Volume II, Part Two, Chapter XI

It was already growing dark when Prince Andrei and Pierre drove up to the main entrance of the Lysye Gory house. As they approached, Prince Andrei with a smile drew Pierre's attention to a commotion that had arisen at the back porch. A bent old woman with a wallet on her back, and a short man in a black garment with long hair, catching sight of the carriage driving in, rushed back through the gate. Two women ran out after them, and all four, glancing back at the carriage, ran in alarm up onto the back porch.

"Those are Masha's God's folk," said Prince Andrei. "They have taken us for my father. This is the one thing in which she does not obey him: he orders these wanderers driven away, and she takes them in."

"But what are God's folk?" asked Pierre.

Prince Andrei had no time to answer him. The servants came out to meet them, and he asked where the old prince was and whether he was expected soon.

The old prince was still in town, and was expected at any minute.

Prince Andrei led Pierre to his own quarters, which were always kept in perfect order awaiting him in his father's house, and he himself went to the nursery.

"Let us go to my sister," said Prince Andrei, coming back to Pierre. "I have not seen her yet; she is hiding now, sitting with her God's folk. It serves her right — she will be put out of countenance, and you will see God's folk. C'est curieux, ma parole."

— Qu'est ce que c'est que God's folk? — asked Pierre.

"Well, you shall see presently."

Princess Marya was indeed embarrassed and flushed in blotches when they came in to her. In her cozy room, with little lamps burning before the icon-stands, a young boy with a long nose and long hair, in a monk's cassock, sat beside her on the sofa, behind the samovar.

In an armchair nearby sat a shriveled, thin old woman with a meek expression on her childlike face.

— André, pourquoi ne pas m'avoir prévenu? she said with gentle reproach, standing before her wanderers like a hen before her chicks.

— Charmée de vous voir. Je suis très contente de vous voir, she said to Pierre as he kissed her hand. She had known him as a child, and now his friendship with Andrei, his marriage, and above all his kind, simple face disposed her toward him. She looked at him with her beautiful, radiant eyes and seemed to say: "I love you very much, but please do not laugh at mine." After exchanging the first phrases of greeting, they sat down.

"Ah, and Ivanushka is here too," said Prince Andrei, pointing with a smile to the young wanderer.

"André!" said Princess Marya imploringly.

— Il faut que vous sachiez que c'est une femme, Andrei said to Pierre.

— André, au nom de Dieu! repeated Princess Marya.

It was evident that Prince Andrei's mocking attitude toward the wanderers and Princess Marya's useless defense of them were habitual relations, long established between them.

— Mais, ma bonne amie, vous devriez au contraire m'être reconaissante de ce que j'explique à Pierre votre intimité avec ce jeune homme.

— Vraiment? said Pierre, curiously and earnestly (for which Princess Marya was especially grateful to him), peering through his spectacles into the face of Ivanushka, who, realizing that he was being spoken of, looked around at everyone with cunning eyes.

Princess Marya had been quite needlessly embarrassed on her people's account. They were not in the least shy. The old woman, lowering her eyes but glancing sidelong at the newcomers, having turned her cup upside down on the saucer and laid beside it a bitten lump of sugar, sat calmly and motionless in her armchair, waiting to be offered more tea. Ivanushka, sipping from the saucer, looked at the young men from under his brows with sly, womanish eyes.

"Were you in Kiev?" Prince Andrei asked the old woman.

"I was, father," the old woman answered loquaciously. "At Christmas itself I was deemed worthy to commune with the holy ones in the sacred, heavenly mysteries. And now, father, from Kolyazin a great grace has been revealed..."

"And is Ivanushka with you?"

"I go by myself, provider," said Ivanushka, trying to speak in a bass voice. "It was only at Yukhnov that I fell in with Pelageyushka..."

Pelageyushka interrupted her companion; she evidently wished to tell what she had seen.

"At Kolyazin, father, a great grace has been revealed."

"Well, are there new relics?" asked Prince Andrei.

"Enough, Andrei," said Princess Marya. "Don't tell it, Pelageyushka."

