Volume II, Part Two, Chapter XVII

Having returned to the regiment and reported to the commander the state of Denisov's affair, Rostov rode to Tilsit with the letter to the Tsar.

On the 13th of June the French and Russian Emperors met at Tilsit. Boris Drubetskoy had asked the important personage on whose staff he served to have him included in the suite appointed to attend at Tilsit.

— Je voudrais voir le grand homme, he said, speaking of Napoleon, whom up to that time he, like everyone, had always called Buonaparte.

— Vous parlez de Buonaparte? the general said to him, smiling.

Boris looked inquiringly at his general and at once understood that this was a jesting test.

— Mon prince, je parle de l'empereur Napoléon, he replied. The general, with a smile, patted him on the shoulder.

"You will go far," he said to him, and took him along.

Boris was among the few present on the Neman on the day the Emperors met; he saw the rafts with the monograms, Napoleon's passage along the other bank past the French Guard, saw the pensive face of the Emperor Alexander as he sat silently in an inn on the bank of the Neman awaiting Napoleon's arrival; saw how both Emperors got into boats and how Napoleon, reaching the raft first, went forward with rapid steps and, meeting Alexander, gave him his hand, and how both disappeared into the pavilion. Ever since his entry into the higher spheres, Boris had made a habit of attentively observing what went on around him and noting it down. During the meeting at Tilsit he asked the names of the persons who had come with Napoleon, about the uniforms they wore, and listened attentively to the words spoken by important persons. At the very moment when the Emperors entered the pavilion he looked at his watch, and did not forget to look again when Alexander came out. The meeting lasted an hour and fifty-three minutes: so he noted it down that evening among other facts that he believed to be of historical significance. As the Emperor's suite was very small, to be at Tilsit during the meeting of the Emperors was a matter of great importance for a man who valued success in the service, and Boris, having got to Tilsit, felt that from that time his position was fully established. He was not merely known — people had grown used to him and accustomed to seeing him. Twice he carried out commissions to the Tsar himself, so that the Tsar knew him by sight, and all those close to the court, far from shunning him as before when they regarded him as a new face, would now have been surprised had he not been there.

Boris lodged with another adjutant, the Polish Count Zhilinsky. Zhilinsky, a Pole brought up in Paris, was rich and passionately fond of the French, and almost every day during the stay at Tilsit, French officers of the Guard and of the chief French staff gathered for dinners and luncheons at Zhilinsky's and Boris's.

On the evening of the 24th of June, Count Zhilinsky, Boris's roommate, arranged a supper for his French acquaintances. At this supper there was a guest of honor — an adjutant of Napoleon's, several officers of the French Guard, and a young boy of an old aristocratic French family, a page of Napoleon's. That very day Rostov, taking advantage of the darkness so as not to be recognized, in civilian dress, arrived at Tilsit and went up to the quarters of Zhilinsky and Boris.

In Rostov, as in the whole army from which he had come, the revolution with regard to Napoleon and the French — who from enemies had become friends — that had taken place at headquarters and in Boris was still far from complete. In the army everyone still went on feeling the same mixture of anger, contempt, and fear toward Bonaparte and the French. Only recently Rostov, talking with one of Platov's Cossack officers, had argued that if Napoleon were taken prisoner he would be treated not as a sovereign but as a criminal. Only recently, on the road, meeting a wounded French colonel, Rostov had grown heated, maintaining to him that there could be no peace between a lawful sovereign and the criminal Bonaparte. And so Rostov was strangely struck, in Boris's quarters, by the sight of French officers in those very uniforms which he had been used to regarding quite differently from the line of skirmishers. As soon as he caught sight of a French officer leaning out of the doorway, that feeling of war, of hostility, which he always experienced at the sight of the enemy, suddenly seized him. He stopped on the threshold and asked in Russian whether Drubetskoy lived there. Boris, hearing a strange voice in the anteroom, came out to meet him. His face, in the first moment when he recognized Rostov, expressed annoyance.

"Ah, it's you — very glad, very glad to see you," he said, however, smiling and coming toward him. But Rostov had noticed his first movement.

"I've come at a bad time, it seems," he said. "I would not have come, but I have business," he said coldly...

