Volume II, Part One, Chapter XVI

"I have the pleasure of addressing Count Bezukhov, if I am not mistaken," said the traveler in a slow, loud voice. Pierre looked silently and inquiringly at his interlocutor over his spectacles.

"I have heard of you," the traveler continued, "and of the misfortune which has befallen you, my dear sir." He seemed to emphasize the last word, as if he meant: "Yes, a misfortune, whatever you may call it, I know that what happened to you in Moscow was a misfortune." "I am very sorry about it, my dear sir."

Pierre blushed and, hurriedly putting his legs down from the bed, bent toward the old man with an unnatural and timid smile.

"I have not mentioned this to you out of curiosity, my dear sir, but for more important reasons." He paused, without taking his gaze off Pierre, and moved along the sofa, inviting Pierre with this gesture to sit beside him. Pierre felt it unpleasant to enter into conversation with this old man, but he instinctively obeyed him, approached, and sat down beside him.

"You are unhappy, my dear sir," he continued. "You are young, I am old. I would like, to the extent of my powers, to help you."

"Oh, yes," said Pierre with an unnatural smile. "I am very grateful to you... From where are you traveling?" The face of the traveler was not affectionate, even cold and stern, but despite this, both the speech and the face of his new acquaintance had an irresistibly attractive effect on Pierre.

"But if for some reason it is unpleasant for you to converse with me," said the old man, "then say so, my dear sir." And he suddenly smiled an unexpectedly fatherly, tender smile.

"Oh no, not at all, on the contrary, I am very glad to meet you," said Pierre, and, glancing once more at his new acquaintance's hands, he looked more closely at the ring. He saw on it a death's head, the sign of Freemasonry.

"Allow me to ask," he said, "are you a Mason?"

"Yes, I belong to the brotherhood of Freemasons," said the traveler, peering deeper and deeper into Pierre's eyes. "And on my own behalf and in their name I extend a brotherly hand to you."

"I am afraid," said Pierre, smiling and hesitating between the confidence inspired in him by the personality of the Mason and his habit of mocking Masonic beliefs, "I am afraid that I am very far from understanding... how to put it... I am afraid that my way of thinking regarding the entire universe is so opposite to yours that we will not understand each other."

"I am acquainted with your way of thinking," said the Mason, "and that way of thinking of yours, of which you speak and which seems to you the product of your mental labor, is the way of thinking of the majority of men, and is the uniform fruit of pride, laziness, and ignorance. Forgive me, my dear sir, if I had not known it, I would not have spoken to you. Your way of thinking is a sad delusion."

"Just as I might suppose that you too are in delusion," said Pierre with a faint smile.

"I would never dare to say that I know the truth," said the Mason, more and more striking Pierre with his certainty and firmness of speech. "No one man alone can attain the truth; only stone by stone, with the participation of all, through millions of generations, from our forefather Adam down to our time, is that temple being erected which is to be a worthy dwelling-place of the Great God," said the Mason, and closed his eyes.

"I must tell you, I do not believe, I do not... believe in God," said Pierre with regret and effort, feeling the necessity of speaking the whole truth.

The Mason looked attentively at Pierre and smiled, as a rich man holding millions in his hands would smile at a poor man who told him that he, the poor man, did not have the five rubles that could make his happiness.

"Yes, you do not know Him, my dear sir," said the Mason. "You cannot know Him. You do not know Him, that is why you are unhappy."

"Yes, yes, I am unhappy," confirmed Pierre; "but what am I to do?"

"You do not know Him, my dear sir, and that is why you are very unhappy. You do not know Him, but He is here, He is in me, He is in my words, He is in you, and even in those blasphemous speeches you just uttered," said the Mason in a strict, trembling voice.

He paused and sighed, evidently trying to calm himself.

"If He did not exist," he said quietly, "we would not be speaking about Him, my dear sir. Of what, of whom were we speaking? Whom were you denying?" he suddenly said with rapturous severity and authority in his voice. "Who invented Him, if He does not exist? Why did the assumption arise within you that there is such an incomprehensible being? Why have you and the whole world assumed the existence of such an incomprehensible being, a being omnipotent, eternal, and infinite in all His attributes?..." He stopped and remained silent for a long time.

Pierre could not and did not wish to interrupt this silence.

