Volume II, Part Two, Chapter IV

Pierre's affair with Dolokhov was hushed up and, in spite of the Emperor's severity at that time regarding duels, neither of the antagonists nor their seconds suffered. But the story of the duel, confirmed by Pierre's rupture with his wife, became the talk of society. Pierre, who had been looked upon with patronizing condescension when he was an illegitimate son, who had been flattered and extolled when he was the best match in the Russian Empire, had lost much of his standing in society after his marriage — when young ladies and mothers had nothing more to expect of him — the more so because he neither knew how, nor wished, to court society's favor. Now he alone was blamed for what had happened; they said that he was a stupidly jealous man, subject to the same fits of bloodthirsty frenzy as his father. And when Helene returned to Petersburg after Pierre's departure, she was received by all her acquaintances not only cordially, but with a shade of deference due to her misfortune. When the conversation turned upon her husband, Helene assumed a dignified expression, which, though she did not understand its significance, she had adopted with her characteristic tact. This expression seemed to say that she had resolved to bear her affliction without complaining, and that her husband was a cross sent to her by God. Prince Vasily expressed his opinion more frankly. He would shrug his shoulders when the conversation turned on Pierre and, pointing to his forehead, would say:

"Un cerveau fêlé — je le disais toujours." ["A half-crazy brain — I always said so."]

"I said it beforehand," Anna Pavlovna would say about Pierre, "I said it right then and there, and before anyone else" (she insisted on her priority), "that he was an insane young man, corrupted by the depraved ideas of the age. I said so back when everyone was enraptured by him, when he had just arrived from abroad, and when, you remember, he posed as a sort of Marat one evening at my house. And how did it end? Even then I was against this marriage, and foretold all that has come to pass."

Anna Pavlovna continued to give her soirées on her free days as she used to, such soirées as only she had the gift for arranging — gatherings at which the first order of business was to collect la crême de la véritable bonne société, la fine fleur de l'essence intellectuelle de la société de Pétersbourg [the cream of truly good society, the fine flower of the intellectual essence of Petersburg society], as Anna Pavlovna herself said. In addition to this refined selection of society, Anna Pavlovna's soirées were distinguished by the fact that each time she served her society some new, interesting person, and that nowhere else did the degree of the political thermometer, which marked the mood of the legitimist court society of Petersburg, manifest itself so obviously and firmly.

At the end of 1806, when all the sad details of Napoleon's destruction of the Prussian army at Jena and Auerstedt and the surrender of most of the Prussian fortresses had already been received, when our troops had already entered Prussia and our second war with Napoleon had begun, Anna Pavlovna gathered a soirée at her house. La crême de la véritable bonne société [The cream of truly good society] consisted of the enchanting and unfortunate Helene, abandoned by her husband; of Mortemart; of the enchanting Prince Ippolit, just arrived from Vienna; of two diplomats; of the aunt; of a young man known in the salon simply as d'un homme de beaucoup de mérite [a man of great merit]; of a newly appointed maid of honor with her mother; and of several other less noticeable persons.

The novelty Anna Pavlovna was treating her guests to that evening was Boris Drubetskoy, who had just arrived as a courier from the Prussian army, where he was serving as adjutant to a very important personage.

The degree of the political thermometer indicated to society at this soirée was the following: however much all the European sovereigns and commanders might try to indulge Bonaparte in order to cause me, and us in general, these annoyances and griefs, our opinion of Bonaparte cannot alter. We shall not cease to express our unfeigned way of thinking on that score, and can only say to the Prussian king and others: "So much the worse for you. Tu l'as voulu, George Dandin, [You wanted this, George Dandin [A quote from Molière's play, meaning: You brought it on yourself].] that is all we can say." Such was the reading of the political thermometer at Anna Pavlovna's soirée. When Boris, who was to be presented to the guests, entered the drawing room, almost the whole company was already gathered, and the conversation, guided by Anna Pavlovna, was about our diplomatic relations with Austria and the hope of an alliance with her.

