Volume II, Part One, Chapter XV

It had been a long time since Rostov had experienced such enjoyment from music as he did that day. But as soon as Natasha finished her barcarolla, reality again came to his mind. He went out without saying anything and went downstairs to his room. A quarter of an hour later the old count, cheerful and contented, arrived from the club. Nikolai, hearing of his arrival, went to him.

"Well, did you have a good time?" said Ilya Andreich, smiling joyfully and proudly at his son. Nikolai wanted to say "yes," but he could not: he almost burst out sobbing. The count was lighting his pipe and did not notice his son's condition.

"Ah, it's inevitable!" thought Nikolai for the first and last time. And suddenly, in the most careless tone, such that he seemed disgusting to himself, as if he were asking for the carriage to go to town, he said to his father:

"Papa, I have come to you on business. I had almost forgotten. I need some money."

"Is that so," said his father, who was in an especially cheerful mood. "I told you it wouldn't be enough. Is it a lot?"

"A great deal," said Nikolai, blushing and with a stupid, careless smile which he could not forgive himself for a long time afterwards. "I lost a little, that is, a lot even, a great deal, forty-three thousand."

"What? To whom?... You are joking!" shouted the count, suddenly blushing apoplectically in his neck and nape, as old men blush.

"I promised to pay tomorrow," said Nikolai.

"Well!..." said the old count, throwing up his arms and sinking helplessly onto the sofa.

"What's to be done! To whom hasn't it happened," said the son in a free and easy, bold tone, while in his soul he considered himself a scoundrel, a base man, who could not redeem his crime with his whole life. He would have liked to kiss his father's hands, to beg his forgiveness on his knees, and instead he was saying in a careless and even rude tone that it happens to everyone.

Count Ilya Andreich lowered his eyes upon hearing these words from his son and hurried about, looking for something.

"Yes, yes," he muttered, "it will be difficult, I fear, difficult to get... to whom hasn't it happened! yes, to whom hasn't it happened..." — And the count cast a passing glance into his son's face and went out of the room... Nikolai had been preparing himself to fight back, but had in no way expected this.

"Papa! pa...papa!" he shouted after him, sobbing, "forgive me!" — And, seizing his father's hand, he pressed his lips to it and burst into tears. ——————

While the father was having his explanation with his son, a no less important explanation was taking place between the mother and daughter. Natasha, agitated, came running to her mother.

"Maman!... Maman!... he has made me..."

"Made what?"

"Made, made a proposal. Maman! Maman!" she shouted.

The countess could not believe her ears. Denisov had made a proposal. To whom? To this tiny girl Natasha, who had only recently been playing with dolls and was still taking lessons.

"Natasha, come now, nonsense!" she said, still hoping it was a joke.

"Well there, nonsense! — I am telling you a fact," said Natasha angrily. "I came to ask what to do, and you tell me: 'nonsense'..."

The countess shrugged her shoulders.

"If it is true that monsieur Denisov has made you a proposal, then tell him he is a fool, and that is all."

"No, he is not a fool," said Natasha offendedly and seriously.

"Well, then what do you want? All of you are in love nowadays. Well, if you are in love, then marry him," the countess said with an angry laugh, "with God's blessing!"

"No, maman, I am not in love with him, I must not be in love with him."

"Well, then tell him so."

"Maman, are you angry? Don't be angry, my darling, well, how am I to blame?"

"No, what is it, my friend? Do you want me to go and tell him," said the countess, smiling.

"No, I will do it myself, only teach me. Everything is easy for you," she added, answering her smile. "And if you had seen how he said it to me! After all, I know he didn't want to say it, but he just said it by accident."

"Well, you still have to refuse him."

"No, you mustn't. I feel so sorry for him! He is so sweet."

"Well, then accept the proposal. It is time you got married anyway," said her mother angrily and mockingly.

"No, maman, I feel so sorry for him. I don't know how I shall say it."

"You have nothing to say, I shall speak to him myself," said the countess, indignant that anyone should have dared to look upon this little Natasha as a grown woman.

"No, not for anything, I will do it myself, and you listen at the door," — and Natasha ran across the drawing room into the hall, where Denisov was sitting on the same chair by the clavichord, his face hidden in his hands. He jumped up at the sound of her light footsteps.