"He exists, but it is difficult to comprehend Him," the Mason began again, looking not at Pierre's face but straight before him, his aged hands, which from inner agitation could not remain calm, turning the leaves of a book. "If it were a man whose existence you doubted, I would bring that man to you, take him by the hand and show him to you. But how can I, an insignificant mortal, show all the omnipotence, all the eternity, all the goodness of Him to one who is blind, or to one who shuts his eyes so as not to see, not to comprehend Him, and not to see and not to comprehend his own vileness and depravity?" He paused. "Who are you? What are you? You dream to yourself that you are a wise man, because you could utter those blasphemous words," he said with a dark and contemptuous sneer, "but you are more foolish and senseless than a little child who, playing with the parts of a skillfully made watch, would dare to say that because he does not understand the purpose of this watch, he does not believe in the master who made it. It is difficult to know Him. For ages, from our forefather Adam down to our days, we have labored for this knowledge and are infinitely far from attaining our goal; but in our failure to understand Him we see only our weakness and His greatness..."

Pierre, with a sinking heart, gazing with shining eyes into the Mason's face, listened to him, did not interrupt, did not question him, but believed with all his soul what this stranger was saying to him. Whether he believed the rational arguments in the Mason's speech, or whether he believed as children believe the intonations, conviction, and sincerity which were in the Mason's speech, the tremor of the voice that sometimes almost interrupted the Mason, or those shining, aged eyes, grown old in the same conviction, or that calm, firmness, and knowledge of his destiny which radiated from the Mason's whole being, and which struck him especially forcefully in comparison with his own despondency and hopelessness; — but he desired with all his soul to believe, and did believe, and experienced a joyous sense of calming, renewal, and return to life.

"He is comprehended not by the mind, but by life," said the Mason.

"I do not understand," said Pierre, feeling with fear a doubt rising within him. He was afraid of the vagueness and weakness of his interlocutor's arguments, he was afraid of not believing him. "I do not understand," he said, "in what way the human mind cannot attain the knowledge of which you speak."

The Mason smiled his gentle fatherly smile.

"Supreme wisdom and truth are like the purest moisture which we wish to take into ourselves," he said. "Can I take this pure moisture into an impure vessel and judge its purity? Only by the inner purification of myself can I bring the moisture I take in to a certain purity."

"Yes, yes, that is so!" said Pierre joyfully.

"Supreme wisdom is founded not on reason alone, not on those secular sciences of physics, history, chemistry, etc., into which mental knowledge is divided. Supreme wisdom is one. Supreme wisdom has one science — the science of the whole, the science explaining the entire universe and the place occupied by man within it. In order to contain this science within oneself, it is necessary to purify and renew one's inner man, and therefore, before knowing, one must believe and perfect oneself. And for the attainment of these ends the light of God, called conscience, is implanted in our souls."

"Yes, yes," Pierre confirmed.

"Look with spiritual eyes into your inner man and ask yourself whether you are satisfied with yourself. What have you achieved, guided by reason alone? What are you? You are young, you are rich, you are intelligent, educated, my dear sir. What have you made of all these blessings bestowed upon you? Are you satisfied with yourself and your life?"

"No, I hate my life," Pierre uttered, frowning.

"You hate it, then change it, purify yourself, and as you are purified you will come to know wisdom. Look at your life, my dear sir. How have you spent it? In riotous orgies and debauchery, receiving everything from society and giving nothing back to it. You have received wealth. How have you used it? What have you done for your neighbor? Have you thought of your tens of thousands of slaves, have you helped them physically and morally? No. You have used their labor to lead a dissipated life. That is what you have done. Have you chosen a place of service where you might be of use to your neighbor? No. You have spent your life in idleness. Then you married, my dear sir, took upon yourself the responsibility of guiding a young woman, and what did you do? You did not help her, my dear sir, to find the path of truth, but plunged her into an abyss of falsehood and misery. A man offended you, and you killed him, and you say that you do not know God, and that you hate your life. There is nothing surprising in that, my dear sir!"

After these words, the Mason, as if tired by the long conversation, leaned back on the sofa again and closed his eyes. Pierre looked at this stern, motionless, aged, almost deathlike face, and moved his lips soundlessly. He wanted to say: yes, a vile, idle, dissolute life, — but did not dare to break the silence.

The Mason coughed hoarsely, an old man's cough, and called his servant.

"How are the horses?" he asked, without looking at Pierre.

"They have brought the relays," answered the servant. "Will you not rest?"

"No, tell them to harness."

"Can he really be leaving and leaving me alone, without telling me everything and without promising me help?" thought Pierre, getting up and lowering his head, occasionally glancing at the Mason, and beginning to walk about the room. "Yes, I had not thought of it, but I have led a despicable, dissolute life, but I did not like it, and did not want this," thought Pierre, "and this man knows the truth, and if he wished to, he could reveal it to me." Pierre wanted and did not dare to say this to the Mason. The traveler, having packed his things with his habitual, aged hands, was buttoning his short sheepskin coat. Having finished these matters, he turned to Bezukhov and in an indifferent, polite tone said to him:

"Where are you pleased to travel now, my dear sir?"

