddenly, with a resolution he had not expected of himself, Rostov, feeling the letter in his pocket, walked straight up to the house occupied by the sovereign.

"No, this time I will not let the chance slip, as I did after Austerlitz," he thought, expecting at every second to meet the sovereign and feeling the blood rush to his heart at the thought. "I will fall at his feet and entreat him. He will raise me up, hear me out, and even thank me." "I am happy when I can do good, but to right an injustice is the greatest happiness," Rostov imagined the words the sovereign would say to him. And he walked past those who were looking at him curiously, up onto the porch of the house occupied by the sovereign.

From the porch a broad staircase led straight up; to the right could be seen a closed door. Below, under the staircase, was a door to the lower floor.

— Whom do you want? — someone asked.

— To hand in a letter, a petition to His Majesty, — said Nikolai in a trembling voice.

— A petition — to the officer on duty; this way, if you please (he was shown the door below). Only they will not receive it.

Hearing this indifferent voice, Rostov took fright at what he was doing; the thought of meeting the sovereign at any moment was so tempting, and for that reason so terrifying to him, that he was ready to flee, but the court usher who had met him opened the door of the duty room for him, and Rostov went in.

A short, stout man of about thirty, in white breeches and high boots and a cambric shirt that he had evidently only just put on, stood in this room; a valet was buttoning at his back some fine new braces embroidered in silk, which for some reason Rostov noticed. This man was talking with someone in the other room.

— Bien faite et la beauté du diable, — this man was saying, and on seeing Rostov he stopped speaking and frowned.

— What do you want? A petition?...

— Qu'est ce que c'est? — someone asked from the other room.

— Encore un petitionnaire, — answered the man in the braces.

— Tell him later. He is coming out directly, we must be off.

— Later, later, tomorrow. It is too late...

Rostov turned and was about to go out, but the man in the braces stopped him.

— From whom? Who are you?

— From Major Denisov, — answered Rostov.

— Who are you? An officer?

— A lieutenant, Count Rostov.

— What audacity! Submit it through the proper channels. And you, be off, be off... — And he began to put on the uniform the valet was handing him.

Rostov went out again into the entry and noticed that on the porch there were already many officers and generals in full dress uniform, past whom he had to make his way.

Cursing his own boldness, his heart sinking at the thought that at any moment he might meet the sovereign and in his presence be disgraced and put under arrest, fully aware of all the impropriety of his conduct and repenting of it, Rostov, with downcast eyes, was making his way out of the house, surrounded by a brilliant throng of the suite, when a familiar voice called to him and a hand stopped him.

— What are you doing here, my dear fellow, in civilian dress? — a deep voice asked him.

It was a cavalry general who in this campaign had earned the sovereign's particular favor, the former commander of the division in which Rostov had served.

Rostov began in alarm to make excuses, but seeing the general's good-naturedly jocular face, he drew aside and in an agitated voice told him the whole affair, begging him to intercede for Denisov, who was known to the general. The general, having heard Rostov out, gravely shook his head.

— A pity, a pity for the fine fellow; give me the letter.

Rostov had scarcely managed to hand over the letter and tell Denisov's whole affair when rapid steps with jingling spurs sounded on the staircase, and the general, moving away from him, drew nearer to the porch. The gentlemen of the sovereign's suite ran down the staircase and went to their horses. The equerry Ené, the very one who had been at Austerlitz, led up the sovereign's horse, and on the staircase was heard the light creak of footsteps which Rostov instantly recognized. Forgetting the danger of being recognized, Rostov moved with several of the curious townsfolk up to the very porch, and again, after two years, he saw those same features he adored, the same face, the same gaze, the same gait, the same union of grandeur and gentleness... And the feeling of rapture and love for the sovereign rose again, with its former strength, in Rostov's soul. The sovereign, in the Preobrazhensky uniform, in white chamois breeches and high boots, with a star that Rostov did not know (it was the légion d'honneur), came out onto the porch, holding his hat under his arm and drawing on a glove. He stopped, looking about him and lighting up everything around him with his gaze. To some of the generals he said a few words. He also recognized Rostov's former division commander, smiled at him, and beckoned him over.

The whole suite drew back, and Rostov saw this general speaking to the sovereign for quite a long time.