"No, I am only surprised that you've come from the regiment. Dans un moment je suis à vous," he said, turning toward the voice that was calling him.

"I see that I have come at a bad time," Rostov repeated.

The expression of annoyance had already vanished from Boris's face; evidently having thought it over and decided what to do, he took him by both hands with peculiar calm and led him into the next room. Boris's eyes, gazing calmly and firmly at Rostov, seemed to be veiled by something, as though some screen — the blue spectacles of conventional society — had been put over them. So it seemed to Rostov.

"Ah, come, please, as if you could ever come at a bad time," said Boris. Boris led him into the room where supper was laid, introduced him to the guests, naming him and explaining that he was not a civilian but a hussar officer, an old friend of his. "Count Zhilinsky, le comte N. N., le capitaine S. S.," he named the guests. Rostov looked frowningly at the Frenchmen, bowed reluctantly, and was silent.

Zhilinsky, evidently, did not gladly receive this new Russian face into his circle, and said nothing to Rostov. Boris appeared not to notice the constraint that had arisen from the new face and, with the same pleasant calm and veiled look with which he had met Rostov, tried to enliven the conversation. One of the Frenchmen, with the usual French courtesy, addressed the stubbornly silent Rostov and said to him that he had probably come to Tilsit in order to see the Emperor.

"No, I have business," Rostov answered shortly.

Rostov had become out of humor the moment he noticed the displeasure on Boris's face, and, as always happens with people who are out of humor, it seemed to him that everyone looked at him with hostility and that he was in everyone's way. And indeed he was in everyone's way, and alone remained outside the newly started general conversation. "And what is he sitting here for?" said the glances the guests cast at him. He rose and went up to Boris.

"All the same, I'm in your way," he said to him quietly. "Let's go and talk over the business, and I'll leave."

"Why no, not at all," said Boris. "But if you are tired, come to my room and lie down and rest."

"Indeed..."

They went into the little room where Boris slept. Rostov, without sitting down, at once, with irritation — as though Boris were guilty of something toward him — began to tell him Denisov's affair, asking whether he wished and was able to petition for Denisov through his general before the Tsar, and through him to deliver the letter. When they were alone together, Rostov for the first time felt convinced that it was awkward for him to look Boris in the eye. Boris, crossing one leg over the other and stroking the slender fingers of his right hand with his left, listened to Rostov as a general listens to the report of a subordinate, now looking aside, now gazing straight into Rostov's eyes with that same veiled look. Each time, Rostov felt awkward and lowered his eyes.

"I have heard of affairs of this kind, and I know that the Tsar is very severe in such cases. I think it had better not be brought before His Majesty. In my opinion it would be better to petition the corps commander directly... But in general I think..."

"So you don't want to do anything — then say so!" Rostov almost shouted, not looking Boris in the eye.

Boris smiled:

"On the contrary, I will do what I can, only I was thinking..."

At that moment Zhilinsky's voice was heard at the door, calling Boris.

"Well, go, go, go..." said Rostov, and, declining supper and remaining alone in the little room, he walked up and down in it for a long time, and listened to the merry French talk from the next room.

Volumen II, Segunda Parte, Capítulo XVII

Tras volver al regimiento y comunicar al comandante en qué estado se hallaba el asunto de Denísov, Rostov partió hacia Tilsit con la carta para el soberano.

El 13 de junio los emperadores francés y ruso se reunieron en Tilsit. Boris Drubetskoy pidió al importante personaje a cuyas órdenes estaba que le incluyeran en el séquito designado para hallarse en Tilsit.

— Je voudrais voir le grand homme, — dijo, hablando de Napoleón, a quien hasta entonces, como todos, siempre había llamado Buonaparte.

— Vous parlez de Buonaparte? — le dijo el general sonriendo.

Boris miró interrogativamente a su general y comprendió enseguida que se trataba de una prueba en broma.

— Mon prince, je parle de l'empereur Napoléon, — respondió. El general, sonriendo, le dio una palmada en el hombro.

— Llegarás lejos — le dijo, y se lo llevó consigo.