"I?... I am going to Petersburg," answered Pierre in a childish, irresolute voice. "I thank you. I agree with you in everything. But do not think that I am so bad. With all my soul I wished to be what you would want me to be; but I have never found help in anyone... However, I myself am above all to blame for everything. Help me, teach me and, perhaps, I shall be..." Pierre could speak no further; he sniffled and turned away.

The Mason was silent for a long time, evidently considering something.

"Help is given only from God," he said, "but that measure of help which it is in the power of our order to give, it will give you, my dear sir. You are going to Petersburg, pass this on to Count Villarsky (he took out his pocketbook and on a large sheet of paper folded in four wrote a few words). Allow me to offer you one piece of advice. Having arrived in the capital, devote your first days to solitude, to examining yourself, and do not embark on your former paths of life. And now I wish you a safe journey, my dear sir," he said, noticing that his servant had entered the room, "and success..."

The traveler was Osip Alekseevich Bazdeev, as Pierre learned from the postmaster's book. Bazdeev had been one of the most famous Masons and Martinists since Novikov's time. For a long time after his departure, Pierre, without going to bed and without asking for horses, paced the station room, pondering his vicious past and with the ecstasy of renewal imagining for himself a blissful, irreproachable, and virtuous future, which seemed to him so easy. He was, as it seemed to him, vicious only because he had somehow accidentally forgotten how good it is to be virtuous. Not a trace of his former doubts remained in his soul. He firmly believed in the possibility of a brotherhood of men united with the purpose of supporting one another on the path of virtue, and such was how Freemasonry appeared to him.

Volumen II, Primera Parte, Capítulo XVI

— Tengo el placer de dirigirme al conde Bezújov, si no me equivoco —dijo el viajero con voz lenta y fuerte. Pierre miró silenciosa e interrogativamente a su interlocutor por encima de las gafas.

— He oído hablar de usted —continuó el viajero—, y de la desgracia que le ha sobrevenido, mi querido señor. —Pareció subrayar la última palabra, como si quisiera decir: «Sí, una desgracia, como quiera que lo llame, sé que lo que le ocurrió en Moscú fue una desgracia». —Lo siento mucho, mi querido señor.

Pierre se ruborizó y, bajando apresuradamente las piernas de la cama, se inclinó hacia el anciano con una sonrisa antinatural y tímida.

— No le he mencionado esto por curiosidad, mi querido señor, sino por razones más importantes. —Hizo una pausa, sin apartar la mirada de Pierre, y se movió por el sofá, invitando a Pierre con este gesto a sentarse a su lado. A Pierre le resultaba desagradable entablar conversación con aquel anciano, pero le obedeció instintivamente, se acercó y se sentó a su lado.

— Es usted infeliz, mi querido señor —continuó—. Usted es joven, yo soy viejo. Me gustaría, en la medida de mis fuerzas, ayudarle.

— Oh, sí —dijo Pierre con una sonrisa antinatural—. Le estoy muy agradecido... ¿De dónde viene usted viajando? —El rostro del viajero no era afectuoso, sino frío y severo, pero a pesar de ello, tanto la forma de hablar como el rostro de su nuevo conocido ejercieron un efecto irresistiblemente atractivo sobre Pierre.

— Pero si por alguna razón le resulta desagradable conversar conmigo —dijo el anciano—, dígalo, mi querido señor. —Y de pronto sonrió con una sonrisa tierna y paternal, inesperada.

— Oh, no, en absoluto, al contrario, me alegro mucho de conocerle —dijo Pierre, y, echando otro vistazo a las manos de su nuevo conocido, se fijó más en el anillo. Vio en él una calavera, el signo de la masonería.

— Permítame preguntarle —dijo—, ¿es usted masón?

— Sí, pertenezco a la hermandad de los francmasones —dijo el viajero, mirando cada vez más profundamente a los ojos de Pierre—. Y en mi propio nombre y en el de ellos le tiendo una mano fraternal.

— Me temo —dijo Pierre, sonriendo y dudando entre la confianza que le inspiraba la personalidad del masón y su costumbre de burlarse de las creencias masónicas—, me temo que estoy muy lejos de comprender... cómo decirlo... me temo que mi forma de pensar respecto a todo el universo es tan opuesta a la suya que no nos entenderemos.

— Conozco su forma de pensar —dijo el masón—, y esa forma de pensar suya de la que habla y que le parece producto de su trabajo mental, es la forma de pensar de la mayoría de los hombres, y es el fruto uniforme del orgullo, la pereza y la ignorancia. Perdóneme, mi querido señor, si no la hubiera conocido, no le habría hablado. Su forma de pensar es una triste ilusión.

— Del mismo modo que yo podría suponer que usted también se encuentra en una ilusión —dijo Pierre con una débil sonrisa.