The sovereign said a few words to him and took a step toward his horse. Again the throng of the suite and the throng of the street, in which Rostov was, pressed nearer to the sovereign. Stopping by his horse and taking hold of the saddle with his hand, the sovereign turned to the cavalry general and said loudly, evidently wishing all to hear him.

— I cannot, General, and the reason I cannot is that the law is stronger than I am, — said the sovereign, and raised his foot to the stirrup. The general bowed his head respectfully; the sovereign mounted and rode off at a gallop down the street. Rostov, beside himself with rapture, ran after him with the crowd.

Volumen II, Segunda Parte, Capítulo XVIII

Rostov llegó a Tilsit el día menos oportuno para interceder por Denísov. Él mismo no podía acudir al general de servicio, ya que iba de paisano y había llegado a Tilsit sin permiso de sus superiores, y Boris, aun de haberlo querido, no podía hacerlo al día siguiente de la llegada de Rostov. Ese día, el 27 de junio, se firmaron las primeras condiciones de la paz. Los emperadores intercambiaron condecoraciones: Alejandro recibió la Legión de Honor, y Napoleón la de San Andrés de primer grado; y ese día se dispuso una comida para el batallón Preobrazhenski, que le ofrecía un batallón de la guardia francesa. Los soberanos debían asistir a ese banquete.

Rostov se sentía tan incómodo y a disgusto con Boris que, cuando este se asomó a verle después de la cena, fingió estar dormido y, a la mañana siguiente, muy temprano, procurando no verle, salió de la casa. Vestido de paisano y con sombrero redondo, Nikolai deambulaba por la ciudad, examinando a los franceses y sus uniformes, observando las calles y las casas donde se alojaban los emperadores ruso y francés. En la plaza vio las mesas que estaban disponiendo y los preparativos para la comida; en las calles vio colgaduras tendidas con banderas de los colores rusos y franceses y enormes monogramas: A. y N. En las ventanas de las casas había también banderas y monogramas.

«Boris no quiere ayudarme, y yo tampoco quiero recurrir a él. Es asunto resuelto —pensaba Nikolai—; entre nosotros todo ha terminado, pero no me iré de aquí sin hacer todo lo que pueda por Denísov y, sobre todo, sin entregar la carta al soberano. ¿Al soberano?!... ¡Está aquí!», pensó Rostov, acercándose de nuevo, sin querer, a la casa que ocupaba Alejandro.

Ante esa casa había caballos de silla y se congregaba el séquito, dispuesto, por lo visto, a la salida del soberano.

«A cada instante puedo verle —pensaba Rostov—. Si tan solo pudiera entregarle la carta directamente y decírselo todo... ¿acaso me arrestarían por ir de paisano? ¡No puede ser! Él comprendería de qué lado está la justicia. Lo comprende todo, lo sabe todo. ¿Quién puede ser más justo y magnánimo que él? Y aunque me arrestaran por estar aquí, ¿qué desgracia habría en ello?», pensaba, mirando a un oficial que subía a la casa que ocupaba el soberano. «Mira, pues suben. ¡Bah! Todo son tonterías. Iré y entregaré yo mismo la carta al soberano: tanto peor para Drubetskoy, que me ha llevado a esto». Y de pronto, con una resolución que ni él mismo esperaba de sí, Rostov, palpando la carta en el bolsillo, fue derecho a la casa que ocupaba el soberano.

«No, esta vez ya no dejaré escapar la ocasión, como después de Austerlitz», pensaba, esperando a cada segundo encontrarse con el soberano y sintiendo, ante ese pensamiento, que la sangre le afluía al corazón. «Me arrojaré a sus pies y se lo suplicaré. Él me levantará, me escuchará y aún me dará las gracias». «Soy feliz cuando puedo hacer el bien, pero reparar una injusticia es la mayor felicidad», imaginaba Rostov las palabras que le diría el soberano. Y pasó por delante de quienes le miraban con curiosidad, hasta el porche de la casa que ocupaba el soberano.

Desde el porche una amplia escalera llevaba derecho arriba; a la derecha se veía una puerta cerrada. Abajo, bajo la escalera, había una puerta que daba a la planta baja.

— ¿A quién busca? — preguntó alguien.

— Entregar una carta, una solicitud a su majestad — dijo Nikolai con voz temblorosa.

