Volume II, Part Two, Chapter II

Soon after this, not the former rhetor, but his sponsor Villarsky, whom he recognized by his voice, came into the dark room for Pierre. To new questions as to the firmness of his intention, Pierre answered:

"Yes, yes, I agree," and with a beaming childish smile, with an open, fat chest, stepping unevenly and timidly with one bare and one shod foot, he walked forward with a sword placed by Villarsky to his bare breast. From the room he was led along corridors, turning back and forth, and finally they brought him to the doors of the lodge. Villarsky coughed, he was answered by Masonic knocks of hammers, the door opened before them. A bass voice (whose eyes were still blindfolded) asked him questions about who he was, where and when he was born, and so on. Then he was again led somewhere, without his eyes being unbound, and while he was walking, allegories were told him about the labors of his journey, about sacred friendship, about the Eternal Builder of the world, about the courage with which he must bear labors and dangers. During this journey Pierre noticed that he was called now a seeker, now a sufferer, now a demander, and they knocked differently with hammers and swords. While he was being led up to some object, he noticed that there was confusion and perplexity among his guides. He heard how the people surrounding him began to argue among themselves in a whisper, and how one insisted that he should be led along some carpet. After that they took his right hand, placed it on something, and with his left told him to put a compass to his left breast, and forced him, repeating words which another read, to read the oath of fidelity to the laws of the order. Then the candles were extinguished, alcohol was lit, as Pierre heard by the smell, and they said that he would see a small light. The bandage was removed from him, and Pierre saw as in a dream, in the faint light of the alcohol fire, several people who, in the same aprons as the rhetor, stood opposite him and held swords pointed at his chest. Among them stood a man in a white bloodstained shirt. Seeing this, Pierre moved forward with his chest against the swords, wishing them to plunge into him. But the swords moved away from him and the bandage was immediately put on him again.

"Now you have seen a small light," said a voice.

Then the candles were lit again, they said that he must see the full light, and again the bandage was removed, and more than ten voices suddenly said: sic transit gloria mundi. [[so passes the glory of the world.]]

Pierre gradually began to come to his senses and look around the room where he was, and at the people in it. Around a long table covered with black, sat some twelve men, all in the same garments as those he had seen before. Some of them Pierre knew from Petersburg society. In the chairman's place sat an unknown young man, with a special cross around his neck. On his right hand sat the Italian abbé whom Pierre had seen two years ago at Anna Pavlovna's. There was also a very important dignitary here and a Swiss tutor who had formerly lived with the Kuragins. All were solemnly silent, listening to the words of the chairman, who held a hammer in his hand. A burning star was embedded in the wall; on one side of the table was a small carpet with various images, on the other was something like an altar with the Gospel and a skull. Around the table were seven large, church-like candlesticks. Two of the brothers led Pierre to the altar, placed his feet at a right angle and ordered him to lie down, saying that he was prostrating himself at the gates of the temple.

"He must first receive a trowel," said one of the brothers in a whisper.

"Oh, please enough," said another.

Pierre, with bewildered, shortsighted eyes, not obeying, looked around him, and suddenly doubt came over him. "Where am I? What am I doing? Are they not laughing at me? Will I not be ashamed to remember this?" But this doubt lasted only a moment. Pierre looked round at the serious faces of the people surrounding him, remembered all that he had already gone through, and understood that he could not stop halfway. He was horrified at his doubt and, trying to evoke in himself the former feeling of tender emotion, prostrated himself at the gates of the temple. And indeed a feeling of tender emotion, even stronger than before, came over him. When he had lain for some time, he was ordered to get up, and the same white leather apron as the others wore was put on him, he was given a trowel and three pairs of gloves, and then the grand master addressed him. He told him that he should try to stain with nothing the whiteness of this apron, representing strength and purity; then of the unclarified trowel he said that he should labor with it to cleanse his heart from vices and indulgently smooth over the heart of his neighbor. Then of the first men's gloves he said that he could not know their meaning, but must keep them; of the other men's gloves he said that he must wear them at meetings, and finally of the third women's gloves he said:

"Dear brother, these women's gloves are destined for you. Give them to that woman whom you will honor above all others. With this gift you will assure of the purity of your heart the one whom you choose for yourself as a worthy masoness." Having remained silent for some time, he added: "But beware, dear brother, let not these gloves adorn impure hands." While the grand master pronounced these last words, it seemed to Pierre that the chairman was embarrassed. Pierre became even more embarrassed, blushed to tears, as children blush, began to look around uneasily, and an awkward silence ensued.