— Nunca me atrevería a decir que conozco la verdad —dijo el masón, sorprendiendo cada vez más a Pierre con su certeza y firmeza al hablar—. Ningún hombre por sí solo puede alcanzar la verdad; sólo piedra a piedra, con la participación de todos, a través de millones de generaciones, desde nuestro antepasado Adán hasta nuestros días, se está erigiendo ese templo que ha de ser morada digna del Gran Dios —dijo el masón, y cerró los ojos.

— Debo decirle, no creo, no... creo en Dios —dijo Pierre con pesar y esfuerzo, sintiendo la necesidad de decir toda la verdad.

El masón miró atentamente a Pierre y sonrió, como sonreiría un rico que tuviera millones en las manos a un pobre que le dijera que él, el pobre, no tenía los cinco rublos que podían hacer su felicidad.

— Sí, usted no Le conoce, mi querido señor —dijo el masón—. Usted no puede conocerLe. Usted no Le conoce, por eso es infeliz.

— Sí, sí, soy infeliz —confirmó Pierre—; pero, ¿qué voy a hacer?

— Usted no Le conoce, mi querido señor, y por eso es usted muy infeliz. Usted no Le conoce, pero Él está aquí, Él está en mí, Él está en mis palabras, Él está en ti, e incluso en esos discursos blasfemos que acabas de pronunciar —dijo el masón con voz estricta y temblorosa.

Hizo una pausa y suspiró, intentando evidentemente calmarse.

— Si Él no existiera —dijo en voz baja—, no estaríamos hablando de Él, mi querido señor. ¿De qué, de quién hablábamos? ¿A quién negabas? —dijo de pronto con extática severidad y autoridad en la voz—. ¿Quién Le inventó, si no existe? ¿Por qué surgió en ti la suposición de que existe un ser tan incomprensible? ¿Por qué tú y el mundo entero habéis supuesto la existencia de un ser tan incomprensible, un ser omnipotente, eterno e infinito en todos sus atributos?... —Se detuvo y permaneció largo rato en silencio.

Pierre no podía ni deseaba interrumpir aquel silencio.

— Él existe, pero es difícil comprenderLe —volvió a empezar el masón, mirando no a la cara de Pierre, sino directamente ante él, mientras sus manos envejecidas, que por la agitación interior no podían permanecer tranquilas, pasaban las hojas de un libro—. Si fuera un hombre de cuya existencia dudaras, te traería a ese hombre, le tomaría de la mano y te le enseñaría. Pero, ¿cómo puedo yo, un insignificante mortal, mostrar toda la omnipotencia, toda la eternidad, toda la bondad de Él a quien es ciego, o a quien cierra los ojos para no ver, para no comprenderLe, y para no ver y no comprender su propia vileza y depravación? —Hizo una pausa—. ¿Quién eres tú? ¿Qué eres? Sueñas contigo mismo que eres un sabio, porque pudiste pronunciar esas palabras blasfemas —dijo con una burla oscura y despectiva—, pero eres más necio e insensato que un niño pequeño que, jugando con las piezas de un reloj hábilmente fabricado, se atreviera a decir que, como no comprende la finalidad de este reloj, no cree en el maestro que lo hizo. Es difícil conocerLe. Durante siglos, desde nuestro antepasado Adán hasta nuestros días, hemos trabajado por este conocimiento y estamos infinitamente lejos de alcanzar nuestro objetivo; pero en nuestra incapacidad de comprenderLe sólo vemos nuestra debilidad y Su grandeza...

Pierre, con un vuelco en el corazón, mirando con ojos brillantes el rostro del masón, le escuchaba, no le interrumpía, no le interrogaba, sino que creía con toda su alma lo que le decía aquel desconocido. Tanto si creía en los argumentos racionales del discurso del masón, como si creía, como creen los niños, en las entonaciones, la convicción y la sinceridad que había en el discurso del masón, en el temblor de la voz que a veces casi interrumpía al masón, o en aquellos ojos brillantes y envejecidos, envejecidos en la misma convicción, o en aquella calma, firmeza y conocimiento de su destino que irradiaban de todo el ser del masón, y que le chocaban con especial fuerza en comparación con su propio abatimiento y desesperanza; —pero deseaba con toda su alma creer, y creía, y experimentaba una alegre sensación de apaciguamiento, renovación y vuelta a la vida.

— Se Le comprende no con la mente, sino con la vida —dijo el masón.

— No lo entiendo —dijo Pierre, sintiendo con temor cómo surgía en él una duda. Tenía miedo de la vaguedad y debilidad de los argumentos de su interlocutor, tenía miedo de no creerle—. No entiendo —dijo— de qué manera la mente humana no puede alcanzar el conocimiento del que habla.

El masón esbozó su apacible sonrisa paternal.

