Volume II, Part Two, Chapter VI

The war flared up, and its theater approached the Russian borders. Everywhere curses could be heard against the enemy of the human race, Bonaparte; in the villages, militiamen and recruits were gathering, and contradictory news, as always false and therefore variously interpreted, arrived from the theater of war.

The lives of the old Prince Bolkonsky, Prince Andrew, and Princess Mary had changed in many respects since 1805.

In 1806, the old prince was appointed one of the eight commanders-in-chief of the militia appointed at that time throughout Russia. The old prince, despite the weakness of old age, which had become particularly noticeable during the time he believed his son to be dead, did not consider he had the right to refuse a post to which he had been appointed by the Emperor himself, and this newly opened field of activity aroused and strengthened him. He was constantly traveling about the three provinces entrusted to him; he was pedantically exact in the performance of his duties, strict to cruelty with his subordinates, and himself went into the smallest details of the work. Princess Mary had already ceased to take mathematics lessons from her father, and only in the mornings, accompanied by the wet nurse, did she enter her father's study with the little Prince Nikolai (as his grandfather called him) when he was at home. The infant Prince Nikolai lived with his wet nurse and the nurse Savishna in the apartments of the late princess, and Princess Mary spent most of the day in the nursery, replacing the mother, as best she could, for her little nephew. M-lle Bourienne also seemed passionately fond of the boy, and Princess Mary, often denying herself, gave way to her friend the pleasure of nursing the little angel (as she called her nephew) and playing with him.

By the altar of the Bald Hills church there was a chapel over the grave of the little princess, and in the chapel had been placed a marble monument brought from Italy, depicting an angel with outspread wings preparing to rise to heaven. The angel's upper lip was slightly raised, as if it were about to smile, and once Prince Andrew and Princess Mary, leaving the chapel, confessed to one another that it was strange, the face of this angel reminded them of the face of the deceased. But what was still stranger, and what Prince Andrew had not told his sister, was that in the expression which the artist had accidentally given to the angel's face, Prince Andrew read the same words of gentle reproach which he had read then on the face of his dead wife: "Ah, why have you done this to me?..."

Soon after Prince Andrew's return, the old prince separated his son from himself and gave him Bogucharovo, a large estate situated forty versts from Bald Hills. Partly because of the heavy memories associated with Bald Hills, partly because Prince Andrew did not always feel able to bear his father's character, and partly because he needed solitude, Prince Andrew took advantage of Bogucharovo, built there, and spent most of his time in it.

Prince Andrew, after the Austerlitz campaign, firmly resolved never to serve again in the military; and when the war began, and everyone had to serve, he, in order to avoid active service, accepted a post under his father in the collection of the militia. The old prince and his son seemed to have exchanged roles after the campaign of 1805. The old prince, stimulated by activity, expected everything good from the present campaign; Prince Andrew, on the contrary, taking no part in the war and secretly regretting it, saw only the bad.

On the 26th of February 1807, the old prince left for the district. Prince Andrew, as for the most part during his father's absences, remained at Bald Hills. Little Nikolushka had been ill for the fourth day. The coachmen who had driven the old prince returned from town and brought papers and letters to Prince Andrew.

The valet with the letters, not finding the young prince in his study, went to Princess Mary's apartments; but he was not there either. The valet was told that the prince had gone to the nursery.

— If you please, Your Excellency, Petrusha has come with some papers, — said one of the nurse's assistant maids, addressing Prince Andrew, who was sitting on a little child's chair and, with trembling hands and frowning, was dropping medicine from a phial into a wineglass half filled with water.

— What is it? — he said angrily, and carelessly shaking his hand, poured an extra number of drops from the phial into the wineglass. He threw the medicine from the glass onto the floor and again asked for water. The maid handed it to him.

In the room stood a child's cot, two chests, two armchairs, a table, and a child's little table and chair, the one on which Prince Andrew was sitting. The windows were curtained, and on the table burned a single candle, shielded by a bound music book so that the light would not fall on the cot.

— My dear, — said Princess Mary, turning to her brother from the cot by which she stood, — it is better to wait... later...

— Ah, do me a favor, you always talk nonsense, you kept waiting as it is — and here is what you've waited for, — said Prince Andrew in an angry whisper, evidently wishing to prick his sister.

— My dear, really it is better not to wake him, he has fallen asleep, — said the princess in an imploring voice.

Prince Andrew rose and, on tiptoe, went to the cot with the wineglass.