"Why... what are you about, mother, why not tell it? I love him. He is kind. Favored by God, he gave me ten rubles, benefactor, I remember it. When I was in Kiev, Kiryusha the holy fool tells me — a true man of God, summer and winter he goes barefoot. Why do you walk, says he, where you do not belong; go to Kolyazin, where the wonder-working icon, our most holy Mother of God, has revealed herself. At those words I took my leave of the holy ones and set off..."

Everyone was silent; only the pilgrim woman spoke in measured tones, drawing in her breath.

"I came, my father, and the people tell me: a great grace has been revealed; from the cheek of our most holy Mother of God myrrh drips..."

"Well, all right, all right, you shall tell it later," said Princess Marya, blushing.

"Allow me to ask her," said Pierre. "Did you see it yourself?" he asked.

"Why, father, I myself was deemed worthy. Such a radiance on the face, like heavenly light, and from the dear Mother's cheek it drips and drips..."

"But this is a deception," said Pierre naively, who had been listening attentively to the pilgrim.

"Ah, father, what are you saying!" said Pelageyushka with horror, turning to Princess Marya for protection.

"They are deceiving the people," he repeated.

"Lord Jesus Christ," said the pilgrim, crossing herself. "Oh, do not say so, father. There was a general who did not believe — he said, 'the monks are deceiving,' and no sooner had he said it than he went blind. And he dreamed that the Mother of the Caves came to him and said, 'Believe in me, and I will heal you.' So he began to beg: take me, take me to her. This I tell you as the very truth, I saw it myself. They brought him, blind, straight to her; he came up, fell down, and says, 'Heal me! I will give you what the Tsar bestowed on me.' I saw it myself, father — the star is set into the icon. Well — he received his sight! It is a sin to speak so. God will punish," she turned instructively to Pierre.

"And how did the star come to be in the icon?" asked Pierre.

"And was the dear Mother promoted to general as well?" said Prince Andrei, smiling.

Pelageyushka suddenly turned pale and clasped her hands.

"Father, father, it is a sin for you, you have a son!" she began, suddenly passing from pallor to a vivid flush.

"Father, what is it you have said — God forgive you." She crossed herself. "Lord, forgive him. Mother, what is this?..." she turned to Princess Marya. She rose and, almost weeping, began to gather up her little bag. She was evidently both frightened and ashamed that she had enjoyed the bounty of a house where such things could be said, and sorry that she must now lose the bounty of this house.

"Come, what is it you want?" said Princess Marya. "Why did you come to me?..."

"No, I am joking, Pelageyushka," said Pierre. "Princesse, ma parole, je n'ai pas voulu l'offenser, I said it only so. Do not think it, I was joking," he said, smiling timidly and wishing to make amends.

Pelageyushka stopped distrustfully, but in Pierre's face there was such sincerity of repentance, and Prince Andrei looked so meekly now at Pelageyushka, now at Pierre, that she gradually grew calm.

Volumen II, Segunda Parte, Capítulo XI

Ya anochecía cuando el príncipe Andrei y Pierre llegaron a la entrada principal de la casa de Lysogorie. Mientras se acercaban, el príncipe Andrei con una sonrisa llamó la atención de Pierre sobre el revuelo producido en el portal trasero. Una anciana encorvada con un zurrón a la espalda y un hombre de baja estatura con hábito negro y cabello largo, al ver entrar el carruaje, salieron corriendo hacia la puerta. Dos mujeres salieron corriendo tras ellos, y los cuatro, mirando hacia el carruaje, entraron asustados corriendo por el portal trasero.

— Son los peregrinos de Masha — dijo el príncipe Andrei. — Nos han tomado por padre. Y esto es lo único en que ella no le obedece: él ordena echar a estos vagabundos, y ella los acoge.

— ¿Y qué son los peregrinos? — preguntó Pierre.

El príncipe Andrei no tuvo tiempo de responderle. Los criados salieron a recibirle y preguntó dónde estaba el viejo príncipe y si se le esperaba pronto.