This silence was broken by one of the brothers who, having led Pierre to the carpet, began to read to him from a notebook an explanation of all the figures depicted on it: the sun, the moon, the hammer, the plumb line, the trowel, the rough and cubic stone, the pillar, the three windows, and so on. Then Pierre was assigned his place, shown the signs of the lodge, told the password and finally permitted to sit down. The grand master began to read the statutes. The statutes were very long, and Pierre, from joy, excitement and shame, was unable to understand what was being read. He listened only to the last words of the statutes, which he remembered.

"In our temples we know no other degrees," read the grand master, "than those which are between virtue and vice. Beware of making any distinction that might disrupt equality. Fly to the aid of a brother, whoever he may be, instruct the erring, lift up the falling and never harbor malice or enmity against a brother. Be affectionate and affable. Kindle the fire of virtue in all hearts. Share your happiness with your neighbor, and let not envy ever disturb this pure delight.

"Forgive your enemy, do not avenge him, except by doing him good. Having thus fulfilled the highest law, you will find the traces of your ancient, lost majesty," he finished, and rising slightly, embraced Pierre and kissed him.

Pierre, with tears of joy in his eyes, looked around him, not knowing what to answer to the congratulations and renewals of acquaintance with which they surrounded him. He recognized no acquaintances; in all these people he saw only brothers, with whom he burned with impatience to get to work.

The grand master struck with his hammer, everyone sat down in their places, and one read a sermon on the necessity of humility.

The grand master proposed to fulfill the final duty, and the important dignitary, who bore the title of almoner, began to walk around the brothers. Pierre wanted to write down in the alms list all the money he had, but he was afraid of thereby showing pride, and wrote down the same amount as the others wrote.

The meeting was over, and upon returning home, it seemed to Pierre that he had arrived from some distant journey where he had spent decades, had completely changed and had lagged behind the former order and habits of life.

Volumen II, Segunda Parte, Capítulo II

Poco después, no el antiguo retórico, sino su padrino Villarsky, al que reconoció por la voz, entró en la oscura habitación en busca de Pierre. A nuevas preguntas sobre la firmeza de su propósito, Pierre contestó:

— Sí, sí, estoy de acuerdo —y con una radiante sonrisa infantil, con el pecho abierto y gordo, pisando desigual y tímidamente con un pie descalzo y otro calzado, avanzó con una espada colocada por Villarsky en su pecho desnudo. De la habitación le condujeron por pasillos, dando vueltas y más vueltas, y por fin le llevaron a las puertas de la logia. Villarsky tosió, le respondieron los golpes masónicos de los martillos, la puerta se abrió ante ellos. Una voz de bajo (cuyos ojos seguían vendados) le hizo preguntas sobre quién era, dónde y cuándo había nacido, etc. Luego lo volvieron a llevar a alguna parte, sin desatarle los ojos, y mientras caminaba le contaron alegorías sobre los trabajos de su viaje, sobre la sagrada amistad, sobre el Eterno Constructor del mundo, sobre el valor con que debía soportar los trabajos y los peligros. Durante este viaje Pierre se dio cuenta de que se le llamaba a veces buscador, a veces sufriente, a veces exigente, y de que golpeaban de forma diferente con martillos y espadas. Mientras le conducían hacia algún objeto, notó que había confusión y perplejidad entre sus guías. Oyó cómo las personas que le rodeaban empezaban a discutir entre sí en un susurro, y cómo uno insistía en que se le condujera por alguna alfombra. Después de eso, le tomaron la mano derecha, la colocaron sobre algo, y con la izquierda le dijeron que se pusiera un compás en el pecho izquierdo, y le obligaron, repitiendo palabras que otro leía, a leer el juramento de fidelidad a las leyes de la orden. Luego apagaron las velas, encendieron alcohol, como Pierre oyó por el olor, y dijeron que vería una pequeña luz. Le quitaron la venda, y Pierre vio como en un sueño, a la débil luz del fuego de alcohol, a varias personas que, con los mismos delantales que el retórico, estaban frente a él y sostenían espadas apuntando a su pecho. Entre ellos se encontraba un hombre con una camisa blanca manchada de sangre. Al ver esto, Pierre se adelantó con el pecho contra las espadas, deseando que se clavaran en él. Pero las espadas se alejaron de él y volvieron a ponerle la venda inmediatamente.

— Ahora has visto una pequeña luz —dijo una voz.

Entonces volvieron a encender las velas, dijeron que debía ver la luz completa, y de nuevo le quitaron la venda, y más de diez voces dijeron de repente: sic transit gloria mundi. [[así pasa la gloria del mundo.]]