— Las solicitudes, al oficial de servicio; haga el favor de venir aquí (le señalaron la puerta de abajo). Solo que no la admitirán.

Al oír aquella voz indiferente, Rostov se asustó de lo que estaba haciendo; la idea de encontrarse a cada instante con el soberano era tan tentadora, y por eso tan terrible para él, que estaba dispuesto a huir, pero el ujier de cámara que le había recibido le abrió la puerta de la sala de guardia y Rostov entró.

Un hombre de baja estatura y corpulento, de unos treinta años, en pantalón blanco, botas altas y con una camisa de batista que, por lo visto, acababa de ponerse, estaba de pie en aquella habitación; un ayuda de cámara le abrochaba por detrás unos hermosos tirantes nuevos bordados en seda, en los que Rostov, por alguna razón, se fijó. Aquel hombre conversaba con alguien que estaba en la otra habitación.

— Bien faite et la beauté du diable, — decía aquel hombre y, al ver a Rostov, dejó de hablar y frunció el ceño.

— ¿Qué desea? ¿Una solicitud?...

— Qu'est ce que c'est? — preguntó alguien desde la otra habitación.

— Encore un petitionnaire, — respondió el hombre de los tirantes.

— Dígale que más tarde. Ahora sale, hay que partir.

— Luego, luego, mañana. Es tarde...

Rostov se dio la vuelta y quiso salir, pero el hombre de los tirantes le detuvo.

— ¿De parte de quién? ¿Quién es usted?

— De parte del mayor Denísov — respondió Rostov.

— ¿Quién es usted? ¿Oficial?

— Teniente, el conde Rostov.

— ¡Qué audacia! Preséntela por el conducto reglamentario. Y usted váyase, váyase... — Y empezó a ponerse el uniforme que le tendía el ayuda de cámara.

Rostov salió de nuevo al zaguán y advirtió que en el porche había ya muchos oficiales y generales de uniforme de gala, por delante de los cuales tenía que pasar.

Maldiciendo su audacia, con el corazón encogido ante la idea de que a cada instante podía encontrarse con el soberano y, en su presencia, ser deshonrado y enviado bajo arresto, comprendiendo del todo la inconveniencia de su acción y arrepintiéndose de ella, Rostov, con los ojos bajos, se abría paso para salir de la casa, rodeada por una multitud del brillante séquito, cuando una voz conocida le llamó y una mano le detuvo.

— ¿Qué hace usted aquí, amigo mío, de paisano? — le preguntó una voz grave.

Era un general de caballería que en aquella campaña se había ganado el especial favor del soberano, antiguo jefe de la división en la que había servido Rostov.

Rostov, asustado, empezó a justificarse, pero al ver el rostro bondadoso y jovial del general, se apartó a un lado y, con voz emocionada, le refirió todo el asunto, rogándole que intercediera por Denísov, a quien el general conocía. El general, tras escuchar a Rostov, meneó gravemente la cabeza.

— Lástima, lástima del buen mozo; dame la carta.

Apenas tuvo tiempo Rostov de entregar la carta y de contar todo el asunto de Denísov, cuando en la escalera resonaron unos pasos rápidos con espuelas y el general, apartándose de él, se acercó al porche. Los señores del séquito del soberano bajaron corriendo la escalera y se dirigieron a los caballos. El palafrenero Ené, el mismo que había estado en Austerlitz, condujo el caballo del soberano, y en la escalera se oyó el leve crujido de unos pasos que Rostov reconoció al instante. Olvidando el peligro de ser reconocido, Rostov se adelantó con varios curiosos de entre los vecinos hasta el porche mismo y de nuevo, al cabo de dos años, vio aquellos mismos rasgos que adoraba, el mismo rostro, la misma mirada, el mismo andar, la misma unión de grandeza y mansedumbre... Y el sentimiento de arrobo y de amor hacia el soberano resucitó con la fuerza de antes en el alma de Rostov. El soberano, con el uniforme del Preobrazhenski, calzón de ante blanco y altas botas, con una estrella que Rostov no conocía (era la légion d'honneur), salió al porche con el sombrero bajo el brazo, poniéndose un guante. Se detuvo, mirando en derredor e iluminándolo todo a su alrededor con la mirada. A algunos de los generales les dijo unas palabras. Reconoció también al antiguo jefe de división de Rostov, le sonrió y le llamó a su lado.

