Volume II, Part Two, Chapter X

In the evening, Prince Andrey and Pierre got into a carriage and drove to Bald Mountains. Prince Andrey, looking at Pierre, occasionally broke the silence with speeches that proved that he was in a good mood.

He told him, pointing to the fields, about his economic improvements.

Pierre was gloomily silent, answering in monosyllables, and seemed lost in his thoughts.

Pierre thought that Prince Andrey was unhappy, that he was mistaken, that he did not know the true light and that Pierre should come to his aid, enlighten him and raise him up. But as soon as Pierre figured out how and what he would say, he had a presentiment that Prince Andrey would, with one word, with one argument, ruin everything in his teaching, and he was afraid to start, afraid to expose his beloved shrine to the possibility of ridicule.

"No, why do you think," Pierre suddenly began, lowering his head and taking on the appearance of a butting bull, why do you think so? You shouldn't think like that.

"What am I thinking about," asked Prince Andrey with surprise.

— About life, about the purpose of a person. It can't be. I thought the same thing, and it saved me, you know what? Freemasonry No, don't smile. Freemasonry is not a religious, not a ritual sect, as I thought, but Freemasonry is the best, the only expression of the best, eternal sides of humanity. - And he began to explain to Prince Andrey Freemasonry, as he understood it.

He said that Freemasonry is the teaching of Christianity, freed from state and religious shackles; teachings of equality, brotherhood and love.

—Only our holy brotherhood has real meaning in life; "everything else is a dream," said Pierre. "You understand, my friend, that outside of this union everything is full of lies and untruths, and I agree with you that an intelligent and kind person has no choice but to live out his life, like you, trying only not to interfere with others." But assimilate our basic beliefs, join our brotherhood, give yourself to us, let us guide you, and now you will feel, as I did, part of this huge, invisible chain, the beginning of which is hidden in the heavens, said Pierre.

Prince Andrey, silently, looking ahead, listened to the speech of Pierrea. Several times, unable to hear from the noise of the stroller, he asked Pierre the unheard words. By the special sparkle that lit up in the eyes of Prince Andrey, and by his silence, Pierre saw that his words were not in vain, that Prince Andrey would not interrupt him and would not laugh at his words.

They approached a flooded river, which they had to cross by ferry. While the carriage and horses were being installed, they went to the ferry.

Prince Andrey, leaning on the railing, silently looked along the flood glittering from the setting sun.

— Well, what do you think about this? - asked Pierre. - Why are you silent?

—What do I think? I listened to you. "It's all true," said Prince Andrey. "But you say: join our brotherhood, and we will show you the purpose of life and the purpose of man, and the laws that govern the world." Who are we? - People? Why do you know everything? Why am I the only one who doesn't see what you see? You see the kingdom of goodness and truth on earth, but I don't see it.

Pierre interrupted him.

— Do you believe in a future life? - he asked.

— To the future life? - repeated Prince Andrey, but Pierre did not give him time to answer and took this repetition as a denial, especially since he knew the previous atheistic beliefs of Prince Andrey.

—You say that you cannot see the kingdom of goodness and truth on earth. And I have not seen him and he cannot be seen if we look at our life as the end of everything. On earth, it is on this earth (Pierre pointed in the field), there is no truth - everything is lies and evil; but in the world, in the whole world, there is a kingdom of truth, and we are now children of the earth, and forever children of the whole world. Do I not feel in my soul that I am part of this vast, harmonious whole? Don't I feel that in this huge countless number of beings in which the Divinity is manifested - the highest power, as you like - that I will form one link, one step from lower beings to higher ones? If I see, clearly see this staircase that leads from a plant to a person, then why should I assume that this staircase breaks with me, and does not lead further and further? I feel that not only can I not disappear, just as nothing disappears in the world, but that I will always be and always have been. I feel that besides me there are spirits living above me and that there is truth in this world.

"Yes, this is the teaching of Herder," said Prince Andrey, "but it's not that, my soul, that will convince me, but life and death, that's what convinces." What is convincing is that you see a being dear to you, who is connected with you, before whom you were guilty and hoped to justify yourself (Prince Andrey his voice trembled and turned away) and suddenly this creature suffers, suffers and ceases to be... Why? It cannot be that there is no answer! And I believe that he exists... That's what convinces, that's what convinced me," said Prince Andrey.

—Well, yes, well, yes," said Pierre, "isn't that the same thing I'm saying!