— La sabiduría y la verdad supremas son como la humedad más pura que deseamos acoger en nosotros —dijo—. ¿Puedo yo llevar esta humedad pura a un recipiente impuro y juzgar su pureza? Sólo mediante la purificación interior de mí mismo puedo llevar la humedad que tomo a una cierta pureza.

— ¡Sí, sí, así es! —dijo Pierre con alegría.

— La sabiduría suprema se funda no sólo en la razón, no en esas ciencias seculares de la física, la historia, la química, etc., en las que se divide el conocimiento mental. La sabiduría suprema es una. La sabiduría suprema tiene una sola ciencia: la ciencia del todo, la ciencia que explica el universo entero y el lugar que ocupa el hombre en él. Para contener esta ciencia en el propio interior, es necesario purificar y renovar el propio hombre interior, y por eso, antes de conocer, hay que creer y perfeccionarse. Y para la consecución de estos fines está implantada en nuestras almas la luz de Dios, llamada conciencia.

— Sí, sí —confirmó Pierre.

— Mire con ojos espirituales a su hombre interior y pregúntese si está satisfecho de sí mismo. ¿Qué ha conseguido guiándose sólo por la razón? ¿Qué es usted? Es usted joven, es rico, es inteligente, educado, mi querido señor. ¿Qué ha hecho de todas estas bendiciones que se le han concedido? ¿Está satisfecho de sí mismo y de su vida?

— No, odio mi vida —pronunció Pierre, frunciendo el ceño.

— La odia, pues cámbiela, purifíquese, y a medida que se purifique llegará a conocer la sabiduría. Mire su vida, mi querido señor. ¿Cómo la ha pasado? En ruidosas orgías y desenfrenos, recibiéndolo todo de la sociedad y no devolviéndole nada. Ha recibido riqueza. ¿Cómo la ha utilizado? ¿Qué ha hecho por su prójimo? ¿Ha pensado en sus decenas de miles de siervos, les ha ayudado física y moralmente? No. Usted ha utilizado su trabajo para llevar una vida disipada. Eso es lo que ha hecho. ¿Ha elegido un lugar de servicio donde pudiera ser útil a su prójimo? No. Ha pasado su vida en la ociosidad. Luego se casó, mi querido señor, asumió la responsabilidad de guiar a una mujer joven, y ¿qué hizo? No le ayudó, mi querido señor, a encontrar el camino de la verdad, sino que le sumió en un abismo de falsedad y miseria. Un hombre le ofendió, y usted lo mató, y dice que no conoce a Dios, y que odia su vida. ¡No hay nada sorprendente en ello, mi querido señor!

Tras estas palabras, el masón, como fatigado por la larga conversación, volvió a recostarse en el sofá y cerró los ojos. Pierre miró aquel rostro severo, inmóvil, envejecido, casi cadavérico, y movió los labios sin emitir sonido. Quería decir: sí, una vida vil, ociosa, disoluta, —pero no se atrevía a romper el silencio.

El masón tosió roncamente, con tos de anciano, y llamó a su criado.

— ¿Cómo están los caballos? —preguntó, sin mirar a Pierre.

— Han traído los relevos —contestó el criado—. ¿No va a descansar?

— No, diles que enganchen.

«¿De verdad se marcha y me deja solo, sin decírmelo todo y sin prometerme ayuda?», pensó Pierre, levantándose y bajando la cabeza, mirando de vez en cuando al masón, y empezando a pasearse por la habitación. «Sí, no lo había pensado, pero he llevado una vida despreciable y disoluta, pero no me gustaba y no lo quería», pensó Pierre, «y este hombre conoce la verdad, y si quisiera, podría revelármela». Pierre quería y no se atrevía a decirle esto al masón. El viajero, después de haber empaquetado sus cosas con sus manos habituales y envejecidas, se abrochaba su corto abrigo de piel de oveja. Terminados estos asuntos, se volvió hacia Bezújov y en tono indiferente y educado le dijo:

— ¿A dónde se complace en viajar ahora, mi querido señor?

— ¿Yo?... Voy a Petersburgo —contestó Pierre con voz infantil e irresoluta—. Se lo agradezco. Estoy de acuerdo con usted en todo. Pero no piense que soy tan malo. Con toda mi alma he deseado ser lo que usted querría que fuera; pero nunca he encontrado ayuda en nadie... Sin embargo, yo mismo tengo la culpa de todo por encima de todo. Ayúdeme, enséñeme y, tal vez, yo sea... —Pierre no pudo hablar más; sorbió por la nariz y se volvió.

El masón guardó silencio durante mucho tiempo, meditando evidentemente en algo.