Boris fue uno de los pocos que estuvieron en el Niemen el día de la entrevista de los emperadores; vio las balsas con los monogramas, el paso de Napoleón por la otra orilla ante la guardia francesa, vio el rostro pensativo del emperador Alejandro mientras permanecía sentado en silencio en una posada a la orilla del Niemen, esperando la llegada de Napoleón; vio cómo ambos emperadores subieron a las barcas y cómo Napoleón, llegando primero a la balsa, avanzó con pasos rápidos y, al encontrarse con Alejandro, le tendió la mano, y cómo ambos desaparecieron en el pabellón. Desde su entrada en las altas esferas, Boris había adquirido la costumbre de observar atentamente lo que ocurría a su alrededor y de anotarlo. Durante la entrevista de Tilsit preguntó los nombres de las personas que habían venido con Napoleón, por los uniformes que llevaban, y escuchaba con atención las palabras pronunciadas por los personajes importantes. En el preciso momento en que los emperadores entraron en el pabellón, miró su reloj y no olvidó volver a mirarlo cuando Alejandro salió del pabellón. La entrevista duró una hora y cincuenta y tres minutos: así lo anotó aquella noche entre otros hechos que, a su juicio, tenían importancia histórica. Como el séquito del emperador era muy reducido, para un hombre que apreciaba el éxito en el servicio, hallarse en Tilsit durante la entrevista de los emperadores era cosa de gran importancia, y Boris, una vez en Tilsit, sintió que a partir de entonces su posición quedaba del todo afianzada. No solo le conocían, sino que se habían fijado en él y se habían acostumbrado a él. Dos veces cumplió encargos ante el mismísimo soberano, de modo que el soberano le conocía de vista, y todos los allegados, lejos de rehuirle como antes, cuando le tenían por un rostro nuevo, se habrían extrañado de que no estuviera presente.

Boris se alojaba con otro ayudante de campo, el conde polaco Zhilinsky. Zhilinsky, un polaco educado en París, era rico, amaba apasionadamente a los franceses, y casi cada día, durante la estancia en Tilsit, oficiales franceses de la guardia y del estado mayor general francés se reunían para comer y almorzar en casa de Zhilinsky y Boris.

La tarde del 24 de junio, el conde Zhilinsky, compañero de alojamiento de Boris, organizó una cena para sus conocidos franceses. En esta cena había un invitado de honor —un ayudante de campo de Napoleón—, varios oficiales de la guardia francesa y un muchacho joven de una vieja familia aristocrática francesa, paje de Napoleón. Ese mismo día Rostov, aprovechando la oscuridad para no ser reconocido, vestido de civil, llegó a Tilsit y entró en el alojamiento de Zhilinsky y Boris.

En Rostov, como en todo el ejército del que venía, aún estaba lejos de haberse producido, respecto a Napoleón y los franceses —que de enemigos se habían convertido en amigos—, aquella transformación que se había operado en el cuartel general y en Boris. En el ejército seguían experimentando el mismo sentimiento mezclado de rencor, desprecio y temor hacia Bonaparte y los franceses. Hacía poco Rostov, hablando con un oficial cosaco de Platov, discutía sosteniendo que, si Napoleón fuera hecho prisionero, no se le trataría como a un soberano, sino como a un criminal. Hacía poco, en el camino, al encontrarse con un coronel francés herido, Rostov se acaloró demostrándole que no podía haber paz entre un soberano legítimo y el criminal Bonaparte. Por eso a Rostov le impresionó extrañamente, en el alojamiento de Boris, la visión de los oficiales franceses con aquellos mismos uniformes que estaba acostumbrado a mirar de muy distinta manera desde la línea de tiradores. En cuanto vio a un oficial francés asomado por la puerta, aquel sentimiento de guerra, de hostilidad, que siempre experimentaba al ver al enemigo, le invadió de pronto. Se detuvo en el umbral y preguntó en ruso si vivía allí Drubetskoy. Boris, al oír una voz extraña en la antesala, salió a su encuentro. Su rostro, en el primer instante en que reconoció a Rostov, expresó contrariedad.

— Ah, eres tú, me alegro mucho, mucho de verte — dijo, no obstante, sonriendo y acercándose a él. Pero Rostov había notado su primer gesto.

— Llego en mal momento, según parece — dijo —. No habría venido, pero tengo un asunto — añadió con frialdad...