Boris, in an elegant adjutant's uniform, grown more mature, fresh and rosy, entered the drawing room freely and was led, as was customary, to greet the aunt, and then brought back to the general circle.

Anna Pavlovna gave him her dry hand to kiss, introduced him to several persons unknown to him, and whispered a definition of each one to him.

"Le Prince Hyppolite Kouraguine — charmant jeune homme. M-r Kroug chargé d'affaires de Kopenhague — un esprit profond," and simply: "M-r Shittoff un homme de beaucoup de mérite" ["Prince Ippolit Kuragin — a charming young man. Mr. Krug, Copenhagen chargé d'affaires — a profound mind," and simply: "Mr. Shitov — a man of great merit."] regarding the one who bore this title.

Boris, during this time of his service, thanks to the cares of Anna Mikhailovna, his own tastes, and the qualities of his reserved character, had managed to place himself in the most advantageous position in the service. He was an adjutant to a highly important personage, had been sent on a highly important mission to Prussia, and had just returned from there as a courier. He had fully assimilated that unwritten subordination which had so pleased him in Olmutz, according to which an ensign could stand incomparably higher than a general, and according to which, for success in the service, what was needed was not effort, not toil, not bravery, not constancy, but only the ability to handle those who reward service — and he himself was often surprised at his rapid success and at how others could fail to understand this. Following this discovery of his, his whole way of life, all his relations with old acquaintances, all his plans for the future — completely changed. He was not rich, but he spent his last money on dressing better than others; he would sooner have deprived himself of many pleasures than allow himself to ride in a bad carriage or appear in an old uniform on the streets of Petersburg. He cultivated and sought acquaintance only with people who were higher than him, and who could therefore be useful to him. He loved Petersburg and despised Moscow. The memory of the Rostov household and of his childish love for Natasha was unpleasant to him, and he had not been to the Rostovs' once since his departure for the army. In Anna Pavlovna's drawing room, presence in which he considered a major promotion in the service, he now immediately understood his role and let Anna Pavlovna make use of the interest he presented, carefully observing every face and appraising the benefits and possibilities of becoming close to each of them. He sat down in the seat indicated to him beside the beautiful Helene, and listened to the general conversation.

"Vienne trouve les bases du traité proposé tellement hors d'atteinte, qu'on ne saurait y parvenir même par une continuité de succès les plus brillants, et elle mêt en doute les moyens qui pourraient nous les procurer. That is the authentic phrase of the Vienna cabinet," said the Danish chargé d'affaires. ["Vienna finds the bases of the proposed treaty so far out of reach that they could not be attained even by a continuity of the most brilliant successes, and she doubts the means that could procure them for us."]

"C'est le doute qui est flatteur!" ["It is the doubt that is flattering!"] said the man with the profound mind, with a subtle smile.

"Il faut distinguer entre le cabinet de Vienne et l'Empereur d'Autriche," said Mortemart. "L'Empereur d'Autriche n'a jamais pu penser à une chose pareille, ce n'est que le cabinet qui le dit." ["We must distinguish between the Vienna cabinet and the Emperor of Austria. The Emperor of Austria could never have thought such a thing, it is only the cabinet that says it."]

"Eh, mon cher vicomte," Anna Pavlovna intervened, "l'Urope (for some reason she pronounced it l'Urope, as a special refinement of the French language which she could allow herself when speaking with a Frenchman) l'Urope ne sera jamais notre alliée sincère." ["Ah, my dear viscount, Europe will never be our sincere ally."]

After that Anna Pavlovna turned the conversation to the courage and firmness of the Prussian king, in order to draw Boris in.

Boris listened attentively to the person speaking, waiting his turn, but at the same time he managed to look around several times at his neighbor, the beautiful Helene, who with a smile met the eyes of the handsome young adjutant several times.