— La ayuda sólo se da de Dios —dijo—, pero esa medida de ayuda que está en poder de nuestra orden dar, se la dará, mi querido señor. Va usted a Petersburgo, entrégueselo al conde Villarsky (sacó su cartera y en una gran hoja de papel doblada en cuatro escribió unas palabras). Permítame ofrecerle un consejo. Al llegar a la capital, dedique sus primeros días a la soledad, a examinarse a sí mismo, y no se embarque en sus antiguos caminos de vida. Y ahora le deseo un buen viaje, mi querido señor —dijo, al percatarse de que su criado había entrado en la habitación—, y éxito...

El viajero era Ósip Alekséevich Bazdéev, como Pierre supo por el libro del jefe de correos. Bazdéev había sido uno de los masones y martinistas más famosos desde los tiempos de Novikov. Durante mucho tiempo tras su marcha, Pierre, sin acostarse y sin pedir caballos, se paseó por la habitación de la estación, reflexionando sobre su vicioso pasado y con el éxtasis de la renovación imaginándose un futuro feliz, irreprochable y virtuoso, que le parecía tan fácil. Él era, según le parecía, vicioso sólo porque de algún modo había olvidado accidentalmente lo bueno que es ser virtuoso. En su alma no quedaba ni rastro de sus antiguas dudas. Creía firmemente en la posibilidad de una hermandad de hombres unidos con el propósito de apoyarse mutuamente en el camino de la virtud, y así era como se le presentaba la masonería.

Том II, Часть первая, Глава XVI

— Имею удовольствие говорить с графом Безуховым, ежели я не ошибаюсь, — сказал проезжающий неторопливо и громко. Пьер молча, вопросительно смотрел через очки на своего собеседника.

— Я слышал про вас, — продолжал проезжающий, — и про постигшее вас, государь мой, несчастье. — Он как бы подчеркнул последнее слово, как будто он сказал: "да, несчастье, как вы ни называйте, я знаю, что то, что случилось с вами в Москве, было несчастье". — Весьма сожалею о том, государь мой.

Пьер покраснел и, поспешно спустив ноги с постели, нагнулся к старику, неестественно и робко улыбаясь.

— Я не из любопытства упомянул вам об этом, государь мой, но по более важным причинам. — Он помолчал, не выпуская Пьера из своего взгляда, и подвинулся на диване, приглашая этим жестом Пьера сесть подле себя. Пьеру неприятно было вступать в разговор с этим стариком, но он, невольно покоряясь ему, подошел и сел подле него.

— Вы несчастливы, государь мой, — продолжал он. — Вы молоды, я стар. Я бы желал по мере моих сил помочь вам.

— Ах, да, — с неестественною улыбкой сказал Пьер. — Очень вам благодарен... Вы откуда изволите проезжать? — Лицо проезжающего было не ласково, даже холодно и строго, но несмотря на то, и речь и лицо нового знакомца неотразимо-привлекательно действовали на Пьера.

— Но если по каким-либо причинам вам неприятен разговор со мною, — сказал старик, — то вы так и скажите, государь мой. — И он вдруг улыбнулся неожиданно, отечески-нежною улыбкой.

— Ах нет, совсем нет, напротив, я очень рад познакомиться с вами, — сказал Пьер, и, взглянув еще раз на руки нового знакомца, ближе рассмотрел перстень. Он увидал на нем Адамову голову, знак масонства.

— Позвольте мне спросить, — сказал он, — вы масон?

— Да, я принадлежу к братству свободных каменьщиков, сказал проезжий, все глубже и глубже вглядываясь в глаза Пьеру. — И от себя и от их имени протягиваю вам братскую руку.

— Я боюсь, — сказал Пьер, улыбаясь и колеблясь между доверием, внушаемым ему личностью масона, и привычкой насмешки над верованиями масонов, — я боюсь, что я очень далек от пониманья, как это сказать, я боюсь, что мой образ мыслей насчет всего мироздания так противоположен вашему, что мы не поймем друг друга.

— Мне известен ваш образ мыслей, — сказал масон, — и тот ваш образ мыслей, о котором вы говорите, и который вам кажется произведением вашего мысленного труда, есть образ мыслей большинства людей, есть однообразный плод гордости, лени и невежества. Извините меня, государь мой, ежели бы я не знал его, я бы не заговорил с вами. Ваш образ мыслей есть печальное заблужденье.

— Точно так же, как я могу предполагать, что и вы находитесь в заблуждении, — сказал Пьер, слабо улыбаясь.

— Я никогда не посмею сказать, что я знаю истину, — сказал масон, всё более и более поражая Пьера своею определенностью и твердостью речи. — Никто один не может достигнуть до истины; только камень за камнем, с участием всех, миллионами поколений, от праотца Адама и до нашего времени, воздвигается тот храм, который должен быть достойным жилищем Великого Бога, — сказал масон и закрыл глаза.

