Volume II, Part Two, Chapter III

The day after his reception into the lodge, Pierre sat at home, reading a book and trying to fathom the meaning of the square, representing God on one of its sides, the moral on the second, the physical on the third, and the mixed on the fourth. Every now and then he tore himself away from the book and the square and in his imagination formed a new plan of life for himself. Yesterday at the lodge they had told him that the rumor of the duel had reached the Emperor's ears, and that it would be more prudent for Pierre to leave Petersburg. Pierre supposed he would go to his southern estates and occupy himself with his peasants there. He was joyfully pondering this new life when unexpectedly Prince Vasily entered the room.

"My friend, what have you done in Moscow? Why have you quarreled with Lelya, mon cher? [[my dear?]] You are laboring under a delusion," said Prince Vasily, entering the room. "I have learned everything, I can tell you for certain that Helene is as innocent before you as Christ was before the Jews."

Pierre wanted to answer, but he interrupted him.

"And why did you not apply directly and simply to me, as a friend? I know everything, I understand everything," he said, "you have behaved as becomes a man who values his honor; perhaps too hastily, but of this we will not judge. Only remember one thing: in what a position you place her and me in the eyes of the whole society, and even of the court," he added, lowering his voice. "She lives in Moscow, you are here. Remember, my dear," he pulled him down by the arm, "this is merely a misunderstanding; you yourself feel it, I think. Let us write a letter together at once, and she will come here, everything will be explained, or else I tell you, you may very easily suffer, my dear."

Prince Vasily gave Pierre an impressive look.

"I know from good sources that the Dowager Empress is taking a lively interest in this whole affair. You know, she is very gracious to Helene."

Several times Pierre was about to speak, but on the one hand Prince Vasily would not let him get a word in, and on the other Pierre himself was afraid to begin speaking in that tone of decisive refusal and disagreement in which he had firmly resolved to answer his father-in-law. Besides, the words of the Masonic statutes: "be affectionate and affable" came to his mind. He frowned, blushed, rose and sat down again, working upon himself in the hardest task for him in life — to say an unpleasant thing to a man's face, to say what this man did not expect, whoever he might be. He was so accustomed to submitting to that tone of careless self-assurance of Prince Vasily's that even now he felt that he would not be able to resist it; but he felt that on what he should say now his whole future fate depended: whether he would go along the old, former road, or along that new one which had been so attractively pointed out to him by the Masons, and on which he firmly believed he would find regeneration to a new life.

"Well, my dear," Prince Vasily said jokingly, "just tell me: 'yes,' and I will write to her myself, and we will kill the fatted calf." But before Prince Vasily had time to finish his joke, Pierre, with a fury in his face which recalled his father, without looking his interlocutor in the eyes, spoke in a whisper:

"Prince, I did not ask you to come to me, go, please, go!" He jumped up and opened the door for him. "Go!" he repeated, not believing himself and rejoicing at the expression of confusion and fear that appeared on Prince Vasily's face.

"What is the matter with you? Are you ill?"

"Go!" the trembling voice repeated once more. And Prince Vasily had to drive away without receiving any explanation.

A week later Pierre, having taken leave of his new friends the Masons and left them large sums for alms, departed for his estates. His new brothers gave him letters to Kyiv and Odessa, to the Masons there, and promised to write to him and guide him in his new activity.

Volumen II, Segunda Parte, Capítulo III

Al día siguiente de su recepción en la logia, Pierre se sentó en casa a leer un libro y a tratar de desentrañar el significado del cuadrado, que representaba a Dios en uno de sus lados, lo moral en el segundo, lo físico en el tercero y lo mixto en el cuarto. De vez en cuando se apartaba del libro y de la escuadra y en su imaginación se formaba un nuevo plan de vida. Ayer en la logia le habían dicho que el rumor del duelo había llegado a oídos del Emperador, y que sería más prudente que Pierre abandonara Petersburgo. Pierre supuso que iría a sus fincas del sur y allí se ocuparía de sus campesinos. Estaba meditando alegremente sobre esta nueva vida cuando, de forma inesperada, el príncipe Vasili entró en la habitación.