— No, solo me sorprende cómo has llegado desde el regimiento. Dans un moment je suis à vous, — respondió hacia la voz que le llamaba.

— Ya veo que llego en mal momento — repitió Rostov.

La expresión de contrariedad ya había desaparecido del rostro de Boris; tras haber pensado y decidido, por lo visto, qué debía hacer, le tomó con especial calma de ambas manos y le condujo a la habitación contigua. Los ojos de Boris, que miraban a Rostov serena y firmemente, parecían velados por algo, como si una especie de pantalla —las gafas azules de la vida en sociedad— les hubiera sido colocada encima. Así le pareció a Rostov.

— Ah, vamos, por favor, ¿cómo vas a llegar tú en mal momento? — dijo Boris. Boris le hizo pasar a la habitación donde estaba servida la cena, le presentó a los invitados, nombrándole y explicando que no era un civil, sino un oficial de húsares, viejo amigo suyo. — El conde Zhilinsky, le comte N. N., le capitaine S. S., — iba nombrando a los invitados. Rostov miraba con el ceño fruncido a los franceses, se inclinaba de mala gana y callaba.

Zhilinsky, por lo visto, no acogió con agrado aquel nuevo rostro ruso en su círculo y no dijo nada a Rostov. Boris parecía no advertir la incomodidad surgida por el nuevo rostro y, con la misma agradable calma y el mismo velo en los ojos con que había recibido a Rostov, trataba de animar la conversación. Uno de los franceses se dirigió con la habitual cortesía francesa al obstinadamente silencioso Rostov y le dijo que probablemente había venido a Tilsit para ver al emperador.

— No, tengo un asunto — respondió Rostov secamente.

Rostov se puso de mal humor justo después de advertir el descontento en el rostro de Boris, y, como siempre les ocurre a las personas de mal humor, le parecía que todos le miraban con hostilidad y que a todos les estorbaba. Y, en efecto, estorbaba a todos y era el único que quedaba al margen de la conversación general que de nuevo se había entablado. «¿Y para qué está aquí sentado?», decían las miradas que le lanzaban los invitados. Se levantó y se acercó a Boris.

— Sin embargo, te incomodo — le dijo en voz baja —. Vamos, hablemos del asunto y me marcho.

— Que no, en absoluto — dijo Boris —. Y si estás cansado, ven a mi habitación y túmbate a descansar.

— Pues la verdad es que...

Entraron en el pequeño cuarto donde dormía Boris. Rostov, sin sentarse, enseguida, con irritación —como si Boris tuviera alguna culpa para con él—, empezó a contarle el asunto de Denísov, preguntándole si quería y podía interceder por Denísov ante el soberano por medio de su general, y a través de él entregar la carta. Cuando se quedaron a solas, Rostov se convenció por primera vez de que le resultaba incómodo mirar a Boris a los ojos. Boris, con una pierna cruzada sobre la otra y acariciando con la mano izquierda los finos dedos de la derecha, escuchaba a Rostov como un general escucha el informe de un subordinado, ora mirando hacia un lado, ora con aquel mismo velo en la mirada clavando los ojos directamente en los de Rostov. Cada vez, a Rostov le resultaba incómodo y bajaba los ojos.

— He oído hablar de asuntos de este tipo y sé que el soberano es muy severo en estos casos. Creo que no habría que llevarlo hasta su majestad. En mi opinión, sería mejor solicitarlo directamente al comandante del cuerpo... Pero, en general, creo...

— ¡Así que no quieres hacer nada, pues dilo! — gritó casi Rostov, sin mirar a Boris a los ojos.

Boris sonrió:

— Al contrario, haré lo que pueda, solo que pensaba...

En ese momento se oyó en la puerta la voz de Zhilinsky, que llamaba a Boris.

— Anda, ve, ve, ve... — dijo Rostov y, renunciando a la cena y quedándose solo en el pequeño cuarto, anduvo largo rato de un lado a otro y escuchaba la alegre charla francesa que llegaba de la habitación contigua.

Том II, Часть вторая, Глава XVII

Вернувшись в полк и передав командиру, в каком положении находилось дело Денисова, Ростов с письмом к государю поехал в Тильзит.