Very naturally, while speaking of the situation in Prussia, Anna Pavlovna asked Boris to recount his journey to Glogau and the condition in which he found the Prussian army. Boris, without hurrying, in pure and correct French, recounted very many interesting details about the troops, about the court, while carefully avoiding expressing his own opinion about the facts he reported throughout his account. For some time Boris held the general attention, and Anna Pavlovna felt that her treat of a novelty had been received with pleasure by all the guests. Helene showed the most attention of all to Boris's story. She asked him several times about certain details of his journey and seemed very interested in the situation of the Prussian army. As soon as he had finished, she turned to him with her usual smile:

"Il faut absolument que vous veniez me voir," ["You must absolutely come and see me."] she told him in such a tone as if, for certain considerations he could not know, this was absolutely necessary. "Mardi entre les 8 et 9 heures. Vous me ferez grand plaisir." ["Tuesday between 8 and 9 o'clock. You will give me great pleasure."]

Boris promised to fulfill her wish and was about to enter into conversation with her when Anna Pavlovna called him away on the pretext of the aunt, who wished to hear him.

"You know her husband, don't you?" said Anna Pavlovna, closing her eyes and indicating Helene with a sad gesture. "Ah, she is such an unfortunate and charming woman! Do not speak of him in her presence, please do not. It is too painful for her!"

Volumen II, Segunda Parte, Capítulo IV

El asunto de Pierre con Dólojov fue silenciado y, a pesar de la severidad del emperador en aquella época respecto a los duelos, ni los antagonistas ni sus padrinos sufrieron castigo alguno. Pero la historia del duelo, confirmada por la ruptura de Pierre con su esposa, se convirtió en la comidilla de la sociedad. Pierre, al que se había mirado con condescendencia protectora cuando era un hijo ilegítimo, que había sido adulado y ensalzado cuando era el mejor partido del Imperio Ruso, había perdido gran parte de su prestigio en la sociedad tras su matrimonio —cuando las señoritas y las madres ya no tenían nada que esperar de él—, tanto más cuanto que ni sabía ni deseaba cortejar el favor de la sociedad. Ahora sólo a él se le culpaba de lo ocurrido; decían que era un hombre estúpidamente celoso, sujeto a los mismos ataques de frenesí sanguinario que su padre. Y cuando Hélène regresó a Petersburgo tras la partida de Pierre, fue recibida por todos sus conocidos no sólo cordialmente, sino con un matiz de deferencia debido a su desgracia. Cuando la conversación giraba en torno a su marido, Hélène asumía una expresión digna que, aunque ella no comprendía su significado, había adoptado con su tacto característico. Esta expresión parecía decir que estaba resuelta a soportar su aflicción sin quejarse, y que su marido era una cruz que Dios le había enviado. El príncipe Vasili expresaba su opinión con más franqueza. Se encogía de hombros cuando la conversación recaía sobre Pierre y, señalándose la frente, decía:

— Un cerveau fêlé — je le disais toujours. [[Un cerebro a medias, siempre lo dije.]]

— Yo lo dije de antemano —decía Ana Pávlovna sobre Pierre—, lo dije en aquel mismo momento, y antes que nadie (insistía en su prioridad), que era un joven demente, corrompido por las ideas depravadas de la época. Lo dije entonces, cuando todo el mundo estaba extasiado con él, cuando acababa de llegar del extranjero y cuando, si lo recuerdan, se hizo pasar por una especie de Marat una noche en mi casa. ¿Y cómo acabó la cosa? Ya entonces estaba en contra de este matrimonio, y predije todo lo que ha sucedido.