"Natalie," he said, approaching her with rapid steps, "decide my fate. It is in your hands!"

"Vasily Dmitrich, I am so sorry for you!... No, but you are such a dear... but you mustn't... this... but otherwise I will always love you."

Denisov bent over her hand, and she heard strange sounds that she could not understand. She kissed his black, tangled, curly head. At that moment the hasty rustle of the countess's dress was heard. She approached them.

"Vasily Dmitrich, I thank you for the honor," said the countess in an embarrassed voice, which, however, seemed stern to Denisov, "but my daughter is so young, and I thought that you, as my son's friend, would appeal first to me. In that case you would not have put me in the necessity of refusing."

"Countess..." said Denisov with lowered eyes and a guilty look, he wanted to say something else and faltered.

Natasha could not calmly see him looking so pitiful. She began to sob loudly.

"Countess, I am to blame before you," Denisov continued in a broken voice, "but know that I so adore your daughter and all your family, that I would give two lives..." — He looked at the countess and, noticing her stern face... "Well, farewell, countess," he said, kissing her hand, and without looking at Natasha, he left the room with rapid, resolute steps. ——————

The next day Rostov saw off Denisov, who did not wish to stay another single day in Moscow. All his Moscow friends saw Denisov off at the gypsies', and he did not remember how he was packed into a sleigh or how he was driven the first three stations.

After Denisov's departure, Rostov, waiting for the money which the old count could not assemble all at once, spent another two weeks in Moscow, not leaving the house, and primarily in the young ladies' room.

Sonya was more tender and devoted to him than before. It seemed she wanted to show him that his loss was a heroic deed for which she now loved him even more; but Nikolai now considered himself unworthy of her.

He filled the girls' albums with verses and music, and without taking leave of any of his acquaintances, having finally dispatched all the forty-three thousand and received Dolokhov's receipt, he left at the end of November to catch up with his regiment, which was already in Poland.

Volumen II, Primera Parte, Capítulo XV

Hacía mucho tiempo que Rostov no experimentaba un placer semejante con la música como aquel día. Pero en cuanto Natasha terminó su barcarolla, la realidad volvió a su mente. Salió sin decir nada y bajó a su habitación. Un cuarto de hora después, el viejo conde, alegre y contento, llegó del club. Nikolái, al enterarse de su llegada, fue a su encuentro.

— Bueno, ¿te has divertido? —dijo Iliá Andréich, sonriendo alegre y orgullosamente a su hijo. Nikolái quiso decir «sí», pero no pudo: casi se echa a llorar. El conde encendía la pipa y no se dio cuenta del estado de su hijo.

«¡Ah, es inevitable!», pensó Nikolái por primera y última vez. Y de pronto, en el tono más descuidado, de forma que a él mismo le pareció repugnante, como si estuviera pidiendo el coche para ir a la ciudad, dijo a su padre:

— Papá, he venido a verte por un asunto. Casi lo había olvidado. Necesito algo de dinero.

— ¿Ah, sí? —dijo su padre, que estaba de un humor especialmente alegre—. Ya te dije que no sería suficiente. ¿Es mucho?

— Muchísimo —dijo Nikolái, ruborizándose y con una sonrisa estúpida y descuidada que no pudo perdonarse durante mucho tiempo después—. He perdido un poco, es decir, mucho incluso, una gran cantidad, cuarenta y tres mil.

— ¿Qué? ¿A quién?... ¡Estás bromeando! —gritó el conde, ruborizándose repentinamente de forma apopléjica en el cuello y la nuca, como se ruborizan los ancianos.

— He prometido pagar mañana —dijo Nikolái.

— ¡Bueno!... —dijo el viejo conde, levantando los brazos y dejándose caer impotente en el sofá.

— ¡Qué se le va a hacer! ¿A quién no le ha pasado? —dijo el hijo en un tono desenvuelto y atrevido, mientras que en su alma se consideraba un canalla, un hombre vil, que no podría redimir su crimen con toda su vida. Le habría gustado besar las manos de su padre, suplicarle perdón de rodillas, y en su lugar estaba diciendo con tono descuidado e incluso grosero que le pasa a todo el mundo.