El viejo príncipe seguía en la ciudad y se le esperaba de un momento a otro.

El príncipe Andrei condujo a Pierre a sus habitaciones, que siempre le esperaban en perfecto orden en la casa de su padre, y él mismo fue al cuarto de los niños.

— Vamos a ver a mi hermana — dijo el príncipe Andrei, al volver junto a Pierre. — Aún no la he visto; ella ahora está escondida, sentada con sus peregrinos. Tiene su merecido; se avergonzará, y tú verás a los peregrinos. C'est curieux, ma parole.

— Qu'est ce que c'est que los peregrinos? — preguntó Pierre.

— Ya lo verás.

La princesa Marya se turbó visiblemente y se ruborizó por manchas cuando entraron. En su acogedora habitación con lámparas ante los iconos, en el sofá, junto al samovar, estaba sentado a su lado un joven de nariz larga y cabello largo, vestido con hábito monástico.

En un sillón próximo estaba sentada una anciana delgada y arrugada, de expresión mansa en su rostro de niña.

— André, pourquoi ne pas m'avoir prévenu? — dijo con manso reproche, plantándose ante sus peregrinos como la gallina ante sus polluelos.

— Charmée de vous voir. Je suis très contente de vous voir, — le dijo a Pierre mientras él le besaba la mano. Le conocía desde niño, y ahora su amistad con Andrei, su difunta esposa y, sobre todo, su rostro bondadoso y sencillo la inclinaban hacia él. Le miraba con sus hermosos ojos radiantes y parecía decirle: «Le quiero mucho, pero por favor no se ría de los míos». Tras intercambiar las primeras frases de saludo, se sentaron.

— ¡Ah, y está Ivanushka! — dijo el príncipe Andrei, señalando con una sonrisa al joven peregrino.

— ¡André! — dijo la princesa Marya suplicante.

— Il faut que vous sachiez que c'est une femme, — le dijo Andrei a Pierre.

— André, au nom de Dieu! — repitió la princesa Marya.

Era evidente que la actitud burlona del príncipe Andrei hacia los peregrinos y la inútil defensa de ellos por parte de la princesa Marya eran relaciones habituales y establecidas entre ellos.

— Mais, ma bonne amie, vous devriez au contraire m'être reconaissante de ce que j'explique à Pierre votre intimité avec ce jeune homme.

— Vraiment? — dijo Pierre con curiosidad y seriedad (por lo que la princesa Marya le estaba especialmente agradecida), mirando a través de las gafas el rostro de Ivanushka, quien, al darse cuenta de que hablaban de él, miró a todos con ojos astutos.

La princesa Marya se había turbado del todo en vano por los suyos. Estos no tenían ningún miedo. La anciana, con los ojos bajos pero mirando de reojo a los que entraban, había puesto la taza boca abajo sobre el platillo y colocado a un lado un terrón de azúcar a medio morder, y estaba sentada tranquila e inmóvil en su sillón, esperando que le ofrecieran más té. Ivanushka, bebiendo del platillo, miraba a los jóvenes por debajo de sus cejas con ojos astutos y femeninos.

— ¿Dónde estuviste, en Kiev? — preguntó el príncipe Andrei a la anciana.

— Estuve, padrecito — respondió la anciana locuazmente —, en las mismas Navidades tuve el honor de comulgar los santos misterios celestiales junto a los santos mártires. Y ahora desde Kolyazin, padrecito, ha brotado una gran gracia...

— ¿Y va contigo Ivanushka?

— Yo voy solo, sostén — dijo Ivanushka, esforzándose por hablar en voz grave. — Solo en Yukhnov nos juntamos con Pelagueyushka...

Pelagueyushka interrumpió a su compañero; evidentemente quería contar lo que había visto.

— En Kolyazin, padrecito, ha brotado una gran gracia.

— ¿Qué, son reliquias nuevas? — preguntó el príncipe Andrei.

— Basta, Andrei — dijo la princesa Marya. — No cuentes, Pelagueyushka.