— Я должен вам сказать, я не верю, не... верю в Бога, — с сожалением и усилием сказал Пьер, чувствуя необходимость высказать всю правду.

Масон внимательно посмотрел на Пьера и улыбнулся, как улыбнулся бы богач, державший в руках миллионы, бедняку, который бы сказал ему, что нет у него, у бедняка, пяти рублей, могущих сделать его счастие.

— Да, вы не знаете Его, государь мой, — сказал масон. — Вы не можете знать Его. Вы не знаете Его, оттого вы и несчастны.

— Да, да, я несчастен, — подтвердил Пьер; — но что ж мне делать?

— Вы не знаете Его, государь мой, и оттого вы очень несчастны. Вы не знаете Его, а Он здесь, Он во мне, Он в моих словах, Он в тебе, и даже в тех кощунствующих речах, которые ты произнес сейчас, — строгим дрожащим голосом сказал масон.

Он помолчал и вздохнул, видимо стараясь успокоиться.

— Ежели бы Его не было, — сказал он тихо, — мы бы с вами не говорили о Нем, государь мой. О чем, о ком мы говорили? Кого ты отрицал? — вдруг сказал он с восторженною строгостью и властью в голосе. — Кто Его выдумал, ежели Его нет? Почему явилось в тебе предположение, что есть такое непонятное существо? Почему ты и весь мир предположили существование такого непостижимого существа, существа всемогущего, вечного и бесконечного во всех своих свойствах?... — Он остановился и долго молчал.

Пьер не мог и не хотел прерывать этого молчания.

— Он есть, но понять Его трудно, — заговорил опять масон. глядя не на лицо Пьера, а перед собою, своими старческими руками, которые от внутреннего волнения не могли оставаться спокойными, перебирая листы книги. — Ежели бы это был человек, в существовании которого бы ты сомневался, я бы привел к тебе этого человека, взял бы его за руку и показал тебе. Но как я, ничтожный смертный, покажу всё всемогущество, всю вечность, всю благость Его тому, кто слеп, или тому, кто закрывает глаза, чтобы не видать, не понимать Его, и не увидать, и не понять всю свою мерзость и порочность? — Он помолчал. — Кто ты? Что ты? Ты мечтаешь о себе, что ты мудрец, потому что ты мог произнести эти кощунственные слова, — сказал он с мрачною и презрительною усмешкой, — а ты глупее и безумнее малого ребенка, который бы, играя частями искусно сделанных часов, осмелился бы говорить, что, потому что он не понимает назначения этих часов, он и не верит в мастера, который их сделал. Познать Его трудно. Мы веками, от праотца Адама и до наших дней, работаем для этого познания и на бесконечность далеки от достижения нашей цели; но в непонимании Его мы видим только нашу слабость и Его величие... —

Пьер, с замиранием сердца, блестящими глазами глядя в лицо масона, слушал его, не перебивал, не спрашивал его, а всею душой верил тому, что говорил ему этот чужой человек. Верил ли он тем разумным доводам, которые были в речи масона, или верил, как верят дети интонациям, убежденности и сердечности, которые были в речи масона, дрожанию голоса, которое иногда почти прерывало масона, или этим блестящим, старческим глазам, состарившимся на том же убеждении, или тому спокойствию, твердости и знанию своего назначения, которые светились из всего существа масона, и которые особенно сильно поражали его в сравнении с своею опущенностью и безнадежностью; — но он всею душой желал верить, и верил, и испытывал радостное чувство успокоения, обновления и возвращения к жизни.

— Он не постигается умом, а постигается жизнью, — скaзал масон.

— Я не понимаю, — сказал Пьер, со страхом чувствуя поднимающееся в себе сомнение. Он боялся неясности и слабости доводов своего собеседника, он боялся не верить ему. — Я не понимаю, — сказал он, — каким образом ум человеческий не может постигнуть того знания, о котором вы говорите.

Масон улыбнулся своею кроткою отеческою улыбкой.

— Высшая мудрость и истина есть как бы чистейшая влага, которую мы хотим воспринять в себя, — сказал он. — Могу ли я в нечистый сосуд воспринять эту чистую влагу и судить о чистоте ее? Только внутренним очищением самого себя я могу до известной чистоты довести воспринимаемую влагу.

— Да, да, это так! — радостно сказал Пьер.

— Высшая мудрость основана не на одном разуме, не на тех светских науках физики, истории, химии и т. д., на которые распадается знание умственное. Высшая мудрость одна. Высшая мудрость имеет одну науку — науку всего, науку объясняющую всё мироздание и занимаемое в нем место человека. Для того чтобы вместить в себя эту науку, необходимо очистить и обновить своего внутреннего человека, и потому прежде, чем знать, нужно верить и совершенствоваться. И для достижения этих целей в душе нашей вложен свет Божий, называемый совестью.