— Or really not wake him? — he said irresolutely.

— As you please — really... I think... but as you please, — said Princess Mary, evidently timid and ashamed that her opinion had triumphed. She pointed out to her brother the maid, who was calling him in a whisper.

It was the second night that both of them had not slept, nursing the boy, who was burning with fever. Throughout these entire twenty-four hours, not trusting their own household doctor and waiting for the one sent for from town, they tried first one, then another remedy. Worn out by sleeplessness and anxious, they shifted their grief onto one another, reproached each other, and quarreled.

— Petrusha with papers from Papa, — whispered the maid. — Prince Andrew went out.

— Well, what is it there! — he said angrily, and having listened to the verbal orders from his father and taken the handed envelopes and his father's letter, he returned to the nursery.

— Well, what? — asked Prince Andrew.

— Still the same, wait for God's sake. Karl Ivanych always says that sleep is more precious than anything, — whispered Princess Mary with a sigh. — Prince Andrew went up to the child and felt him. He was burning.

— Go away with your Karl Ivanych! — He took the wineglass with the drops in it and went up again.

— André, you mustn't! — said Princess Mary.

But he frowned at her angrily and at the same time with suffering, and with the glass bent over the child.

— But I want this, — he said. — Come, I beg you, give it to him.

Princess Mary shrugged her shoulders, but submissively took the glass and, calling the nurse, began to give the medicine. The child screamed and wheezed. Prince Andrew, wincing and holding his head, left the room and sat down on a sofa in the next one.

The letters were all in his hand. He mechanically opened them and began to read. The old prince, on blue paper, in his large, elongated handwriting, using abbreviations here and there, wrote the following:

"Have at this moment received highly joyful news through a courier, if it is not a lie. Bennigsen at Eylau has supposedly gained a complete victory over Buonapartius. In Petersburg everyone is rejoicing, and rewards sent to the army are without end. Although he is a German, — I congratulate him. The Korcheva commander, a certain Khandrikov, I cannot comprehend what he is doing: until now additional men and provisions have not been delivered. Gallop there immediately and say that I will take his head off, so that everything will be ready in a week. About the battle of Preussisch-Eylau I received another letter from Petenka, he took part, — it is all true. When those who shouldn't meddle don't meddle, then even a German beats Buonapartius. They say he is fleeing in great disorder. Mind you gallop without delay to Korcheva and execute this!"

Prince Andrew sighed and broke the seal of another envelope. It was a closely written letter of two sheets from Bilibin. He folded it without reading and again read his father's letter, ending with the words: "gallop to Korcheva and execute this!"

"No, excuse me, I will not go now, until the child recovers," he thought, and going to the door, looked into the nursery. Princess Mary was still standing by the bed and gently rocking the child.

"Yes, what else unpleasant did he write?" recalled Prince Andrew the contents of his father's letter. "Yes. Ours gained a victory over Bonaparte exactly when I am not serving. Yes, yes, he is always making fun of me... well, to his health..." and he began to read the French letter of Bilibin. He read without understanding half of it, read only to stop thinking for a moment of that of which he had exclusively and tormentingly been thinking for too long.

Volumen II, Segunda Parte, Capítulo VI

La guerra estallaba y su teatro se acercaba a las fronteras rusas. Por todas partes se oían maldiciones contra el enemigo del género humano, Bonaparte; en las aldeas se reunían milicianos y reclutas, y del teatro de la guerra llegaban noticias contradictorias, como siempre falsas y por lo tanto interpretadas de diversas maneras.

La vida del viejo príncipe Bolkonsky, del príncipe Andrés y de la princesa María había cambiado en muchos aspectos desde 1805.