El conde Iliá Andréich bajó los ojos al oír estas palabras de su hijo y se apresuró a buscar algo.

— Sí, sí —murmuró—, será difícil, me temo, difícil de conseguir... ¡a quién no le ha pasado! sí, a quién no le ha pasado... —Y el conde echó una mirada de soslayo al rostro de su hijo y salió de la habitación... Nikolái se había estado preparando para defenderse, pero de ninguna manera esperaba esto.

— ¡Papá! ¡pa...papá! —gritó tras él, sollozando—, ¡perdóname! —Y, agarrando la mano de su padre, apretó sus labios contra ella y se echó a llorar. ——————

Mientras el padre se explicaba con su hijo, una explicación no menos importante tenía lugar entre la madre y la hija. Natasha, agitada, fue corriendo a ver a su madre.

— ¡Maman!... ¡Maman!... me ha hecho...

— ¿Hecho el qué?

— Hecho, hecho una proposición. ¡Maman! ¡Maman! —gritó.

La condesa no daba crédito a sus oídos. Denísov le había hecho una proposición. ¿A quién? A esta niña diminuta Natasha, que hacía poco jugaba con muñecas y aún tomaba clases.

— ¡Natasha, vamos, tonterías! —dijo, todavía esperando que fuera una broma.

— ¡Pues sí, tonterías! —Le digo un hecho —dijo Natasha enfadada—. He venido a preguntar qué hacer, y me dice: «tonterías»...

La condesa se encogió de hombros.

— Si es cierto que monsieur Denísov te ha hecho una proposición, dile que es un tonto, y ya está.

— No, no es un tonto —dijo Natasha ofendida y seria.

— Bueno, entonces, ¿qué quieres? Hoy en día todas estáis enamoradas. Bueno, si estás enamorada, entonces cásate con él —dijo la condesa con una risa enfadada—, ¡con la bendición de Dios!

— No, maman, no estoy enamorada de él, no debo estar enamorada de él.

— Bueno, entonces díselo.

— Maman, ¿estás enfadada? No te enfades, mi amor, bueno, ¿qué culpa tengo yo?

— No, ¿qué pasa, amiga mía? ¿Quieres que vaya y se lo diga? —dijo la condesa, sonriendo.

— No, lo haré yo misma, sólo enséñame. Para ti todo es fácil —añadió, respondiendo a su sonrisa—. ¡Y si hubieras visto cómo me lo dijo! Después de todo, sé que no quería decirlo, pero lo dijo por accidente.

— Bueno, todavía tienes que rechazarlo.

— No, no debes. ¡Me da tanta pena! Es tan dulce.

— Bueno, entonces acepta la proposición. Ya es hora de que te cases de todos modos —dijo su madre enfadada y burlonamente.

— No, maman, me da tanta pena. No sé cómo se lo diré.

— No tienes nada que decir, yo misma hablaré con él —dijo la condesa, indignada de que alguien se hubiera atrevido a mirar a esta pequeña Natasha como a una mujer adulta.

— No, por nada del mundo, lo haré yo misma, y tú escucha en la puerta —y Natasha corrió por el salón hacia el vestíbulo, donde Denísov estaba sentado en la misma silla junto al clavicordio, con la cara oculta entre las manos. Se levantó de un salto al oír sus pasos ligeros.

— Natalie —dijo, acercándose a ella con pasos rápidos—, decida mi destino. ¡Está en sus manos!

— Vasili Dmítrich, ¡lo siento tanto por usted!... No, pero es usted tan querido... pero no debe... esto... pero por lo demás siempre le querré.

Denísov se inclinó sobre su mano y ella oyó extraños sonidos que no pudo comprender. Besó su cabeza negra, enmarañada y rizada. En ese momento se oyó el apresurado crujido del vestido de la condesa. Se acercó a ellos.

— Vasili Dmítrich, le agradezco el honor —dijo la condesa con voz azorada, que, sin embargo, pareció severa a Denísov—, pero mi hija es tan joven, y pensé que usted, como amigo de mi hijo, apelaría primero a mí. En ese caso no me habría puesto en la necesidad de negarme.