Pierre empezó a recobrar el sentido poco a poco y miró a su alrededor a la habitación donde se encontraba y a las personas que había en ella. Alrededor de una larga mesa cubierta de negro, se sentaban unos doce hombres, todos con las mismas ropas que los que había visto antes. Pierre conocía a algunos de ellos de la sociedad petersburguesa. En el asiento del presidente se sentaba un joven desconocido, con una cruz especial al cuello. A su derecha se sentaba el abate italiano que Pierre había visto dos años atrás en casa de Ana Pávlovna. También había un dignatario muy importante y un tutor suizo que antes había vivido con los Kuraguin. Todos guardaban un solemne silencio, escuchando las palabras del presidente, que sostenía un martillo en la mano. En la pared había incrustada una estrella ardiente; a un lado de la mesa había una pequeña alfombra con diversas imágenes, al otro había algo parecido a un altar con el Evangelio y una calavera. Alrededor de la mesa había siete grandes candelabros parecidos a los de las iglesias. Dos de los hermanos condujeron a Pierre hasta el altar, le colocaron los pies en ángulo recto y le ordenaron que se tumbara, diciéndole que se postraba a las puertas del templo.

— Primero debe recibir una paleta —dijo uno de los hermanos en un susurro.

— Oh, por favor, ya basta —dijo otro.

Pierre, con ojos miopes y desconcertados, sin obedecer, miró a su alrededor, y de repente se apoderó de él la duda. «¿Dónde estoy? ¿Qué estoy haciendo? ¿No se estarán riendo de mí? ¿No me avergonzaré de recordar esto?» Pero esta duda duró sólo un momento. Pierre miró a su alrededor los rostros serios de las personas que le rodeaban, recordó todo lo que ya había pasado y comprendió que no podía quedarse a mitad de camino. Se horrorizó de sus dudas y, tratando de evocar en sí mismo el antiguo sentimiento de tierna emoción, se postró a las puertas del templo. Y en efecto se apoderó de él un sentimiento de tierna emoción, aún más fuerte que antes. Tras permanecer tumbado un rato, le ordenaron que se levantara, le pusieron el mismo delantal de cuero blanco que llevaban los demás, le entregaron una paleta y tres pares de guantes, y entonces se dirigió a él el gran maestre. Le dijo que debía intentar no manchar con nada la blancura de este delantal, que representaba la fuerza y la pureza; después, de la paleta no aclarada le dijo que debía trabajar con ella para limpiar su corazón de vicios y alisar indulgentemente el corazón de su prójimo. A continuación, de los primeros guantes de hombre le dijo que no podía conocer su significado, pero que debía conservarlos; de los otros guantes de hombre le dijo que debía usarlos en las reuniones, y finalmente de los terceros guantes de mujer le dijo:

— Querido hermano, estos guantes de mujer están destinados a ti. Entrégaselos a la mujer que honrarás por encima de todas las demás. Con este regalo asegurarás la pureza de tu corazón a la que elijas para ti como digna masona. —Tras permanecer en silencio durante un rato, añadió—: Pero ten cuidado, querido hermano, que estos guantes no adornen manos impuras. —Mientras el gran maestre pronunciaba estas últimas palabras, a Pierre le pareció que el presidente se sentía avergonzado. Pierre se avergonzó aún más, se sonrojó hasta las lágrimas, como se sonrojan los niños, empezó a mirar a su alrededor con inquietud y se produjo un silencio incómodo.

Este silencio fue roto por uno de los hermanos, quien, tras conducir a Pierre hasta la alfombra, comenzó a leerle de un cuaderno una explicación de todas las figuras representadas en ella: el sol, la luna, el martillo, la plomada, la paleta, la piedra tosca y cúbica, la columna, las tres ventanas, etc. A continuación, se asignó a Pierre su lugar, se le mostraron los signos de la logia, se le dijo la contraseña y, finalmente, se le permitió sentarse. El gran maestre comenzó a leer los estatutos. Los estatutos eran muy largos, y Pierre, de alegría, de excitación y de vergüenza, era incapaz de comprender lo que se leía. Sólo escuchó las últimas palabras de los estatutos, que recordó.

— En nuestros templos no conocemos más grados —leyó el gran maestre— que los que hay entre la virtud y el vicio. Cuidado con hacer cualquier distinción que pueda romper la igualdad. Vuela en ayuda de un hermano, sea quien sea, instruye al que yerra, levanta al que cae y nunca albergues malicia ni enemistad contra un hermano. Sé afectuoso y afable. Enciende el fuego de la virtud en todos los corazones. Comparte tu felicidad con tu prójimo, y que la envidia no turbe nunca este puro deleite.