En 1806, el viejo príncipe fue nombrado uno de los ocho comandantes en jefe de la milicia designados en ese momento en toda Rusia. El viejo príncipe, a pesar de la debilidad de la vejez, que se había hecho particularmente notable durante el tiempo en que creyó que su hijo estaba muerto, no se consideró con derecho a rechazar un puesto al que había sido designado por el mismísimo emperador, y este campo de actividad recientemente abierto lo estimuló y fortaleció. Viajaba constantemente por las tres provincias que le habían sido confiadas; era pedantemente exacto en el cumplimiento de sus deberes, estricto hasta la crueldad con sus subordinados, y él mismo se encargaba de los detalles más pequeños del trabajo. La princesa María ya había dejado de recibir lecciones de matemáticas de su padre, y sólo por las mañanas, acompañada por el ama de cría, entraba en el despacho de su padre con el pequeño príncipe Nikolai (como lo llamaba su abuelo) cuando éste estaba en casa. El niño de pecho, el príncipe Nikolai, vivía con su ama de cría y la niñera Sávishna en los aposentos de la difunta princesa, y la princesa María pasaba la mayor parte del día en el cuarto de los niños, reemplazando a la madre, como mejor podía, para su pequeño sobrino. M-lle Bourienne también parecía apasionadamente apegada al niño, y la princesa María, a menudo privándose a sí misma, cedía a su amiga el placer de cuidar al pequeño ángel (como llamaba a su sobrino) y jugar con él.

Junto al altar de la iglesia de las Colinas Calvas había una capilla sobre la tumba de la pequeña princesa, y en la capilla se había colocado un monumento de mármol traído de Italia, que representaba a un ángel con las alas extendidas preparándose para subir al cielo. El labio superior del ángel estaba ligeramente levantado, como si estuviera a punto de sonreír, y una vez el príncipe Andrés y la princesa María, al salir de la capilla, se confesaron el uno al otro que era extraño, el rostro de este ángel les recordaba el rostro de la difunta. Pero lo que era aún más extraño, y que el príncipe Andrés no había dicho a su hermana, era que en la expresión que el artista había dado accidentalmente al rostro del ángel, el príncipe Andrés leía las mismas palabras de tierno reproche que había leído entonces en el rostro de su difunta esposa: "¡Ah, por qué me habéis hecho esto!..."

Poco después del regreso del príncipe Andrés, el viejo príncipe separó a su hijo de sí y le dio Boguchárovo, una gran hacienda situada a cuarenta verstas de las Colinas Calvas. En parte debido a los pesados recuerdos asociados con las Colinas Calvas, en parte porque el príncipe Andrés no siempre se sentía capaz de soportar el carácter de su padre, y en parte porque necesitaba soledad, el príncipe Andrés aprovechó Boguchárovo, construyó allí y pasaba la mayor parte de su tiempo en él.

El príncipe Andrés, después de la campaña de Austerlitz, resolvió firmemente no servir nunca más en el ejército; y cuando comenzó la guerra, y todos tuvieron que servir, él, para evitar el servicio activo, aceptó un puesto bajo el mando de su padre en la recolección de la milicia. El viejo príncipe y su hijo parecían haber intercambiado papeles después de la campaña de 1805. El viejo príncipe, estimulado por la actividad, esperaba todo lo bueno de la campaña actual; el príncipe Andrés, por el contrario, sin participar en la guerra y lamentándolo en secreto, sólo veía lo malo.

El 26 de febrero de 1807, el viejo príncipe partió hacia el distrito. El príncipe Andrés, como solía hacer durante las ausencias de su padre, se quedó en las Colinas Calvas. El pequeño Nikolushka había estado enfermo por cuarto día. Los cocheros que habían llevado al viejo príncipe regresaron de la ciudad y trajeron papeles y cartas al príncipe Andrés.

El ayuda de cámara con las cartas, al no encontrar al joven príncipe en su despacho, fue a los aposentos de la princesa María; pero tampoco estaba allí. Le dijeron al ayuda de cámara que el príncipe había ido al cuarto de los niños.

— Si me permite, Su Excelencia, Petrusha ha venido con unos papeles, — dijo una de las sirvientas ayudantes de la niñera, dirigiéndose al príncipe Andrés, que estaba sentado en una sillita de niño y, con manos temblorosas y el ceño fruncido, estaba echando gotas de medicina de un frasco en una copa de vino medio llena de agua.

— ¿Qué pasa? — dijo enojado, y sacudiendo descuidadamente la mano, vertió un número adicional de gotas del frasco en la copa. Tiró la medicina de la copa al suelo y volvió a pedir agua. La sirvienta se la alcanzó.

En la habitación había una cuna de niño, dos baúles, dos sillones, una mesa y una mesita y una sillita de niño, en la que estaba sentado el príncipe Andrés. Las ventanas estaban cerradas con cortinas, y sobre la mesa ardía una sola vela, protegida por un libro de música encuadernado para que la luz no cayera sobre la cuna.

— Mi querido, — dijo la princesa María, dirigiéndose a su hermano desde la cuna junto a la que estaba, — es mejor esperar... después...