Todo el séquito se retiró, y Rostov vio cómo aquel general estuvo hablando bastante rato con el soberano.

El soberano le dijo unas palabras y dio un paso para acercarse al caballo. De nuevo la multitud del séquito y la multitud de la calle, entre la que estaba Rostov, se acercaron al soberano. Deteniéndose junto al caballo y agarrando la silla con la mano, el soberano se volvió hacia el general de caballería y dijo en voz alta, evidentemente con el deseo de que todos le oyeran.

— No puedo, general, y no puedo porque la ley es más fuerte que yo — dijo el soberano y puso el pie en el estribo. El general inclinó respetuosamente la cabeza, el soberano montó y partió al galope por la calle. Rostov, fuera de sí de entusiasmo, echó a correr tras él con la multitud.

Том II, Часть вторая, Глава XVIII

Ростов приехал в Тильзит в день, менее всего удобный для ходатайства за Денисова. Самому ему нельзя было итти к дежурному генералу, так как он был во фраке и без разрешения начальства приехал в Тильзит, а Борис, ежели даже и хотел, не мог сделать этого на другой день после приезда Ростова. В этот день, 27-го июня, были подписаны первые условия мира. Императоры поменялись орденами: Александр получил Почетного легиона, а Наполеон Андрея 1-й степени, и в этот день был назначен обед Преображенскому батальону, который давал ему батальон французской гвардии. Государи должны были присутствовать на этом банкете.

Ростову было так неловко и неприятно с Борисом, что, когда после ужина Борис заглянул к нему, он притворился спящим и на другой день рано утром, стараясь не видеть его, ушел из дома. Во фраке и круглой шляпе Николай бродил по городу, разглядывая французов и их мундиры, разглядывая улицы и дома, где жили русский и французский императоры. На площади он видел расставляемые столы и приготовления к обеду, на улицах видел перекинутые драпировки с знаменами русских и французских цветов и огромные вензеля А. и N. В окнах домов были тоже знамена и вензеля.

"Борис не хочет помочь мне, да и я не хочу обращаться к нему. Это дело решенное — думал Николай — между нами всё кончено, но я не уеду отсюда, не сделав всё, что могу для Денисова и главное не передав письма государю. Государю?!... Он тут!" думал Ростов, подходя невольно опять к дому, занимаемому Александром.

У дома этого стояли верховые лошади и съезжалась свита, видимо приготовляясь к выезду государя.

"Всякую минуту я могу увидать его, — думал Ростов. — Если бы только я мог прямо передать ему письмо и сказать всё... неужели меня бы арестовали за фрак? Не может быть! Он бы понял, на чьей стороне справедливость. Он всё понимает, всё знает. Кто же может быть справедливее и великодушнее его? Ну, да ежели бы меня и арестовали бы за то, что я здесь, что ж за беда?" — думал он, глядя на офицера, всходившего в дом, занимаемый государем. — "Ведь вот всходят же. Э! всё вздор. Пойду и подам сам письмо государю: тем хуже будет для Друбецкого, который довел меня до этого". И вдруг, с решительностью, которой он сам не ждал от себя, Ростов, ощупав письмо в кармане, пошел прямо к дому, занимаемому государем.

"Нет, теперь уже не упущу случая, как после Аустерлица", думал он, ожидая всякую секунду встретить государя и чувствуя прилив крови к сердцу при этой мысли. — "Упаду в ноги и буду просить его. Он поднимет, выслушает и еще поблагодарит меня". "Я счастлив, когда могу сделать добро, но исправить несправедливость есть величайшее счастье", воображал Ростов слова, которые скажет ему государь. И он пошел мимо любопытно смотревших на него, на крыльцо занимаемого государем дома.

С крыльца широкая лестница вела прямо наверх; направо видна была затворенная дверь. Внизу под лестницей была дверь в нижний этаж.

— Кого вам? — спросил кто-то.

— Подать письмо, просьбу его величеству, — сказал Николай с дрожанием голоса.

— Просьба — к дежурному, пожалуйте сюда (ему указали на дверь внизу). Только не примут.