— Perdona a tu enemigo, no te vengues de él, sino haciéndole el bien. Habiendo cumplido así la ley suprema, encontrarás las huellas de tu antigua majestad perdida —terminó, y levantándose ligeramente, abrazó a Pierre y le besó.

Pierre, con lágrimas de alegría en los ojos, miró a su alrededor, sin saber qué contestar a las felicitaciones y renovaciones de amistad con las que le rodeaban. No reconocía a ningún conocido; en todas estas personas sólo veía a hermanos, con los que ardía de impaciencia por ponerse a trabajar.

El gran maestre golpeó con su martillo, todos se sentaron en sus sitios y uno leyó un sermón sobre la necesidad de la humildad.

El gran maestre propuso cumplir el último deber, y el importante dignatario, que ostentaba el título de limosnero, comenzó a pasearse entre los hermanos. Pierre quiso anotar en la lista de limosnas todo el dinero que tenía, pero temió con ello mostrar orgullo, y anotó la misma cantidad que anotaban los demás.

Terminó la reunión y, al volver a casa, a Pierre le pareció que llegaba de algún viaje lejano en el que había pasado décadas, que había cambiado por completo y se había quedado rezagado en el antiguo orden y en las costumbres de la vida.

Том II, Часть вторая, Глава II

Скоро после этого в темную храмину пришел за Пьером уже не прежний ритор, а поручитель Вилларский, которого он узнал по голосу. На новые вопросы о твердости его намерения, Пьер отвечал:

— Да, да, согласен, — и с сияющею детскою улыбкой, с открытою, жирною грудью, неровно и робко шагая одною разутою и одною обутою ногой, пошел вперед с приставленною Вилларским к его обнаженной груди шпагой. Из комнаты его повели по коридорам, поворачивая взад и вперед, и наконец привели к дверям ложи. Вилларский кашлянул, ему ответили масонскими стуками молотков, дверь отворилась перед ними. Чей-то басистый голос (глаза Пьера всё были завязаны) сделал ему вопросы о том, кто он, где, когда родился? и т. п. Потом его опять повели куда-то, не развязывая ему глаз, и во время ходьбы его говорили ему аллегории о трудах его путешествия, о священной дружбе, о предвечном Строителе мира, о мужестве, с которым он должен переносить труды и опасности. Во время этого путешествия Пьер заметил, что его называли то ищущим, то страждущим, то требующим, и различно стучали при этом молотками и шпагами. В то время как его подводили к какому-то предмету, он заметил, что произошло замешательство и смятение между его руководителями. Он слышал, как шопотом заспорили между собой окружающие люди и как один настаивал на том, чтоб он был проведен по какому-то ковру. После этого взяли его правую руку, положили на что-то, а левою велели ему приставить циркуль к левой груди, и заставили его, повторяя слова, которые читал другой, прочесть клятву верности законам ордена. Потом потушили свечи, зажгли спирт, как это слышал по запаху Пьер, и сказали, что он увидит малый свет. С него сняли повязку, и Пьер как во сне увидал, в слабом свете спиртового огня, несколько людей, которые в таких же фартуках, как и ритор, стояли против него и держали шпаги, направленные в его грудь. Между ними стоял человек в белой окровавленной рубашке. Увидав это, Пьер грудью надвинулся вперед на шпаги, желая, чтобы они вонзились и него. Но шпаги отстранились от него и ему тотчас же опять надели повязку.

— Теперь ты видел малый свет, — сказал ему чей-то голос.

Потом опять зажгли свечи, сказали, что ему надо видеть полный свет, и опять сняли повязку и более десяти голосов вдруг сказали: sic transit gloria mundi. [[так проходит мирская слава.]]

Пьер понемногу стал приходить в себя и оглядывать комнату, где он был, и находившихся в ней людей. Вокруг длинного стола, покрытого черным, сидело человек двенадцать, всё в тех же одеяниях, как и те, которых он прежде видел. Некоторых Пьер знал по петербургскому обществу. На председательском месте сидел незнакомый молодой человек, в особом кресте на шее. По правую руку сидел итальянец-аббат, которого Пьер видел два года тому назад у Анны Павловны. Еще был тут один весьма важный сановник и один швейцарец-гувернер, живший прежде у Курагиных. Все торжественно молчали, слушая слова председателя, державшего в руке молоток. В стене была вделана горящая звезда; с одной стороны стола был небольшой ковер с различными изображениями, с другой было что-то в роде алтаря с Евангелием и черепом. Кругом стола было семь больших, в роде церковных, подсвечников. Двое из братьев подвели Пьера к алтарю, поставили ему ноги в прямоугольное положение и приказали ему лечь, говоря, что он повергается к вратам храма.