Ana Pávlovna seguía dando sus veladas en sus días libres como solía, veladas como sólo ella tenía el don de organizar, reuniones en las que el primer orden del día era reunir a la crême de la véritable bonne société, la fine fleur de l'essence intellectuelle de la société de Pétersbourg [[la flor y nata de la verdadera buena sociedad, la fina flor de la esencia intelectual de la sociedad petersburguesa]], como decía la propia Ana Pávlovna. Además de esta refinada selección de la sociedad, las veladas de Ana Pávlovna se distinguían por el hecho de que cada vez servía a su sociedad a una persona nueva e interesante, y de que en ningún otro lugar se manifestaba de forma tan evidente y firme el grado del termómetro político, que marcaba el estado de ánimo de la sociedad de la corte legitimista de Petersburgo.

A finales de 1806, cuando ya se habían recibido todos los tristes detalles de la destrucción del ejército prusiano por parte de Napoleón en Jena y Auerstedt y de la rendición de la mayoría de las fortalezas prusianas, cuando nuestras tropas ya habían entrado en Prusia y nuestra segunda guerra con Napoleón había comenzado, Ana Pávlovna reunió una velada en su casa. La crême de la véritable bonne société [[La flor y nata de la verdadera buena sociedad]] estaba formada por la encantadora y desdichada Hélène, abandonada por su marido; por Mortemart; por el encantador príncipe Hipólito, recién llegado de Viena; por dos diplomáticos; por la tía; por un joven conocido en el salón simplemente como d'un homme de beaucoup de mérite [[un hombre de mucho mérito]]; por una dama de honor recién nombrada con su madre; y por otras varias personas menos notables.

La novedad a la que Ana Pávlovna invitaba a sus huéspedes aquella velada era Borís Drubetskói, que acababa de llegar como correo del ejército prusiano, donde servía como ayudante de un personaje muy importante.

El grado del termómetro político que se indicó a la sociedad en aquella velada fue el siguiente: por mucho que todos los soberanos y comandantes europeos traten de ser indulgentes con Bonaparte para causarnos a mí, y a nosotros en general, estas molestias y disgustos, nuestra opinión sobre Bonaparte no puede alterarse. No dejaremos de expresar nuestra forma de pensar sin fingimientos a ese respecto, y sólo podemos decir al rey prusiano y a otros: «Peor para vosotros. Tu l'as voulu, George Dandin, [[Tú lo quisiste, George Dandin (Cita de Molière: tú te lo has buscado).]] eso es todo lo que podemos decir». Tal fue la lectura del termómetro político en la velada de Ana Pávlovna. Cuando Borís, que iba a ser presentado a los invitados, entró en el salón, casi toda la compañía estaba ya reunida, y la conversación, guiada por Ana Pávlovna, versaba sobre nuestras relaciones diplomáticas con Austria y la esperanza de una alianza con ella.

Borís, con un elegante uniforme de ayudante, que se había vuelto más maduro, fresco y sonrosado, entró libremente en el salón y fue conducido, como era costumbre, a saludar a la tía, y luego devuelto al círculo general.

Ana Pávlovna le dio a besar su mano seca, se lo presentó a varias personas desconocidas para él y le susurró una definición de cada una de ellas.

— Le Prince Hyppolite Kouraguine — charmant jeune homme. M-r Kroug chargé d'affaires de Kopenhague — un esprit profond, —y simplemente:— M-r Shittoff un homme de beaucoup de mérite [[El príncipe Hipólito Kuraguin, un joven encantador. El señor Krug, encargado de negocios de Copenhague, una mente profunda. —El señor Shitov, un hombre de mucho mérito.]] —respecto al que ostentaba este título.