— Да, да, — подтверждал Пьер.

— Погляди духовными глазами на своего внутреннего человека и спроси у самого себя, доволен ли ты собой. Чего ты достиг, руководясь одним умом? Что ты такое? Вы молоды, вы богаты, вы умны, образованы, государь мой. Что вы сделали из всех этих благ, данных вам? Довольны ли собой и своею жизнью?

— Нет, я ненавижу свою жизнь, — сморщась проговорил Пьер.

— Ты ненавидишь, так измени ее, очисти себя, и по мере очищения ты будешь познавать мудрость. Посмотрите на свою жизнь, государь мой. Как вы проводили ее? В буйных оргиях и разврате, всё получая от общества и ничего не отдавая ему. Вы получили богатство. Как вы употребили его? Что вы сделали для ближнего своего? Подумали ли вы о десятках тысяч ваших рабов, помогли ли вы им физически и нравственно? Нет. Вы пользовались их трудами, чтобы вести распутную жизнь. Вот что вы сделали. Избрали ли вы место служения, где бы вы приносили пользу своему ближнему? Нет. Вы в праздности проводили свою жизнь. Потом вы женились, государь мой, взяли на себя ответственность в руководстве молодой женщины, и что же вы сделали? Вы не помогли ей, государь мой, найти путь истины, а ввергли ее в пучину лжи и несчастья. Человек оскорбил вас, и вы убили его, и вы говорите, что вы не знаете Бога, и что вы ненавидите свою жизнь. Тут нет ничего мудреного, государь мой!

После этих слов, масон, как бы устав от продолжительного разговора, опять облокотился на спинку дивана и закрыл глаза. Пьер смотрел на это строгое, неподвижное, старческое, почти мертвое лицо, и беззвучно шевелил губами. Он хотел сказать: да, мерзкая, праздная, развратная жизнь, — и не смел прерывать молчание.

Масон хрипло, старчески прокашлялся и кликнул слугу.

— Что лошади? — спросил он, не глядя на Пьера.

— Привели сдаточных, — отвечал слуга. — Отдыхать не будете?

— Нет, вели закладывать.

"Неужели же он уедет и оставит меня одного, не договорив всего и не обещав мне помощи?", думал Пьер, вставая и опустив голову, изредка взглядывая на масона, и начиная ходить по комнате. "Да, я не думал этого, но я вел презренную, развратную жизнь, но я не любил ее, и не хотел этого, думал Пьер, — а этот человек знает истину, и ежели бы он захотел, он мог бы открыть мне её". Пьер хотел и не смел сказать этого масону. Проезжающий, привычными, старческими руками уложив свои вещи, застегивал свой тулупчик. Окончив эти дела, он обратился к Безухову и равнодушно, учтивым тоном, сказал ему:

— Вы куда теперь изволите ехать, государь мой?

— Я?... Я в Петербург, — отвечал Пьер детским, нерешительным голосом. — Я благодарю вас. Я во всем согласен с вами. Но вы не думайте, чтоб я был так дурен. Я всею душой желал быть тем, чем вы хотели бы, чтоб я был; но я ни в ком никогда не находил помощи... Впрочем, я сам прежде всего виноват во всем. Помогите мне, научите меня и, может быть, я буду... — Пьер не мог говорить дальше; он засопел носом и отвернулся.

Масон долго молчал, видимо что-то обдумывая.

— Помощь дается токмо от Бога, — сказал он, — но ту меру помощи, которую во власти подать наш орден, он подаст вам, государь мой. Вы едете в Петербург, передайте это графу Вилларскому (он достал бумажник и на сложенном вчетверо большом листе бумаги написал несколько слов). Один совет позвольте подать вам. Приехав в столицу, посвятите первое время уединению, обсуждению самого себя, и не вступайте на прежние пути жизни. Затем желаю вам счастливого пути, государь мой, — сказал он, заметив, что слуга его вошел в комнату, — и успеха...

Проезжающий был Осип Алексеевич Баздеев, как узнал Пьер по книге смотрителя. Баздеев был одним из известнейших масонов и мартинистов еще Новиковского времени. Долго после его отъезда Пьер, не ложась спать и не спрашивая лошадей, ходил по станционной комнате, обдумывая свое порочное прошедшее и с восторгом обновления представляя себе свое блаженное, безупречное и добродетельное будущее, которое казалось ему так легко. Он был, как ему казалось, порочным только потому, что он как-то случайно запамятовал, как хорошо быть добродетельным. В душе его не оставалось ни следа прежних сомнений. Он твердо верил в возможность братства людей, соединенных с целью поддерживать друг друга на пути добродетели, и таким представлялось ему масонство.