— Ah, hazme el favor, siempre dices tonterías, seguiste esperando como están las cosas, y aquí está lo que has esperado, — dijo el príncipe Andrés en un susurro enojado, evidentemente deseando herir a su hermana.

— Mi querido, de verdad es mejor no despertarlo, se ha quedado dormido, — dijo la princesa con voz implorante.

El príncipe Andrés se levantó y, de puntillas, se acercó a la cuna con la copa.

— ¿O de verdad no lo despertamos? — dijo vacilante.

— Como quieras... de verdad... creo... pero como quieras, — dijo la princesa María, evidentemente tímida y avergonzada de que su opinión hubiera triunfado. Señaló a su hermano la sirvienta, que lo llamaba en un susurro.

Era la segunda noche que ambos no habían dormido, cuidando al niño, que ardía de fiebre. Durante todas estas veinticuatro horas, sin confiar en su propio médico de cabecera y esperando al que se había enviado a buscar a la ciudad, intentaron primero un remedio, luego otro. Agotados por el insomnio y ansiosos, descargaban su pena el uno en el otro, se reprochaban mutuamente y se peleaban.

— Petrusha con papeles de papá, — susurró la sirvienta. — El príncipe Andrés salió.

— ¡Bueno, qué hay ahí! — dijo enojado, y habiendo escuchado las órdenes verbales de su padre y tomado los sobres que le entregaban y la carta de su padre, regresó al cuarto de los niños.

— ¿Y bien? — preguntó el príncipe Andrés.

— Sigue igual, espera por el amor de Dios. Karl Ivanych siempre dice que el sueño es más precioso que cualquier cosa, — susurró la princesa María con un suspiro. — El príncipe Andrés se acercó al niño y lo tocó. Estaba ardiendo.

— ¡Vete al diablo con tu Karl Ivanych! — Tomó la copa con las gotas y se acercó de nuevo.

— ¡André, no debes! — dijo la princesa María.

Pero él la miró con el ceño fruncido, enojado y al mismo tiempo con sufrimiento, y con la copa se inclinó sobre el niño.

— Pero yo quiero esto, — dijo. — Vamos, te lo ruego, dáselo.

La princesa María se encogió de hombros, pero tomó sumisamente la copa y, llamando a la niñera, comenzó a darle la medicina. El niño gritó y jadeó. El príncipe Andrés, haciendo una mueca y llevándose las manos a la cabeza, salió de la habitación y se sentó en un sofá en la habitación de al lado.

Tenía todas las cartas en la mano. Las abrió mecánicamente y comenzó a leer. El viejo príncipe, en papel azul, con su letra grande y alargada, usando abreviaturas aquí y allá, escribió lo siguiente:

"He recibido en este momento noticias muy gozosas por medio de un mensajero, si no es mentira. Bennigsen en Eylau supuestamente ha obtenido una victoria completa sobre Buonapartius. En Petersburgo todos se regocijan, y las recompensas enviadas al ejército no tienen fin. Aunque es alemán, — lo felicito. El comandante de Korchova, un tal Khándrikov, no puedo comprender lo que está haciendo: hasta ahora no se han entregado hombres ni provisiones adicionales. Galopa allí inmediatamente y dile que le cortaré la cabeza, para que todo esté listo en una semana. Sobre la batalla de Preussisch-Eylau recibí otra carta de Petyenka, participó, — todo es verdad. Cuando los que no deben entrometerse no se entrometen, entonces incluso un alemán vence a Buonapartius. Dicen que huye en gran desorden. ¡Asegúrate de galopar sin demora a Korchova y ejecuta esto!"

El príncipe Andrés suspiró y rompió el sello de otro sobre. Era una carta de dos hojas estrechamente escrita por Bilíbin. La dobló sin leerla y volvió a leer la carta de su padre, que terminaba con las palabras: "¡galopa a Korchova y ejecuta esto!"

"No, disculpe, no iré ahora, hasta que el niño se recupere," pensó, y yendo a la puerta, miró en el cuarto de los niños. La princesa María seguía de pie junto a la cama y mecía suavemente al niño.

"Sí, ¿qué otra cosa desagradable escribió?" recordó el príncipe Andrés el contenido de la carta de su padre. "Sí. Los nuestros obtuvieron una victoria sobre Bonaparte exactamente cuando yo no estoy sirviendo. Sí, sí, siempre se burla de mí... bueno, a su salud..." y comenzó a leer la carta en francés de Bilíbin. Leyó sin entender la mitad, leyó sólo para dejar de pensar por un momento en aquello en lo que había estado pensando exclusiva y atormentadoramente durante demasiado tiempo.