Borís, durante aquel tiempo de servicio, gracias a los cuidados de Ana Mijaílovna, a sus propios gustos y a las cualidades de su carácter reservado, había logrado colocarse en la posición más ventajosa del servicio. Era ayudante de un personaje muy importante, había sido enviado en una misión sumamente importante a Prusia, y acababa de regresar de allí como correo. Había asimilado plenamente aquella subordinación no escrita que tanto le había agradado en Olmütz, según la cual un alférez podía estar incomparablemente más alto que un general, y según la cual, para tener éxito en el servicio, no hacían falta el esfuerzo, el trabajo, la valentía o la constancia, sino sólo la habilidad para manejar a los que premian el servicio; y él mismo se sorprendía a menudo de su rápido éxito y de cómo los demás no lo comprendían. Tras este descubrimiento suyo, todo su modo de vida, todas sus relaciones con viejos conocidos, todos sus planes para el futuro, cambiaron por completo. No era rico, pero gastaba su último dinero en vestirse mejor que los demás; antes se habría privado de muchos placeres que permitir ir en un mal carruaje o aparecer con un viejo uniforme por las calles de Petersburgo. Cultivaba y buscaba relacionarse sólo con personas que fueran superiores a él, y que por tanto pudieran serle útiles. Amaba Petersburgo y despreciaba Moscú. El recuerdo de la familia Rostov y de su amor infantil por Natasha le resultaba desagradable, y no había ido a casa de los Rostov ni una sola vez desde su partida al ejército. En el salón de Ana Pávlovna, cuya presencia consideraba un importante ascenso en el servicio, comprendió ahora inmediatamente su papel y dejó que Ana Pávlovna se sirviera del interés que él presentaba, observando cuidadosamente cada rostro y valorando los beneficios y las posibilidades de intimar con cada uno de ellos. Se sentó en el asiento que le indicaron junto a la bella Hélène, y escuchó la conversación general.

— Vienne trouve les bases du traité proposé tellement hors d'atteinte, qu'on ne saurait y parvenir même par une continuité de succès les plus brillants, et elle mêt en doute les moyens qui pourraient nous les procurer. Ésa es la frase auténtica del gabinete de Viena —dijo el chargé d'affaires danés. [[«Viena encuentra las bases del tratado propuesto tan fuera de su alcance que no podrían alcanzarse ni siquiera con una continuidad de los éxitos más brillantes, y duda de los medios que podrían procurárnoslas.»]]

— C'est le doute qui est flatteur! [[¡Es la duda lo que resulta halagador!]] —dijo el hombre de mente profunda, con una sutil sonrisa.

— Il faut distinguer entre le cabinet de Vienne et l'Empereur d'Autriche, —dijo Mortemart—. L'Empereur d'Autriche n'a jamais pu penser à une chose pareille, ce n'est que le cabinet qui le dit. [[«Hay que distinguir entre el gabinete de Viena y el emperador de Austria. El emperador de Austria nunca podría haber pensado semejante cosa, es sólo el gabinete el que lo dice.»]]

— Eh, mon cher vicomte, —intervino Ana Pávlovna—, l'Urope (por alguna razón lo pronunciaba l'Urope, como un refinamiento especial del idioma francés que podía permitirse al hablar con un francés) l'Urope ne sera jamais notre alliée sincère. [[Ah, mi querido vizconde, Europa nunca será nuestro aliado sincero.]]

A continuación, Ana Pávlovna desvió la conversación hacia el valor y la firmeza del rey prusiano, con el fin de atraer a Borís.

Borís escuchaba atentamente a la persona que hablaba, esperando su turno, pero al mismo tiempo se las arregló para mirar alrededor varias veces a su vecina, la bella Hélène, que con una sonrisa se encontró con los ojos del apuesto joven ayudante en varias ocasiones.

Muy naturalmente, al hablar de la situación en Prusia, Ana Pávlovna pidió a Borís que relatara su viaje a Glogau y el estado en que había encontrado al ejército prusiano. Borís, sin apresurarse, en un francés puro y correcto, relató muchísimos detalles interesantes sobre las tropas, sobre la corte, cuidando en todo momento de no expresar su propia opinión sobre los hechos que relataba a lo largo de su relato. Durante algún tiempo Borís acaparó la atención general, y Ana Pávlovna sintió que su obsequio de una novedad había sido recibido con agrado por todos los invitados. Hélène fue quien prestó más atención al relato de Borís. Le preguntó varias veces sobre ciertos detalles de su viaje y parecía muy interesada en la situación del ejército prusiano. En cuanto hubo terminado, se dirigió a él con su habitual sonrisa:

— Il faut absolument que vous veniez me voir, [[Es absolutamente necesario que venga a verme.]] —le dijo en un tono como si, por ciertas consideraciones que él no podía conocer, aquello fuera absolutamente necesario—. Mardi entre les 8 et 9 heures. Vous me ferez grand plaisir. [[El martes entre las 8 y las 9. Me causará usted un gran placer.]]