Услыхав этот равнодушный голос, Ростов испугался того, что он делал; мысль встретить всякую минуту государя так соблазнительна и оттого так страшна была для него, что он готов был бежать, но камер-фурьер, встретивший его, отворил ему дверь в дежурную и Ростов вошел.

Невысокий полный человек лет 30-ти в белых панталонах, ботфортах и в одной, видно только что надетой, батистовой рубашке, стоял в этой комнате; камердинер застегивал ему сзади шитые шелком прекрасные новые помочи, которые почему-то заметил Ростов. Человек этот разговаривал с кем-то бывшим в другой комнате.

— Bien faite et la beauté du diable, [— Хорошо сложена и свеженькая,] — говорил этот человек и увидав Ростова перестал говорить и нахмурился.

— Что вам угодно? Просьба?...

— Qu'est ce que c'est? [— Чтò это?] — спросил кто-то из другой комнаты.

— Encore un petitionnaire, [— Еще проситель,] — отвечал человек в помочах.

— Скажите ему, что после. Сейчас выйдет, надо ехать.

— После, после, завтра. Поздно...

Ростов повернулся и хотел выйти, но человек в помочах остановил его.

— От кого? Вы кто?

— От майора Денисова, — отвечал Ростов.

— Вы кто? офицер?

— Поручик, граф Ростов.

— Какая смелость! По команде подайте. А сами идите, идите... — И он стал надевать подаваемый камердинером мундир.

Ростов вышел опять в сени и заметил, что на крыльце было уже много офицеров и генералов в полной парадной форме, мимо которых ему надо было пройти.

Проклиная свою смелость, замирая от мысли, что всякую минуту он может встретить государя и при нем быть осрамлен и выслан под арест, понимая вполне всю неприличность своего поступка и раскаиваясь в нем, Ростов, опустив глаза, пробирался вон из дома, окруженного толпой блестящей свиты, когда чей-то знакомый голос окликнул его и чья-то рука остановила его.

— Вы, батюшка, что тут делаете во фраке? — спросил его басистый голос.

Это был кавалерийский генерал, в эту кампанию заслуживший особенную милость государя, бывший начальник дивизии, в которой служил Ростов.

Ростов испуганно начал оправдываться, но увидав добродушно-шутливое лицо генерала, отойдя к стороне, взволнованным голосом передал ему всё дело, прося заступиться за известного генералу Денисова. Генерал, выслушав Ростова, серьезно покачал головой.

— Жалко, жалко молодца; давай письмо.

Едва Ростов успел передать письмо и рассказать всё дело Денисова, как с лестницы застучали быстрые шаги со шпорами и генерал, отойдя от него, подвинулся к крыльцу. Господа свиты государя сбежали с лестницы и пошли к лошадям. Берейтор Эне, тот самый, который был в Аустерлице, подвел лошадь государя, и на лестнице послышался легкий скрип шагов, которые сейчас узнал Ростов. Забыв опасность быть узнанным, Ростов подвинулся с несколькими любопытными из жителей к самому крыльцу и опять, после двух лет, он увидал те же обожаемые им черты, то же лицо, тот же взгляд, ту же походку, то же соединение величия и кротости... И чувство восторга и любви к государю с прежнею силою воскресло в душе Ростова. Государь в Преображенском мундире, в белых лосинах и высоких ботфортах, со звездой, которую не знал Ростов (это была légion d'honneur) [звезда почетного легиона] вышел на крыльцо, держа шляпу под рукой и надевая перчатку. Он остановился, оглядываясь и всё освещая вокруг себя своим взглядом. Кое-кому из генералов он сказал несколько слов. Он узнал тоже бывшего начальника дивизии Ростова, улыбнулся ему и подозвал его к себе.

Вся свита отступила, и Ростов видел, как генерал этот что-то довольно долго говорил государю.

Государь сказал ему несколько слов и сделал шаг, чтобы подойти к лошади. Опять толпа свиты и толпа улицы, в которой был Ростов, придвинулись к государю. Остановившись у лошади и взявшись рукою за седло, государь обратился к кавалерийскому генералу и сказал громко, очевидно с желанием, чтобы все слышали его.

— Не могу, генерал, и потому не могу, что закон сильнее меня, — сказал государь и занес ногу в стремя. Генерал почтительно наклонил голову, государь сел и поехал галопом по улице. Ростов, не помня себя от восторга, с толпою побежал зa ним.