— Condesa... —dijo Denísov con los ojos bajos y aspecto culpable, quiso decir algo más y vaciló.

Natasha no podía verlo tan lastimoso con calma. Empezó a sollozar en voz alta.

— Condesa, soy el culpable ante usted —continuó Denísov con voz entrecortada—, pero sepa que adoro tanto a su hija y a toda su familia, que daría dos vidas... —Miró a la condesa y, al notar su rostro severo...— Bueno, adiós, condesa —dijo, besándole la mano y, sin mirar a Natasha, salió de la habitación con pasos rápidos y decididos. ——————

Al día siguiente Rostov despidió a Denísov, que no quiso quedarse ni un solo día más en Moscú. Todos sus amigos de Moscú despidieron a Denísov en casa de los gitanos, y él no recordó cómo lo metieron en un trineo ni cómo lo condujeron las tres primeras estaciones.

Tras la partida de Denísov, Rostov, a la espera del dinero que el viejo conde no podía reunir de una sola vez, pasó otras dos semanas en Moscú, sin salir de casa, y principalmente en la habitación de las señoritas.

Sonia se mostró más tierna y devota con él que antes. Parecía querer demostrarle que su pérdida era una hazaña por la que ahora le amaba aún más; pero Nikolái se consideraba ahora indigno de ella.

Llenó los álbumes de las muchachas de versos y música, y sin despedirse de ninguno de sus conocidos, tras haber despachado por fin los cuarenta y tres mil y haber recibido el recibo de Dólojov, partió a finales de noviembre para alcanzar a su regimiento, que ya estaba en Polonia.

Том II, Часть первая, Глава XV

Давно уже Ростов не испытывал такого наслаждения от музыки, как в этот день. Но как только Наташа кончила свою баркароллу, действительность опять вспомнилась ему. Он, ничего не сказав, вышел и пошел вниз в свою комнату. Через четверть часа старый граф, веселый и довольный, приехал из клуба. Николай, услыхав его приезд, пошел к нему.

— Ну что, повеселился? — сказал Илья Андреич, радостно и гордо улыбаясь на своего сына. Николай хотел сказать, что "да", но не мог: он чуть было не зарыдал. Граф раскуривал трубку и не заметил состояния сына.

"Эх, неизбежно!" — подумал Николай в первый и последний раз. И вдруг самым небрежным тоном, таким, что он сам себе гадок казался, как будто он просил экипажа съездить в город, он сказал отцу.

— Папа, а я к вам за делом пришел. Я было и забыл. Мне денег нужно.

— Вот как, — сказал отец, находившийся в особенно веселом духе. — Я тебе говорил, что не достанет. Много ли?

— Очень много, — краснея и с глупою, небрежною улыбкой, которую он долго потом не мог себе простить, сказал Николай. — Я немного проиграл, т. е. много даже, очень много, 43 тысячи.

— Что? Кому?... Шутишь! — крикнул граф, вдруг апоплексически краснея шеей и затылком, как краснеют старые люди.

— Я обещал заплатить завтра, — сказал Николай.

— Ну!... — сказал старый граф, разводя руками и бессильно опустился на диван.

— Что же делать! С кем это не случалось, — сказал сын развязным, смелым тоном, тогда как в душе своей он считал себя негодяем, подлецом, который целою жизнью не мог искупить своего преступления. Ему хотелось бы целовать руки своего отца, на коленях просить его прощения, а он небрежным и даже грубым тоном говорил, что это со всяким случается.

Граф Илья Андреич опустил глаза, услыхав эти слова сына и заторопился, отыскивая что-то.

— Да, да, — проговорил он, — трудно, я боюсь, трудно достать... с кем не бывало! да, с кем не бывало... — И граф мельком взглянул в лицо сыну и пошел вон из комнаты... Николай готовился на отпор, но никак не ожидал этого.

— Папенька! па...пенька! — закричал он ему вслед, рыдая, простите меня! — И, схватив руку отца, он прижался к ней губами и заплакал. ——————

В то время, как отец объяснялся с сыном, у матери с дочерью происходило не менее важное объяснение. Наташа взволнованная прибежала к матери.