Borís prometió cumplir su deseo y se disponía a entablar conversación con ella cuando Ana Pávlovna le llamó con el pretexto de que la tía deseaba escucharle.

— Conoce a su marido, ¿verdad? —dijo Ana Pávlovna, cerrando los ojos y señalando a Hélène con un gesto de tristeza—. ¡Ah, es una mujer tan desgraciada y encantadora! No le hable de él en su presencia, por favor, no lo haga. ¡Es demasiado doloroso para ella!

Том II, Часть вторая, Глава IV

Дело Пьера с Долоховым было замято, и, несмотря на тогдашнюю строгость государя в отношении дуэлей, ни оба противника, ни их секунданты не пострадали. Но история дуэли, подтвержденная разрывом Пьера с женой, разгласилась в обществе. Пьер, на которого смотрели снисходительно, покровительственно, когда он был незаконным сыном, которого ласкали и прославляли, когда он был лучшим женихом Российской империи, после своей женитьбы, когда невестам и матерям нечего было ожидать от него, сильно потерял во мнении общества, тем более, что он не умел и не желал заискивать общественного благоволения. Теперь его одного обвиняли в происшедшем, говорили, что он бестолковый ревнивец, подверженный таким же припадкам кровожадного бешенства, как и его отец. И когда, после отъезда Пьера, Элен вернулась в Петербург, она была не только радушно, но с оттенком почтительности, относившейся к ее несчастию, принята всеми своими знакомыми. Когда разговор заходил о ее муже, Элен принимала достойное выражение, которое она — хотя и не понимая его значения — по свойственному ей такту, усвоила себе. Выражение это говорило, что она решилась, не жалуясь, переносить свое несчастие, и что ее муж есть крест, посланный ей от Бога. Князь Василий откровеннее высказывал свое мнение. Он пожимал плечами, когда разговор заходил о Пьере, и, указывая на лоб, говорил:

— Un cerveau fêlé — je le disais toujours. [— Полусумасшедший — я всегда это говорил.]

— Я вперед сказала, — говорила Анна Павловна о Пьере, — я тогда же сейчас сказала, и прежде всех (она настаивала на своем первенстве), что это безумный молодой человек, испорченный развратными идеями века. Я тогда еще сказала это, когда все восхищались им и он только что приехал из-за границы, и помните, у меня как-то вечером представлял из себя какого-то Марата. Чем же кончилось? Я тогда еще не желала этой свадьбы и предсказала всё, что случится.

Анна Павловна по прежнему давала у себя в свободные дни такие вечера, как и прежде, и такие, какие она одна имела дар устраивать, вечера, на которых собиралась, во-первых, 1а crême de la véritable bonne société, la fine fleur de l'essence intellectuelle de la société de Pétersbourg, [сливки настоящего хорошего общества, цвет интеллектуальной эссенции петербургского общества,] как говорила сама Анна Павловна. Кроме этого утонченного выбора общества, вечера Анны Павловны отличались еще тем, что всякий раз на своем вечере Анна Павловна подавала своему обществу какое-нибудь новое, интересное лицо, и что нигде, как на этих вечерах, не высказывался так очевидно и твердо градус политического термометра, на котором стояло настроение придворного легитимистского петербургского общества.