— No. I'm only saying that it's not arguments that convince you of the need for a future life, but when you walk in life hand in hand with a person, and suddenly this person disappears there in nowhere, and you yourself stop in front of this abyss and look into it. And I looked...

— Well, then! Do you know that there is there and that there is someone? There is a future life. There is someone - God.

Prince Andrey did not answer. The carriage and horses had long been taken to the other side and had already been laid down, and the sun had already disappeared halfway, and the evening frost covered the puddles near the carriage with stars, and Pierre and Andrey, to the surprise of the footmen, coachmen and carriers, were still standing on the ferry and talking.

—If there is God and there is a future life, then there is truth, there is virtue; and man's highest happiness consists in striving to achieve them. We must live, we must love, we must believe, - said Pierre, - that we do not live now only on this piece of land, but have lived and will live forever there in everything (he pointed to the sky). Prince Andrey stood leaning on the railing of the ferry and, listening to Pierre, without taking his eyes off, looked at the red reflection of the sun on the blue flood. Pierre fell silent. It was completely silent. The ferry had landed long ago, and only the waves of the current hit the bottom of the ferry with a faint sound. It seemed to Prince Andrey that this rinsing of waves to the words Pierre was saying: "truth, believe it."

Prince Andrey sighed, and with a radiant, childish, tender gaze looked into the flushed, enthusiastic, but increasingly timid face of his superior friend, Pierrea.

— Yes, if only it were so! - he said. "However, let's go sit down," added Prince Andrei, and leaving the ferry, he looked at the sky, which Pierre pointed out to him, and for the first time, after Austerlitz, he saw that high, eternal sky that he had seen lying on Austerlitz field, and something that had long fallen asleep, something best that was in it, suddenly woke up joyfully and youthfully in his soul. This feeling disappeared as soon as Prince Andrei entered again into the usual conditions of life, but he knew that this feeling, which he did not know how to develop, lived in him. The meeting with Pierre was for Prince Andrey the era with which, although in appearance it was the same, but in the inner world his new life began.

Volumen II, Segunda Parte, Capítulo X

Esa tarde el príncipe Andrei y Pierre subieron al carruaje y partieron hacia las Colinas Calvas. El príncipe Andrei, mirando a Pierre, interrumpía de cuando en cuando el silencio con palabras que demostraban que estaba de buen humor.

Le fue hablando, señalando los campos, de sus mejoras agrícolas.

Pierre guardaba un sombrío silencio, respondía con monosílabos y parecía absorto en sus pensamientos.

Pierre pensaba que el príncipe Andrei era desdichado, que estaba en un error, que no conocía la verdadera luz y que Pierre debía acudir en su ayuda, iluminarle y levantarle. Pero en cuanto Pierre imaginaba cómo y qué le diría, presagiaba que el príncipe Andrei con una sola palabra, con un solo argumento, echaría por tierra toda su doctrina, y le daba miedo empezar, le daba miedo exponer su querida santidad a la posibilidad del ridículo.

— No, ¿por qué piensa usted...? — comenzó de pronto Pierre, bajando la cabeza y adoptando el aire de un toro que embiste, ¿por qué piensa usted así? No debe pensar de ese modo.

— ¿En qué pienso? — preguntó el príncipe Andrei con sorpresa.

— En la vida, en el destino del hombre. No puede ser. Yo pensaba lo mismo, y me salvó, ¿sabe usted qué? La masonería. No, no sonría. La masonería no es una secta religiosa ni de ritos, como yo también creía, sino que la masonería es la mejor, la única expresión de los mejores y eternos aspectos de la humanidad. — Y comenzó a exponerle al príncipe Andrei la masonería tal como él la entendía.

Dijo que la masonería es la doctrina del cristianismo, liberado de las ataduras estatales y religiosas; la doctrina de la igualdad, la fraternidad y el amor.

— Solo nuestra santa hermandad tiene un sentido verdadero en la vida; todo lo demás es un sueño — decía Pierre. — Comprenda, amigo mío, que fuera de esta unión todo está lleno de mentira y falsedad, y estoy de acuerdo con usted en que a un hombre inteligente y bueno no le queda otra cosa que, como usted, sobrellevar la vida procurando solo no molestar a los demás. Pero asimile nuestras creencias fundamentales, ingrese en nuestra hermandad, déjese guiar, y enseguida se sentirá, como yo me sentí, parte de esa enorme e invisible cadena cuyo comienzo se esconde en los cielos — decía Pierre.