Том II, Часть вторая, Глава VI

Война разгоралась, и театр ее приближался к русским границам. Всюду слышались проклятия врагу рода человеческого Бонапартию; в деревнях собирались ратники и рекруты, и с театра войны приходили разноречивые известия, как всегда ложные и потому различно перетолковываемые.

Жизнь старого князя Болконского, князя Андрея и княжны Марьи во многом изменилась с 1805 года.

В 1806 году старый князь был определен одним из восьми главнокомандующих по ополчению, назначенных тогда по всей России. Старый князь, несмотря на свою старческую слабость, особенно сделавшуюся заметною в тот период времени, когда он считал своего сына убитым, не счел себя вправе отказаться от должности, в которую был определен самим государем, и эта вновь открывшаяся ему деятельность возбудила и укрепила его. Он постоянно бывал в разъездах по трем вверенным ему губерниям; был до педантизма исполнителен в своих обязанностях, строг до жестокости с своими подчиненными, и сам доходил до малейших подробностей дела. Княжна Марья перестала уже брать у своего отца математические уроки, и только по утрам, сопутствуемая кормилицей, с маленьким князем Николаем (как звал его дед) входила в кабинет отца, когда он был дома. Грудной князь Николай жил с кормилицей и няней Савишной на половине покойной княгини, и княжна Марья большую часть дня проводила в детской, заменяя, как умела, мать маленькому племяннику. M-llе Bourienne тоже, как казалось, страстно любила мальчика, и княжна Марья, часто лишая себя, уступала своей подруге наслаждение нянчить маленького ангела (как называла она племянника) и играть с ним.

У алтаря лысогорской церкви была часовня над могилой маленькой княгини, и в часовне был поставлен привезенный из Италии мраморный памятник, изображавший ангела, расправившего крылья и готовящегося подняться на небо. У ангела была немного приподнята верхняя губа, как будто он сбирался улыбнуться, и однажды князь Андрей и княжна Марья, выходя из часовни, признались друг другу, что странно, лицо этого ангела напоминало им лицо покойницы. Но что было еще страннее и чего князь Андрей не сказал сестре, было то, что в выражении, которое дал случайно художник лицу ангела, князь Андрей читал те же слова кроткой укоризны, которые он прочел тогда на лице своей мертвой жены: "Ах, зачем вы это со мной сделали?..."

Вскоре после возвращения князя Андрея, старый князь отделил сына и дал ему Богучарово, большое имение, находившееся в 40 верстах от Лысых Гор. Частью по причине тяжелых воспоминаний, связанных с Лысыми Горами, частью потому, что не всегда князь Андрей чувствовал себя в силах переносить характер отца, частью и потому, что ему нужно было уединение, князь Андрей воспользовался Богучаровым, строился там и проводил в нем большую часть времени.

Князь Андрей, после Аустерлицкой кампании, твердо решил никогда не служить более в военной службе; и когда началась война, и все должны были служить, он, чтоб отделаться от действительной службы, принял должность под начальством отца по сбору ополчения. Старый князь с сыном как бы переменились ролями после кампании 1805 года. Старый князь, возбужденный деятельностью, ожидал всего хорошего от настоящей кампании; князь Андрей, напротив, не участвуя в войне и в тайне души сожалея о том, видел одно дурное.

26-го февраля 1807 года, старый князь уехал по округу. Князь Андрей, как и большею частью во время отлучек отца, оставался в Лысых Горах. Маленький Николушка был нездоров уже 4-й день. Кучера, возившие старого князя, вернулись из города и привезли бумаги и письма князю Андрею.

Камердинер с письмами, не застав молодого князя в его кабинете, прошел на половину княжны Марьи; но и там его не было. Камердинеру сказали, что князь пошел в детскую.

— Пожалуйте, ваше сиятельство, Петруша с бумагами пришел, — сказала одна из девушек — помощниц няни, обращаясь к князю Андрею, который сидел на маленьком детском стуле и дрожащими руками, хмурясь, кàпал из стклянки лекарство в рюмку, налитую до половины водой.

— Что такое? — сказал он сердито, и неосторожно дрогнув рукой, перелил из стклянки в рюмку лишнее количество капель. Он выплеснул лекарство из рюмки на пол и опять спросил воды. Девушка подала ему.