В конце 1806 года, когда получены были уже все печальные подробности об уничтожении Наполеоном прусской армии под Иеной и Ауерштетом и о сдаче большей части прусских крепостей, когда войска наши уж вступили в Пруссию, и началась наша вторая война с Наполеоном, Анна Павловна собрала у себя вечер. La crême de la véritable bonne société [Сливки настоящего хорошего общества] состояла из обворожительной и несчастной, покинутой мужем, Элен, из Mortemart'a, обворожительного князя Ипполита, только что приехавшего из Вены, двух дипломатов, тетушки, одного молодого человека, пользовавшегося в гостиной наименованием просто d'un homme de beaucoup de mérite, [человека с большими достоинствами,] одной вновь пожалованной фрейлины с матерью и некоторых других менее заметных особ.

Лицо, которым как новинкой угащивала в этот вечер Анна Павловна своих гостей, был Борис Друбецкой, только что приехавший курьером из прусской армии и находившийся адъютантом у очень важного лица.

Градус политического термометра, указанный на этом вечере обществу, был следующий: сколько бы все европейские государи и полководцы ни старались потворствовать Бонапартию, для того чтобы сделать мне и вообще нам эти неприятности и огорчения, мнение наше на счет Бонапартия не может измениться. Мы не перестанем высказывать свой непритворный на этот счет образ мыслей, и можем сказать только прусскому королю и другим: "тем хуже для вас. Tu l'as voulu, George Dandin, [[Ты этого хотел, Жорж Дандэн,]] вот всё, что мы можем сказать". Вот что указывал политический термометр на вечере Анны Павловны. Когда Борис, который должен был быть поднесен гостям, вошел в гостиную, уже почти всё общество было в сборе, и разговор, руководимый Анной Павловной, шел о наших дипломатических сношениях с Австрией и о надежде на союз с нею.

Борис в щегольском, адъютантском мундире, возмужавший, свежий и румяный, свободно вошел в гостиную и был отведен, как следовало, для приветствия к тетушке и снова присоединен к общему кружку.

Анна Павловна дала поцеловать ему свою сухую руку, познакомила его с некоторыми незнакомыми ему лицами и каждого шопотом определила ему.

— Le Prince Hyppolite Kouraguine — charmant jeune homme. M-r Kroug chargé d'affaires de Kopenhague — un esprit profond, и просто: M-r Shittoff un homme de beaucoup de mérite [— Князь Ипполит Курагин, милый молодой человек. Господин Круг, Копенгагенский поверенный в делах, глубокий ум... и просто: господин Шитов, человек с большими достоинствами.] про того, который носил это наименование.

Борис за это время своей службы, благодаря заботам Анны Михайловны, собственным вкусам и свойствам своего сдержанного характера, успел поставить себя в самое выгодное положение по службе. Он находился адъютантом при весьма важном лице, имел весьма важное поручение в Пруссию и только что возвратился оттуда курьером. Он вполне усвоил себе ту понравившуюся ему в Ольмюце неписанную субординацию, по которой прапорщик мог стоять без сравнения выше генерала, и по которой, для успеха на службе, были нужны не усилия, не труды, не храбрость, не постоянство, а нужно было только уменье обращаться с теми, которые вознаграждают за службу, — и он часто сам удивлялся своим быстрым успехам и тому, как другие могли не понимать этого. Вследствие этого открытия его, весь образ жизни его, все отношения с прежними знакомыми, все его планы на будущее — совершенно изменились. Он был не богат, но последние свои деньги он употреблял на то, чтобы быть одетым лучше других; он скорее лишил бы себя многих удовольствий, чем позволил бы себе ехать в дурном экипаже или показаться в старом мундире на улицах Петербурга. Сближался он и искал знакомств только с людьми, которые были выше его, и потому могли быть ему полезны. Он любил Петербург и презирал Москву. Воспоминание о доме Ростовых и о его детской любви к Наташе — было ему неприятно, и он с самого отъезда в армию ни разу не был у Ростовых. В гостиной Анны Павловны, в которой присутствовать он считал за важное повышение по службе, он теперь тотчас же понял свою роль и предоставил Анне Павловне воспользоваться тем интересом, который в нем заключался, внимательно наблюдая каждое лицо и оценивая выгоды и возможности сближения с каждым из них. Он сел на указанное ему место возле красивой Элен, и вслушивался в общий разговор.