— Он прежде должен получить лопату, — сказал шопотом один из братьев.

— Ах! полноте пожалуста, — сказал другой.

Пьер, растерянными, близорукими глазами, не повинуясь, оглянулся вокруг себя, и вдруг на него нашло сомнение. "Где я? Что я делаю? Не смеются ли надо мной? Не будет ли мне стыдно вспоминать это?" Но сомнение это продолжалось только одно мгновение. Пьер оглянулся на серьезные лица окружавших его людей, вспомнил всё, что он уже прошел, и понял, что нельзя остановиться на половине дороги. Он ужаснулся своему сомнению и, стараясь вызвать в себе прежнее чувство умиления, повергся к вратам храма. И действительно чувство умиления, еще сильнейшего, чем прежде, нашло на него. Когда он пролежал несколько времени, ему велели встать, и надели на него такой же белый кожаный фартук, какие были на других, дали ему в руки лопату и три пары перчаток, и тогда великий мастер обратился к нему. Он сказал ему, чтобы он старался ничем не запятнать белизну этого фартука, представляющего крепость и непорочность; потом о невыясненной лопате сказал, чтоб он трудился ею очищать свое сердце от пороков и снисходительно заглаживать ею сердце ближнего. Потом про первые перчатки мужские сказал, что значения их он не может знать, но должен хранить их, про другие перчатки мужские сказал, что он должен надевать их в собраниях и наконец про третьи женские перчатки сказал:

— Любезный брат, и сии женские перчатки вам определены суть. Отдайте их той женщине, которую вы будете почитать больше всех. Сим даром уверите в непорочности сердца вашего ту, которую изберете вы себе в достойную каменьщицу. — Помолчав несколько времени, прибавил: — Но соблюди, любезный брат, да не украшают перчатки сии рук нечистых. — В то время как великий мастер произносил эти последние слова, Пьеру показалось, что председатель смутился. Пьер смутился еще больше, покраснел до слез, как краснеют дети, беспокойно стал оглядываться и произошло неловкое молчание.

Молчание это было прервано одним из братьев, который, подведя Пьера к ковру, начал из тетради читать ему объяснение всех изображенных на нем фигур: солнца, луны, молотка, отвеса, лопаты, дикого и кубического камня, столба, трех окон и т. д. Потом Пьеру назначили его место, показали ему знаки ложи, сказали входное слово и наконец позволили сесть. Великий мастер начал читать устав. Устав был очень длинен, и Пьер от радости, волнения и стыда не был в состоянии понимать того, что читали. Он вслушался только в последние слова устава, которые запомнились ему.

"В наших храмах мы не знаем других степеней, — читал "великий мастер, — кроме тех, которые находятся между до"бродетелью и пороком. Берегись делать какое-нибудь разли"чие, могущее нарушить равенство. Лети на помощь к брату, "кто бы он ни был, настави заблуждающегося, подними упа"дающего и не питай никогда злобы или вражды на брата. "Будь ласков и приветлив. Возбуждай во всех сердцах огнь "добродетели. Дели счастие с ближним твоим, и да не возмутит "никогда зависть чистого сего наслаждения.

"Прощай врагу твоему, не мсти ему, разве только деланием "ему добра. Исполнив таким образом высший закон, ты обрящешь "следы древнего, утраченного тобой величества", кончил он и привстав обнял Пьера и поцеловал его.

Пьер, со слезами радости на глазах, смотрел вокруг себя, не зная, что отвечать на поздравления и возобновления знакомств, с которыми окружили его. Он не признавал никаких знакомств; во всех людях этих он видел только братьев, с которыми сгорал нетерпением приняться за дело.

Великий мастер стукнул молотком, все сели по местам, и один прочел поучение о необходимости смирения.

Великий мастер предложил исполнить последнюю обязанность, и важный сановник, который носил звание собирателя милостыни, стал обходить братьев. Пьеру хотелось записать в лист милостыни все деньги, которые у него были, но он боялся этим выказать гордость, и записал столько же, сколько записывали другие.

Заседание было кончено, и по возвращении домой, Пьеру казалось, что он приехал из какого-то дальнего путешествия, где он провел десятки лет, совершенно изменился и отстал от прежнего порядка и привычек жизни.