13-го июня, французский и русский императоры съехались в Тильзите. Борис Друбецкой просил важное лицо, при котором он состоял, о том, чтобы быть причислену к свите, назначенной состоять в Тильзите.

— Je voudrais voir le grand homme, [— Я бы желал видеть великого человека,] — сказал он, говоря про Наполеона, которого он до сих пор всегда, как и все, называл Буонапарте.

— Vous parlez de Buonaparte? [— Вы говорите о Буонапарте?] — сказал ему улыбаясь генерал.

Борис вопросительно посмотрел на своего генерала и тотчас же понял, что это было шуточное испытание.

— Mon prince, je parle de l'empereur Napoléon, [— Князь, я говорю об императоре Наполеоне.] — отвечал он. Генерал с улыбкой потрепал его по плечу.

— Ты далеко пойдешь, — сказал он ему и взял с собою.

Борис в числе немногих был на Немане в день свидания императоров; он видел плоты с вензелями, проезд Наполеона по тому берегу мимо французской гвардии, видел задумчивое лицо императора Александра, в то время как он молча сидел в корчме на берегу Немана, ожидая прибытия Наполеона; видел, как оба императора сели в лодки и как Наполеон, приставши прежде к плоту, быстрыми шагами пошел вперед и, встречая Александра, подал ему руку, и как оба скрылись в павильоне. Со времени своего вступления в высшие миры, Борис сделал себе привычку внимательно наблюдать то, что происходило вокруг него и записывать. Во время свидания в Тильзите он расспрашивал об именах тех лиц, которые приехали с Наполеоном, о мундирах, которые были на них надеты, и внимательно прислушивался к словам, которые были сказаны важными лицами. В то самое время, как императоры вошли в павильон, он посмотрел на часы и не забыл посмотреть опять в то время, когда Александр вышел из павильона. Свидание продолжалось час и пятьдесят три минуты: он так и записал это в тот вечер в числе других фактов, которые, он полагал, имели историческое значение. Так как свита императора была очень небольшая, то для человека, дорожащего успехом по службе, находиться в Тильзите во время свидания императоров было делом очень важным, и Борис, попав в Тильзит, чувствовал, что с этого времени положение его совершенно утвердилось. Его не только знали, но к нему пригляделись и привыкли. Два раза он исполнял поручения к самому государю, так что государь знал его в лицо, и все приближенные не только не дичились его, как прежде, считая за новое лицо, но удивились бы, ежели бы его не было.

Борис жил с другим адъютантом, польским графом Жилинским. Жилинский, воспитанный в Париже поляк, был богат, страстно любил французов, и почти каждый день во время пребывания в Тильзите к Жилинскому и Борису собирались на обеды и завтраки французские офицеры из гвардии и главного французского штаба.

24-го июня вечером, граф Жилинский, сожитель Бориса, устроил для своих знакомых французов ужин. На ужине этом был почетный гость, один адъютант Наполеона, несколько офицеров французской гвардии и молодой мальчик старой аристократической французской фамилии, паж Наполеона. В этот самый день Ростов, пользуясь темнотой, чтобы не быть узнанным, в статском платье, приехал в Тильзит и вошел в квартиру Жилинского и Бориса.

В Ростове, так же как и во всей армии, из которой он приехал, еще далеко не совершился в отношении Наполеона и французов, из врагов сделавшихся друзьями, тот переворот, который произошел в главной квартире и в Борисе. Все еще продолжали в армии испытывать прежнее смешанное чувство злобы, презрения и страха к Бонапарте и французам. Еще недавно Ростов, разговаривая с Платовским казачьим офицером, спорил о том, что ежели бы Наполеон был взят в плен, с ним обратились бы не как с государем, а как с преступником. Еще недавно на дороге, встретившись с французским раненым полковником, Ростов разгорячился, доказывая ему, что не может быть мира между законным государем и преступником-Бонапарте. Поэтому Ростова странно поразил в квартире Бориса вид французских офицеров в тех самых мундирах, на которые он привык совсем иначе смотреть из фланкерской цепи. Как только он увидал высунувшегося из двери французского офицера, это чувство войны, враждебности, которое он всегда испытывал при виде неприятеля, вдруг обхватило его. Он остановился на пороге и по-русски спросил, тут ли живет Друбецкой. Борис, заслышав чужой голос в передней, вышел к нему навстречу. Лицо его в первую минуту, когда он узнал Ростова, выразило досаду.