El príncipe Andrei, en silencio, con la vista al frente, escuchaba el discurso de Pierre. Varias veces, al no oír por el ruido del carruaje, preguntó a Pierre las palabras que no había entendido. Por el brillo especial que se encendió en los ojos del príncipe Andrei, y por su silencio, Pierre vio que sus palabras no eran en vano, que el príncipe Andrei no le interrumpiría ni se reiría de sus palabras.

Se acercaron a un río desbordado que debían cruzar en balsa. Mientras embarcaban el carruaje y los caballos, pasaron a la balsa.

El príncipe Andrei, apoyado en la borda, miraba en silencio la extensión brillante bajo el sol poniente.

— ¿Y bien, qué piensa usted de todo esto? — preguntó Pierre. — ¿Por qué calla?

— ¿Qué pienso yo? Te escuchaba. Todo eso es cierto — dijo el príncipe Andrei. — Pero dices: entra en nuestra hermandad, y te mostraremos el fin de la vida y el destino del hombre, y las leyes que rigen el mundo. Pero ¿quiénes somos? Los hombres. ¿Por qué lo sabéis vosotros todo? ¿Por qué solo yo no veo lo que vosotros veis? Vosotros veis en la tierra el reino del bien y de la verdad, y yo no lo veo.

Pierre le interrumpió.

— ¿Cree usted en la vida futura? — preguntó.

— ¿En la vida futura? — repitió el príncipe Andrei, pero Pierre no le dio tiempo de responder y tomó esa repetición como una negación, tanto más cuanto que conocía las anteriores convicciones ateas del príncipe Andrei.

— Dice usted que no puede ver el reino del bien y de la verdad en la tierra. Y yo tampoco lo vi, y no se puede ver si miramos nuestra vida como el fin de todo. En la tierra, precisamente en esta tierra — Pierre señaló el campo —, no hay verdad: todo es mentira y maldad; pero en el mundo, en el mundo entero, hay un reino de verdad, y nosotros somos ahora hijos de la tierra, y para siempre hijos de todo el mundo. ¿Acaso no siento en mi alma que formo parte de ese todo vasto y armonioso? ¿Acaso no siento que en ese inmenso e incontable número de seres en quienes se manifiesta la Divinidad — la fuerza suprema, llámela como quiera —, formaré un eslabón, un peldaño de los seres inferiores a los superiores? Si veo, si veo con claridad esa escalera que conduce de la planta al hombre, ¿por qué he de suponer que esa escalera se rompe conmigo y no sigue adelante y adelante? Siento que no solo no puedo desaparecer, como nada desaparece en el mundo, sino que siempre seré y siempre he sido. Siento que junto a mí, por encima de mí, viven espíritus y que en este mundo hay verdad.

— Sí, esa es la doctrina de Herder — dijo el príncipe Andrei —, pero no es eso, alma mía, lo que me convencerá, sino la vida y la muerte, eso es lo que convence. Lo que convence es cuando ves a un ser querido, ligado a ti, ante el que eras culpable y esperabas justificarte — el príncipe Andrei tembló de voz y se volvió — y de pronto ese ser sufre, padece y deja de existir... ¿Por qué? No puede ser que no haya respuesta. Y yo creo que la hay... Eso es lo que convence, eso es lo que me convenció — dijo el príncipe Andrei.

— ¡Pues sí, pues sí! — decía Pierre. — ¿No digo yo lo mismo?

— No. Solo digo que no son los argumentos los que te convencen de la necesidad de la vida futura, sino cuando caminas por la vida de la mano de una persona y de pronto esa persona desaparece allí en la nada, y tú mismo te detienes ante ese abismo y lo miras. Y yo lo miré...

— ¡Bueno, pues! ¿Sabe usted que hay algo allí y que hay alguien? Allí está la vida futura. Alguien hay: Dios.

El príncipe Andrei no respondió. El carruaje y los caballos hacía rato que habían sido llevados a la otra orilla y ya enganchados, y el sol se había ocultado a medias, y la escarcha de la tarde cubría de estrellas los charcos junto al vado, mientras Pierre y Andrei, con asombro de los lacayos, cocheros y barqueros, seguían aún de pie en la balsa hablando.