— "Vienne trouve les bases du traité proposé tellement hors d'atteinte, qu'on ne saurait y parvenir même par une continuité de succès les plus brillants, et elle mêt en doute les moyens qui pourraient nous les procurer". C'est la phrase authentique du cabinet de Vienne, — говорил датский chargé d'affaires. [— "Вена находит основания предлагаемого договора до такой степени вне возможного, что достигнуть их можно только рядом самых блестящих успехов: и она сомневается в средствах, которые могут их нам доставить". Это подлинная фраза венского кабинета, — говорил датский поверенный в делах.]

— C'est le doute qui est flatteur! — сказал l'homme à l'esprit profond, [— Лестно сомнение! — сказал глубокий ум,] с тонкою улыбкой.

— Il faut distinguer entre le cabinet de Vienne et l'Empereur d'Autriche, — сказал Mortemart. — L'Empereur d'Autriche n'a jamais pu penser à une chose pareille, ce n'est que le cabinet qui le dit. [— Необходимо различать венский кабинет и австрийского императора,— сказал Мортемар. Император австрийский никогда не мог этого думать, это говорит только кабинет.]

— Eh, mon cher vicomte, — вмешалась Анна Павловна, — l'Urope (она почему то выговаривала l'Urope, как особенную тонкость французского языка, которую она могла себе позволить, говоря с французом) l'Urope ne sera jamais notre alliée sincère. [— Ах, мой милый виконт, Европа никогда не будет нашею искреннею союзницей.]

Вслед за этим Анна Павловна навела разговор на мужество и твердость прусского короля с тем, чтобы ввести в дело Бориса.

Борис внимательно слушал того, кто говорит, ожидая своего череда, но вместе с тем успевал несколько раз оглядываться на свою соседку, красавицу Элен, которая с улыбкой несколько раз встретилась глазами с красивым молодым адъютантом.

Весьма естественно, говоря о положении Пруссии, Анна Павловна попросила Бориса рассказать свое путешествие в Глогау и положение, в котором он нашел прусское войско. Борис, не торопясь, чистым и правильным французским языком, рассказал весьма много интересных подробностей о войсках, о дворе, во всё время своего рассказа старательно избегая заявления своего мнения насчет тех фактов, которые он передавал. На несколько времени Борис завладел общим вниманием, и Анна Павловна чувствовала, что ее угощенье новинкой было принято с удовольствием всеми гостями. Более вcех внимания к рассказу Бориса выказала Элен. Она несколько раз спрашивала его о некоторых подробностях его поездки и, казалось, весьма была заинтересована положением прусской армии. Как только он кончил, она с своею обычною улыбкой обратилась к нему:

— Il faut absolument que vous veniez me voir, [— Непременно нужно, чтобы вы приехали повидаться со мной,] — сказала она ему таким тоном, как будто по некоторым соображениям, которые он не мог знать, это было совершенно необходимо. — Mardi entre les 8 et 9 heures. Vous me ferez grand plaisir. [— Во вторник, между 8-ью и 9-ью часами. Вы мне сделаете большое удовольствие.]

Борис обещал исполнить ее желание и хотел вступить с ней в разговор, когда Анна Павловна отозвала его под предлогом тетушки, которая желала его слышать.

— Вы ведь знаете ее мужа? — сказала Анна Павловна, закрыв глаза и грустным жестом указывая на Элен. — Ах, это такая несчастная и прелестная женщина! Не говорите при ней о нем, пожалуста не говорите. Ей слишком тяжело!