— ¿Por qué no, madre, por qué no contar? Le quiero. Es bueno. Elegido por Dios, él me dio, bienhechor, diez rublos, lo recuerdo. Como estuve en Kiev y me dice Kiryusha, el loco de Dios — un hombre verdaderamente de Dios, camina descalzo invierno y verano —: «¿Qué andas sin ton ni son? Ve a Kolyazin, allí hay una imagen milagrosa, la santa madrecita Virgen se ha manifestado». Con esas palabras me despedí de los mártires y me puse en camino...

Todos guardaron silencio; solo la peregrina hablaba con voz mesurada, aspirando el aire.

— Llego, padrecito mío, y la gente me dice: una gran gracia se ha manifestado, de la mejilla de la santa madrecita Virgen mana el santo óleo...

— Bueno, bueno, ya lo contarás luego — dijo la princesa Marya, ruborizándose.

— Permítame que le pregunte — dijo Pierre. — ¿Lo viste tú misma? — preguntó.

— ¿Cómo no, padrecito, yo misma lo he visto y honrado. Tal resplandor hay en el santo rostro, como una luz celestial, y de la mejilla de la madrecita así gotea y gotea...

— Pero si eso es un engaño — dijo ingenuamente Pierre, que había estado escuchando atentamente a la peregrina.

— ¡Ay, padrecito, lo que dices! — dijo Pelagueyushka con espanto, volviéndose a la princesa Marya en busca de protección.

— Están engañando al pueblo — repitió.

— ¡Señor Jesucristo! — dijo la peregrina santiguándose. — Oh, no digas eso, padrecito. Así un general no creía, dijo: «Los monjes engañan», y nada más decirlo, se quedó ciego. Y soñó que la Madrecita Pechersk se le aparecía y le decía: «Cree en mí, te sanaré». Y se puso a pedir: «Llevadle, llevadle» a ella. Esto te lo digo con la verdad, yo misma lo vi. Le llevaron ciego, directamente a ella; se acercó, cayó y dice: «¡Sáname! Te daré, dice, lo que me dio el zar». Yo misma lo vi, padrecito: la estrella estaba incrustada en ella. Y, ¿qué quieres?, ¡recobró la vista! Mal está decir eso. Dios castigará — se volvió hacia Pierre en tono admonitorio.

— ¿Cómo fue a parar la estrella al icono? — preguntó Pierre.

— ¿Y han ascendido a nuestra madrecita a general? — dijo el príncipe Andrei sonriendo.

Pelagueyushka palideció de pronto y juntó las manos.

— ¡Padrecito, padrecito, es pecado lo que dices, tienes un hijo! — dijo, pasando de golpe de la palidez al vivo color.

— Padrecito, ¿cómo has podido decir eso? Dios te perdone. — Se persignó. — Señor, perdónale. Madrecita, ¿qué es esto? — se dirigió a la princesa Marya. Se levantó y, casi llorando, empezó a recoger su bolsa. Evidentemente estaba asustada y avergonzada a la vez de haber disfrutado de la hospitalidad en una casa donde podían decir tales cosas, y le daba pena tener que perder ahora esa hospitalidad.

— ¿A qué viene eso? — dijo la princesa Marya. — ¿Para qué has venido a verme?...

— No, Pelagueyushka, estaba bromeando — dijo Pierre. — Princesse, ma parole, je n'ai pas voulu l'offenser, solo fue broma. No pienses, era broma — dijo, sonriendo tímidamente y deseando reparar la ofensa.

Pelagueyushka se detuvo desconfiada, pero en el rostro de Pierre había tal sinceridad de arrepentimiento, y el príncipe Andrei miraba con tanta mansedumbre ora a Pelagueyushka ora a Pierre, que ella se fue calmando poco a poco.