— Si hay Dios y hay vida futura, entonces hay verdad, hay virtud; y la mayor felicidad del hombre consiste en esforzarse por alcanzarlas. Hay que vivir, hay que amar, hay que creer — decía Pierre —, que no vivimos solo ahora en este pedazo de tierra, sino que hemos vivido y viviremos eternamente allí en todo — señaló el cielo —. El príncipe Andrei estaba apoyado en la borda de la balsa y, escuchando a Pierre, sin apartar los ojos, miraba el reflejo rojo del sol sobre la extensión azulada. Pierre calló. Estaba en completo silencio. La balsa hacía rato que había atracado, y solo las olas de la corriente golpeaban con un leve sonido el fondo de la balsa. Al príncipe Andrei le parecía que ese batir de olas repetía las palabras de Pierre: «verdad, créelo».

El príncipe Andrei suspiró, y con una mirada radiante, infantil y tierna miró el encendido y entusiasta, aunque cada vez más tímido, rostro de Pierre, su amigo de mayor rango.

— ¡Sí, si así fuera! — dijo. — Bueno, vamos a sentarnos — añadió el príncipe Andrei, y al salir de la balsa miró al cielo que Pierre le había señalado, y por primera vez, después de Austerlitz, vio aquel cielo alto y eterno que había visto tendido en el campo de Austerlitz, y algo que había estado dormido desde hacía mucho, algo mejor que había en él, de pronto se despertó en su alma con alegría y juventud. Ese sentimiento desapareció en cuanto el príncipe Andrei volvió a entrar en las condiciones habituales de la vida, pero él sabía que ese sentimiento, que no sabía cómo desarrollar, vivía en él. El encuentro con Pierre fue para el príncipe Andrei una época con la que, aunque en apariencia todo seguía igual, en su mundo interior comenzaba una vida nueva.

Том II, Часть вторая, Глава X

Вечером князь Андрей и Пьер сели в коляску и поехали в Лысые Горы. Князь Андрей, поглядывая на Пьера, прерывал изредка молчание речами, доказывавшими, что он находился в хорошем расположении духа.

Он говорил ему, указывая на поля, о своих хозяйственных усовершенствованиях.

Пьер мрачно молчал, отвечая односложно, и казался погруженным в свои мысли.

Пьер думал о том, что князь Андрей несчастлив, что он заблуждается, что он не знает истинного света и что Пьер должен притти на помощь ему, просветить и поднять его. Но как только Пьер придумывал, как и чтó он станет говорить, он предчувствовал, что князь Андрей одним словом, одним аргументом уронит всё в его ученьи, и он боялся начать, боялся выставить на возможность осмеяния свою любимую святыню.

— Нет, отчего же вы думаете, — вдруг начал Пьер, опуская голову и принимая вид бодающегося быка, отчего вы так думаете? Вы не должны так думать.

— Про чтó я думаю, — спросил князь Андрей с удивлением.

— Про жизнь, про назначение человека. Это не может быть. Я так же думал, и меня спасло, вы знаете чтó? масонство. Нет, вы не улыбайтесь. Масонство — это не религиозная, не обрядная секта, как и я думал, а масонство есть лучшее, единственное выражение лучших, вечных сторон человечества. — И он начал излагать князю Андрею масонство, как он понимал его.

Он говорил, что масонство есть учение христианства, освободившегося от государственных и религиозных оков; учение равенства, братства и любви.

— Только наше святое братство имеет действительный смысл в жизни; всё остальное есть сон, — говорил Пьер. — Вы поймите, мой друг, что вне этого союза всё исполнено лжи и неправды, и я согласен с вами, что умному и доброму человеку ничего не остается, как только, как вы, доживать свою жизнь, стараясь только не мешать другим. Но усвойте себе наши основные убеждения, вступите в наше братство, дайте нам себя, позвольте руководить собой, и вы сейчас почувствуете себя, как и я почувствовал, частью этой огромной, невидимой цепи, которой начало скрывается в небесах, — говорил Пьер.

Князь Андрей, молча, глядя перед собой, слушал речь Пьера. Несколько раз он, не расслышав от шума коляски, переспрашивал у Пьера нерасслышанные слова. По особенному блеску, загоревшемуся в глазах князя Андрея, и по его молчанию Пьер видел, что слова его не напрасны, что князь Андрей не перебьет его и не будет смеяться над его словами.

Они подъехали к разлившейся реке, которую им надо было переезжать на пароме. Пока устанавливали коляску и лошадей, они прошли на паром.

Князь Андрей, облокотившись о перила, молча смотрел вдоль по блестящему от заходящего солнца разливу.

— Ну, что же вы думаете об этом? — спросил Пьер. — Что же вы молчите?