— Amigo mío, ¿qué has hecho en Moscú? ¿Por qué te has peleado con Lelya, mon cher? [[¿mi querido?]] Estás sufriendo un engaño —dijo el príncipe Vasili, al entrar en la habitación—. Me he enterado de todo, puedo decirte con certeza que Hélène es tan inocente ante ti como Cristo lo fue ante los judíos.

Pierre quiso contestar, pero él le interrumpió.

— ¿Y por qué no acudiste directa y simplemente a mí, como a un amigo? Lo sé todo, lo comprendo todo —dijo—, te has comportado como corresponde a un hombre que valora su honor; tal vez con demasiada precipitación, pero de eso no juzgaremos. Sólo recuerda una cosa: en qué posición nos pones a ella y a mí a los ojos de toda la sociedad, e incluso de la corte —añadió bajando la voz—. Ella vive en Moscú, tú estás aquí. Recuerda, querido mío —le tiró del brazo hacia abajo—, que esto no es más que un malentendido; tú mismo lo sientes, creo. Escribamos ahora mismo una carta juntos, y ella vendrá aquí, se lo explicaremos todo, o si no, te lo digo, puedes sufrir muy fácilmente, querido.

El príncipe Vasili dirigió a Pierre una mirada impresionante.

— Sé de buena tinta que la emperatriz viuda está muy interesada en todo este asunto. Ya sabes, es muy amable con Hélène.

Varias veces Pierre estuvo a punto de hablar, pero por un lado el príncipe Vasili no le dejaba meter baza, y por otro el propio Pierre tenía miedo de empezar a hablar en aquel tono de rechazo y desacuerdo decisivos en el que había resuelto firmemente contestar a su suegro. Además, le vinieron a la mente las palabras de los estatutos masónicos: «sé afectuoso y afable». Frunció el ceño, se sonrojó, se levantó y volvió a sentarse, esforzándose en la tarea más dura para él en la vida: decirle a la cara a un hombre una cosa desagradable, decirle lo que ese hombre no esperaba, fuera quien fuera. Estaba tan acostumbrado a someterse a aquel tono de descuidada seguridad en sí mismo del príncipe Vasili que incluso ahora sentía que no podría resistirse a él; pero sentía que de lo que dijera ahora dependía todo su destino futuro: si iría por el viejo, antiguo camino, o por ese nuevo que tan atractivamente le habían señalado los masones, y en el que creía firmemente que encontraría la regeneración a una nueva vida.

— Bueno, mi querido —dijo el príncipe Vasili en tono de broma—, sólo tienes que decirme: «sí», y le escribiré yo mismo, y mataremos el ternero cebado. —Pero antes de que el príncipe Vasili tuviera tiempo de terminar su broma, Pierre, con una furia en el rostro que recordaba a su padre, sin mirar a los ojos a su interlocutor, habló en un susurro:

— Príncipe, no le he pedido que venga a verme, váyase, por favor, ¡váyase! —Se levantó de un salto y le abrió la puerta. —¡Váyase! —repitió, sin creerse a sí mismo y regocijándose ante la expresión de confusión y miedo que apareció en el rostro del príncipe Vasili.

— ¿Qué te pasa? ¿Estás enfermo?

— ¡Váyase! —repitió una vez más la voz temblorosa. Y el príncipe Vasili tuvo que marcharse sin recibir ninguna explicación.

Una semana más tarde, Pierre, tras despedirse de sus nuevos amigos los masones y dejarles grandes sumas para limosnas, partió hacia sus fincas. Sus nuevos hermanos le dieron cartas para Kiev y Odesa, dirigidas a los masones de allí, y le prometieron escribirle y guiarle en su nueva actividad.