Том II, Часть вторая, Глава XI

Уже смеркалось, когда князь Андрей и Пьер подъехали к главному подъезду Лысогорского дома. В то время как они подъезжали, князь Андрей с улыбкой обратил внимание Пьера на суматоху, происшедшую у заднего крыльца. Согнутая старушка с котомкой на спине, и невысокий мужчина в черном одеянии и с длинными волосами, увидав въезжавшую коляску, бросились бежать назад в ворота. Две женщины выбежали за ними, и все четверо, оглядываясь на коляску, испуганно вбежали на заднее крыльцо.

— Это Машины божьи люди, — сказал князь Андрей. — Они приняли нас за отца. А это единственно, в чем она не повинуется ему: он велит гонять этих странников, а она принимает их.

— Да что такое божьи люди? — спросил Пьер.

Князь Андрей не успел отвечать ему. Слуги вышли навстречу, и он расспрашивал о том, где был старый князь и скоро ли ждут его.

Старый князь был еще в городе, и его ждали каждую минуту.

Князь Андрей провел Пьера на свою половину, всегда в полной исправности ожидавшую его в доме его отца, и сам пошел в детскую.

— Пойдем к сестре, — сказал князь Андрей, возвратившись к Пьеру; — я еще не видал ее, она теперь прячется и сидит с своими божьими людьми. Поделом ей, она сконфузится, а ты увидишь божьих людей. C'est curieux, ma parole. [Это интересно, право.]

— Qu'est ce que c'est que [— Что такое] божьи люди? — спросил Пьер.

— А вот увидишь.

Княжна Марья действительно сконфузилась и покраснела пятнами, когда вошли к ней. В ее уютной комнате с лампадами перед киотами, на диване, за самоваром сидел рядом с ней молодой мальчик с длинным носом и длинными волосами и в монашеской рясе.

На кресле, подле, сидела сморщенная, худая старушка с кротким выражением детского лица.

— André, pourquoi ne pas m'avoir prévenu? [— Андрюша, зачем ты не предупредил меня?] — сказала она с кротким упреком, становясь перед своими странниками, как наседка перед цыплятами.

— Charmée de vous voir. Je suis très contente de vous voir, [— Очень рада вас видеть. Очень рада.] — сказала она Пьеру, в то время, как он целовал ее руку. Она знала его ребенком, и теперь дружба его с Андреем, его с женою, а главное, его доброе, простое лицо расположили ее к нему. Она смотрела на него своими прекрасными, лучистыми глазами и, казалось, говорила: "я вас очень люблю, но пожалуйста не смейтесь над моими". Обменявшись первыми фразами приветствия, они сели.

— А, и Иванушка тут, — сказал князь Андрей, указывая улыбкой на молодого странника.

— André! — умоляюще сказала княжна Марья.

— Il faut que vous sachiez que c'est une femme, [— Ты знаешь, это женщина,] — сказал Андрей Пьеру.

— André, au nom de Dieu! [— Андрюша, ради бога!] — повторила княжна Марья.

Видно было, что насмешливое отношение князя Андрея к странникам и бесполезное заступничество за них княжны Марьи были привычные, установившиеся между ними отношения. —

— Mais, ma bonne amie, — сказал князь Андрей, — vous devriez au contraire m'être reconaissante de ce que j'explique à Pierre votre intimité avec ce jeune homme. [— Но, мой добрый друг, ты бы должна была мне быть благодарна, за то, что я объясняю Пьеру твою интимность с этим молодым человеком.]

— Vraiment? [— Право?] — сказал Пьер любопытно и серьезно (за что особенно ему благодарна была княжна Марья) вглядываясь через очки в лицо Иванушки, который, поняв, что речь шла о нем, хитрыми глазами оглядывал всех.

Княжна Марья совершенно напрасно смутилась за своих. Они нисколько не робели. Старушка, опустив глаза, но искоса поглядывая на вошедших, опрокинув чашку вверх дном на блюдечко и положив подле обкусанный кусочек сахара, спокойно и неподвижно сидела на своем кресле, ожидая, чтоб ей предложили еще чаю. Иванушка, попивая из блюдечка, исподлобья лукавыми, женскими глазами смотрел на молодых людей.

— Где, в Киеве была? — спросил старуху князь Андрей.