— Что я думаю? я слушал тебя. Всё это так, — сказал князь Андрей. — Но ты говоришь: вступи в наше братство, и мы тебе укажем цель жизни и назначение человека, и законы, управляющие миром. Да кто же мы? — люди? Отчего же вы всё знаете? Отчего я один не вижу того, чтó вы видите? Вы видите на земле царство добра и правды, а я его не вижу.

Пьер перебил его.

— Верите вы в будущую жизнь? — спросил он.

— В будущую жизнь? — повторил князь Андрей, но Пьер не дал ему времени ответить и принял это повторение за отрицание, тем более, что он знал прежние атеистические убеждения князя Андрея.

— Вы говорите, что не можете видеть царства добра и правды на земле. И я не видал его и его нельзя видеть, ежели смотреть на нашу жизнь как на конец всего. На земле, именно на этой земле (Пьер указал в поле), нет правды — всё ложь и зло; но в мире, во всем мире есть царство правды, и мы теперь дети земли, а вечно дети всего мира. Разве я не чувствую в своей душе, что я составляю часть этого огромного, гармонического целого? Разве я не чувствую, что я в этом огромном бесчисленном количестве существ, в которых проявляется Божество, — высшая сила, как хотите, — что я составлю одно звено, одну ступень от низших существ к высшим? Ежели я вижу, ясно вижу эту лестницу, которая ведет от растения к человеку, то отчего же я предположу, что эта лестница прерывается со мною, а не ведет дальше и дальше? Я чувствую, что я не только не могу исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что я всегда буду и всегда был. Я чувствую, что кроме меня надо мной живут духи и что в этом мире есть правда.

— Да, это учение Гердера, — сказал князь Андрей, — но не то, душа моя, убедит меня, а жизнь и смерть, вот что убеждает. Убеждает то, что видишь дорогое тебе существо, которое связано с тобой, перед которым ты был виноват и надеялся оправдаться (князь Андрей дрогнул голосом и отвернулся) и вдруг это существо страдает, мучается и перестает быть... Зачем? Не может быть, чтоб не было ответа! И я верю, что он есть... Вот что убеждает, вот что убедило меня, — сказал князь Андрей.

— Ну да, ну да, — говорил Пьер, — разве не то же самое и я говорю!

— Нет. Я говорю только, что убеждают в необходимости будущей жизни не доводы, а то, когда идешь в жизни рука об руку с человеком, и вдруг человек этот исчезнет там в нигде, и ты сам останавливаешься перед этою пропастью и заглядываешь туда. И я заглянул...

— Ну, так что ж! Вы знаете, что есть там и что есть кто-то? Там есть — будущая жизнь. Кто-то есть — Бог.

Князь Андрей не отвечал. Коляска и лошади уже давно были выведены на другой берег и уже заложены, и уж солнце скрылось до половины, и вечерний мороз покрывал звездами лужи у перевоза, а Пьер и Андрей, к удивлению лакеев, кучеров и перевозчиков, еще стояли на пароме и говорили.

— Ежели есть Бог и есть будущая жизнь, то есть истина, есть добродетель; и высшее счастье человека состоит в том, чтобы стремиться к достижению их. Надо жить, надо любить, надо верить, — говорил Пьер, — что живем не нынче только на этом клочке земли, а жили и будем жить вечно там во всем (он указал на небо). Князь Андрей стоял, облокотившись на перила парома и, слушая Пьера, не спуская глаз, смотрел на красный отблеск солнца по синеющему разливу. Пьер замолк. Было совершенно тихо. Паром давно пристал, и только волны теченья с слабым звуком ударялись о дно парома. Князю Андрею казалось, что это полосканье волн к словам Пьера приговаривало: "правда, верь этому".

Князь Андрей вздохнул, и лучистым, детским, нежным взглядом взглянул в раскрасневшееся восторженное, но всё робкое перед первенствующим другом, лицо Пьера.

— Да, коли бы это так было! — сказал он. — Однако пойдем садиться, — прибавил князь Андрей, и выходя с парома, он поглядел на небо, на которое указал ему Пьер, и в первый раз, после Аустерлица, он увидал то высокое, вечное небо, которое он видел лежа на Аустерлицком поле, и что-то давно заснувшее, что-то лучшее что было в нем, вдруг радостно и молодо проснулось в его душе. Чувство это исчезло, как скоро князь Андрей вступил опять в привычные условия жизни, но он знал, что это чувство, которое он не умел развить, жило в нем. Свидание с Пьером было для князя Андрея эпохой, с которой началась хотя во внешности и та же самая, но во внутреннем мире его новая жизнь.