Том II, Часть вторая, Глава III

На другой день после приема в ложу, Пьер сидел дома, читая книгу и стараясь вникнуть в значение квадрата, изображавшего одной своею стороною Бога, другою нравственное, третьею физическое и четвертою смешанное. Изредка он отрывался от книги и квадрата и в воображении своем составлял себе новый план жизни. Вчера в ложе ему сказали, что до сведения государя дошел слух о дуэли, и что Пьеру благоразумнее бы было удалиться из Петербурга. Пьер предполагал ехать в свои южные имения и заняться там своими крестьянами. Он радостно обдумывал эту новую жизнь, когда неожиданно в комнату вошел князь Василий.

— Мой друг, что ты наделал в Москве? За что ты поссорился с Лёлей, mon cher? [Мой милый?] Ты в заблуждении, — сказал князь Василий, входя в комнату. — Я всё узнал, я могу тебе сказать верно, что Элен невинна перед тобой, как Христос перед жидами.

Пьер хотел отвечать, но он перебил его. —

— И зачем ты не обратился прямо и просто ко мне, как к другу? Я всё знаю, я всё понимаю, — сказал он, — ты вел себя, как прилично человеку, дорожащему своею честью; может быть слишком поспешно, но об этом мы не будем судить. Одно ты помни, в какое положение ты ставишь ее и меня в глазах всего общества и даже двора, — прибавил он, понизив голос. — Она живет в Москве, ты здесь. Помни, мой милый, — он потянул его вниз за руку, — здесь одно недоразуменье; ты сам, я думаю, чувствуешь. Напиши сейчас со мною письмо, и она приедет сюда, всё объяснится, а то я тебе скажу, ты очень легко можешь пострадать, мой милый.

Князь Василий внушительно взглянул на Пьера.

— Мне из хороших источников известно, что вдовствующая императрица принимает живой интерес во всем этом деле. Ты знаешь, она очень милостива к Элен.

Несколько раз Пьер собирался говорить, но с одной стороны князь Василий не допускал его до этого, с другой стороны сам Пьер боялся начать говорить в том тоне решительного отказа и несогласия, в котором он твердо решился отвечать своему тестю. Кроме того слова масонского устава: "буди ласков и приветлив" вспоминались ему. Он морщился, краснел, вставал и опускался, работая над собою в самом трудном для него в жизни деле — сказать неприятное в глаза человеку, сказать не то, чего ожидал этот человек, кто бы он ни был. Он так привык повиноваться этому тону небрежной самоуверенности князя Василия, что и теперь он чувствовал, что не в силах будет противостоять ей; но он чувствовал, что от того, что он скажет сейчас, будет зависеть вся дальнейшая судьба его: пойдет ли он по старой, прежней дороге, или по той новой, которая так привлекательно была указана ему масонами, и на которой он твердо верил, что найдет возрождение к новой жизни.

— Ну, мой милый, — шутливо сказал князь Василий, — скажи же мне: "да", и я от себя напишу ей, и мы убьем жирного тельца. — Но князь Василий не успел договорить своей шутки, как Пьер с бешенством в лице, которое напоминало его отца, не глядя в глаза собеседнику, проговорил шопотом:

— Князь, я вас не звал к себе, идите, пожалуста, идите! — Он вскочил и отворил ему дверь. — Идите же, — повторил он, сам себе не веря и радуясь выражению смущенности и страха, показавшемуся на лице князя Василия.

— Что с тобой? Ты болен?

— Идите! — еще раз проговорил дрожащий голос. И князь Василий должен был уехать, не получив никакого объяснения.

Через неделю Пьер, простившись с новыми друзьями масонами и оставив им большие суммы на милостыни, уехал в свои именья. Его новые братья дали ему письма в Киев и Одессу, к тамошним масонам, и обещали писать ему и руководить его в его новой деятельности.