— Была, отец, — отвечала словоохотливо старуха, — на самое Рожество удостоилась у угодников сообщиться святых, небесных таин. А теперь из Колязина, отец, благодать великая открылась...

— Что ж, Иванушка с тобой?

— Я сам по себе иду, кормилец, — стараясь говорить басом, сказал Иванушка. — Только в Юхнове с Пелагеюшкой сошлись...

Пелагеюшка перебила своего товарища; ей видно хотелось рассказать то, что она видела.

— В Колязине, отец, великая благодать открылась.

— Что ж, мощи новые? — спросил князь Андрей.

— Полно, Андрей, — сказала княжна Марья. — Не рассказывай, Пелагеюшка.

— Ни... что ты, мать, отчего не рассказывать? Я его люблю. Он добрый. Богом взысканный, он мне, благодетель, 10 рублей дал, я помню. Как была я в Киеве и говорит мне Кирюша, юродивый — истинно божий человек, зиму и лето босой ходит. Что ходить, говорит, не по своему месту, в Колязин иди, там икона чудотворная, матушка пресвятая Богородица открылась. Я с тех слов простилась с угодниками и пошла...

Все молчали, одна странница говорила мерным голосом, втягивая в себя воздух.

— Пришла, отец мой, мне народ и говорит: благодать великая открылась, у матушки пресвятой Богородицы миро из щечки каплет...

— Ну, хорошо, хорошо, после расскажешь, — краснея сказала княжна Марья.

— Позвольте у нее спросить, — сказал Пьер. — Ты сама видела? — спросил он.

— Как же, отец, сама удостоилась. Сияние такое на лике-то, как свет небесный, и из щечки у матушки так и каплет, так и каплет...

— Да ведь это обман, — наивно сказал Пьер, внимательно слушавший странницу.

— Ах, отец, что говоришь! — с ужасом сказала Пелагеюшка, за защитой обращаясь к княжне Марье.

— Это обманывают народ, — повторил он.

— Господи Иисусе Христе, — крестясь сказала странница. Ох, не говори, отец. Так-то один анарал не верил, сказал: "монахи обманывают", да как сказал, так и ослеп. И приснилось ему, что приходит к нему матушка Печерская и говорит: "уверуй мне, я тебя исцелю". Вот и стал проситься: повези да повези меня к ней. Это я тебе истинную правду говорю, сама видела. Привезли его слепого прямо к ней, подошел, упал, говорит: "исцели! отдам тебе, говорит, в чем царь жаловал". Сама видела, отец, звезда в ней так и вделана. Что ж, — прозрел! Грех говорить так. Бог накажет, — поучительно обратилась она к Пьеру.

— Как же звезда то в образе очутилась? — спросил Пьер.

— В генералы и матушку произвели? — сказал князь Андрей улыбаясь.

Пелагеюшка вдруг побледнела и всплеснула руками.

— Отец, отец, грех тебе, у тебя сын! — заговорила она, из бледности вдруг переходя в яркую краску.

— Отец, что ты сказал такое, Бог тебя прости. — Она перекрестилась. — Господи, прости его. Матушка, что ж это?... — обратилась она к княжне Марье. Она встала и чуть не плача стала собирать свою сумочку. Ей, видно, было и страшно, и стыдно, что она пользовалась благодеяниями в доме, где могли говорить это, и жалко, что надо было теперь лишиться благодеяний этого дома.

— Ну что вам за охота? — сказала княжна Марья. — Зачем вы пришли ко мне?...

— Нет, ведь я шучу, Пелагеюшка, — сказал Пьер. — Princesse, ma parole, je n'ai pas voulu l'offenser, [— Княжна, я право, не хотел ее обидеть,] я так только. Ты не думай, я пошутил, — говорил он, робко улыбаясь и желая загладить свою вину.

Пелагеюшка остановилась недоверчиво, но в лице Пьера была такая искренность раскаяния, и князь Андрей так кротко смотрел то на Пелагеюшку, то на Пьера, что она понемногу успокоилась.