— Ах, это ты, очень рад, очень рад тебя видеть, — сказал он однако, улыбаясь и подвигаясь к нему. Но Ростов заметил первое его движение.

— Я не во время кажется, — сказал он, — я бы не приехал, но мне дело есть, — сказал он холодно...

— Нет, я только удивляюсь, как ты из полка приехал. — "Dans un moment je suis à vous", [Сейчас я к вашим услугам,] — обратился он на голос звавшего его.

— Я вижу, что я не во время, — повторил Ростов.

Выражение досады уже исчезло на лице Бориса; видимо обдумав и решив, что ему делать, он с особенным спокойствием взял его за обе руки и повел в соседнюю комнату. Глаза Бориса, спокойно и твердо глядевшие на Ростова, были как будто застланы чем-то, как будто какая-то заслонка — синие очки общежития — были надеты на них. Так казалось Ростову.

— Ах, полно пожалуста, можешь ли ты быть не во время, — сказал Борис. — Борис ввел его в комнату, где был накрыт ужин, познакомил с гостями, назвав его и объяснив, что он был не статский, но гусарский офицер, его старый приятель. — Граф Жилинский, le comte N. N., le capitaine S. S., [Граф Н. Н., капитан С. С.] — называл он гостей. Ростов нахмуренно глядел на французов, неохотно раскланивался и молчал.

Жилинский, видимо, не радостно принял это новое русское лицо в свой кружок и ничего не сказал Ростову. Борис, казалось, не замечал происшедшего стеснения от нового лица и с тем же приятным спокойствием и застланностью в глазах, с которыми он встретил Ростова, старался оживить разговор. Один из французов обратился с обыкновенною французскою учтивостью к упорно молчавшему Ростову и сказал ему, что вероятно для того, чтоб увидать императора, он приехал в Тильзит.

— Нет, у меня есть дело, — коротко отвечал Ростов.

Ростов сделался не в духе тотчас же после того, как он заметил неудовольствие на лице Бориса, и, как всегда бывает с людьми, которые не в духе, ему казалось, что все неприязненно смотрят на него и что всем он метает. И действительно он мешал всем и один оставался вне вновь завязавшегося общего разговора. "И зачем он сидит тут?" говорили взгляды, которые бросали на него гости. Он встал и подошел к Борису.

— Однако я тебя стесняю, — сказал он ему тихо, — пойдем, поговорим о деле, и я уйду.

— Да нет, нисколько, — сказал Борис. — А ежели ты устал, пойдем в мою комнату и ложись отдохни.

— И в самом деле...

Они вошли в маленькую комнатку, где спал Борис. Ростов, не садясь, тотчас же с раздражением — как будто Борис был в чем-нибудь виноват перед ним — начал ему рассказывать дело Денисова, спрашивая, хочет ли и может ли он просить о Денисове через своего генерала у государя и через него передать письмо. Когда они остались вдвоем, Ростов в первый раз убедился, что ему неловко было смотреть в глаза Борису. Борис, заложив ногу на ногу и поглаживая левою рукой тонкие пальцы правой руки, слушал Ростова, как слушает генерал доклад подчиненного, то глядя в сторону, то с тою же застланностию во взгляде прямо глядя в глаза Ростову. Ростову всякий раз при этом становилось неловко и он опускал глаза.

— Я слыхал про такого рода дела и знаю, что государь очень строг в этих случаях. Я думаю, надо бы не доводить до его величества. По-моему, лучше бы прямо просить корпусного командира... Но вообще я думаю...

— Так ты ничего не хочешь сделать, так и скажи! — закричал почти Ростов, не глядя в глаза Борису.

Борис улыбнулся:

— Напротив, я сделаю, что могу, только я думал...

В это время в двери послышался голос Жилинского, звавший Бориса.

— Ну, иди, иди, иди... — сказал Ростов и отказавшись от ужина, и оставшись один в маленькой комнатке, он долго ходил в ней взад и вперед, и слушал веселый французский говор из соседней комнаты.