В комнате стояла детская кроватка, два сундука, два кресла, стол и детские столик и стульчик, тот, на котором сидел князь Андрей. Окна были завешены, и на столе горела одна свеча, заставленная переплетенною нотною книгой, так, чтобы свет не падал на кроватку.

— Мой друг, — обращаясь к брату, сказала княжна Марья от кроватки, у которой она стояла, — лучше подождать... после...

— Ах, сделай милость, ты всё говоришь глупости, ты и так всё дожидалась — вот и дождалась, — сказал князь Андрей озлобленным шопотом, видимо желая уколоть сестру.

— Мой друг, право лучше не будить, он заснул, — умоляющим голосом сказала княжна.

Князь Андрей встал и, на цыпочках, с рюмкой подошел к кроватке.

— Или точно не будить? — сказал он нерешительно.

— Как хочешь — право... я думаю... а как хочешь, — сказала княжна Марья, видимо робея и стыдясь того, что ее мнение восторжествовало. Она указала брату на девушку, шопотом вызывавшую его.

Была вторая ночь, что они оба не спали, ухаживая за горевшим в жару мальчиком. Все сутки эти, не доверяя своему домашнему доктору и ожидая того, за которым было послано в город, они предпринимали то то, то другое средство. Измученные бессонницей и встревоженные, они сваливали друг на друга свое горе, упрекали друг друга и ссорились.

— Петруша с бумагами от папеньки, — прошептала девушка. — Князь Андрей вышел.

— Ну что там! — проговорил он сердито, и выслушав словесные приказания от отца и взяв подаваемые конверты и письмо отца, вернулся в детскую.

— Ну что? — спросил князь Андрей.

— Всё то же, подожди ради Бога. Карл Иваныч всегда говорит, что сон всего дороже, — прошептала со вздохом княжна Марья. — Князь Андрей подошел к ребенку и пощупал его. Он горел.

— Убирайтесь вы с вашим Карлом Иванычем! — Он взял рюмку с накапанными в нее каплями и опять подошел.

— André, не надо! — сказала княжна Марья.

Но он злобно и вместе страдальчески нахмурился на нее и с рюмкой нагнулся к ребенку.

— Но, я хочу этого, — сказал он. — Ну, я прошу тебя, дай ему.

Княжна Марья пожала плечами, но покорно взяла рюмку и, подозвав няньку, стала давать лекарство. Ребенок закричал и захрипел. Князь Андрей, сморщившись, взяв себя за голову, вышел из комнаты и сел в соседней, на диване.

Письма всё были в его руке. Он машинально открыл их и стал читать. Старый князь, на синей бумаге, своим крупным, продолговатым почерком, употребляя кое-где титлы, писал следующее:

"Весьма радостное в сей момент известие получил через курьера, если не вранье. Бенигсен под Эйлау над Буонапартием якобы полную викторию одержал. В Петербурге все ликуют, и наград послано в армию несть конца. Хотя немец, — поздравляю. Корчевский начальник, некий Хандриков, не постигну, что делает: до сих пор не доставлены добавочные люди и провиант. Сейчас скачи туда и скажи, что я с него голову сниму, чтобы через неделю всё было. О Прейсиш-Эйлауском сражении получил еще письмо от Петеньки, он участвовал, — всё правда. Когда не мешают кому мешаться не следует, то и немец побил Буонапартия. Сказывают, бежит весьма расстроен. Смотри ж немедля скачи в Корчеву и исполни!"

Князь Андрей вздохнул и распечатал другой конверт. Это было на двух листочках мелко исписанное письмо от Билибина. Он сложил его не читая и опять прочел письмо отца, кончавшееся словами: "скачи в Корчеву и исполни!"

"Нет, уж извините, теперь не поеду, пока ребенок не оправится", подумал он и, подошедши к двери, заглянул в детскую. Княжна Марья всё стояла у кровати и тихо качала ребенка.

"Да, что бишь еще неприятное он пишет? вспоминал князь Андрей содержание отцовского письма. Да. Победу одержали наши над Бонапартом именно тогда, когда я не служу. Да, да, всё подшучивает надо мной... ну, да на здоровье..." и он стал читать французское письмо Билибина. Он читал не понимая половины, читал только для того, чтобы хоть на минуту перестать думать о том, о чем он слишком долго исключительно и мучительно думал.