— Мама!... Мама!... он мне сделал...

— Что сделал?

— Сделал, сделал предложение. Мама! Мама! — кричала она.

Графиня не верила своим ушам. Денисов сделал предложение. Кому? Этой крошечной девочке Наташе, которая еще недавно играла в куклы и теперь еще брала уроки.

— Наташа, полно, глупости! — сказала она, еще надеясь, что это была шутка.

— Ну вот, глупости! — Я вам дело говорю, — сердито сказала Наташа. — Я пришла спросить, что делать, а вы мне говорите: "глупости"...

Графиня пожала плечами.

— Ежели правда, что мосьё Денисов сделал тебе предложение, то скажи ему, что он дурак, вот и всё.

— Нет, он не дурак, — обиженно и серьезно сказала Наташа.

— Ну, так что ж ты хочешь? Вы нынче ведь все влюблены. Ну, влюблена, так выходи за него замуж, — сердито смеясь, проговорила графиня, — с Богом!

— Нет, мама, я не влюблена в него, должно быть не влюблена в него.

— Ну, так так и скажи ему.

— Мама, вы сердитесь? Вы не сердитесь, голубушка, ну в чем же я виновата?

— Нет, да что же, мой друг? Хочешь, я пойду скажу ему, — сказала графиня, улыбаясь.

— Нет, я сама, только научите. Вам всё легко, — прибавила она, отвечая на ее улыбку. — А коли бы видели вы, как он мне это сказал! Ведь я знаю, что он не хотел этого сказать, да уж нечаянно сказал.

— Ну, всё-таки надо отказать.

— Нет, не надо. Мне так его жалко! Он такой милый.

— Ну, так прими предложение. И то пора замуж итти, — сердито и насмешливо сказала мать.

— Нет, мама, мне так жалко его. Я не знаю, как я скажу.

— Да тебе и нечего говорить, я сама скажу, — сказала графиня, возмущенная тем, что осмелились смотреть, как на большую, на эту маленькую Наташу.

— Нет, ни за что, я сама, а вы слушайте у двери, — и Наташа побежала через гостиную в залу, где на том же стуле, у клавикорд, закрыв лицо руками, сидел Денисов. Он вскочил на звук ее легких шагов.

— Натали, — сказал он, быстрыми шагами подходя к ней, — решайте мою судьбу. Она в ваших руках!

— Василий Дмитрич, мне вас так жалко!... Нет, но вы такой славный... но не надо... это... а так я вас всегда буду любить.

Денисов нагнулся над ее рукою, и она услыхала странные, непонятные для нее звуки. Она поцеловала его в черную, спутанную, курчавую голову. В это время послышался поспешный шум платья графини. Она подошла к ним.

— Василий Дмитрич, я благодарю вас за честь, — сказала графиня смущенным голосом, но который казался строгим Денисову, — но моя дочь так молода, и я думала, что вы, как друг моего сына, обратитесь прежде ко мне. В таком случае вы не поставили бы меня в необходимость отказа.

— Графиня... — сказал Денисов с опущенными глазами и виноватым видом, хотел сказать что-то еще и запнулся.

Наташа не могла спокойно видеть его таким жалким. Она начала громко всхлипывать.

— Графиня, я виноват перед вами, — продолжал Денисов прерывающимся голосом, — но знайте, что я так боготворю вашу дочь и всё ваше семейство, что две жизни отдам... — Он посмотрел на графиню и, заметив ее строгое лицо... — Ну прощайте, графиня, — сказал он, поцеловав ее руку и, не взглянув на Наташу, быстрыми, решительными шагами вышел из комнаты. ——————

На другой день Ростов проводил Денисова, который не хотел более ни одного дня оставаться в Москве. Денисова провожали у цыган все его московские приятели, и он не помнил, как его уложили в сани и как везли первые три станции.

После отъезда Денисова, Ростов, дожидаясь денег, которые не вдруг мог собрать старый граф, провел еще две недели в Москве, не выезжая из дому, и преимущественно в комнате барышень.

Соня была к нему нежнее и преданнее чем прежде. Она, казалось, хотела показать ему, что его проигрыш был подвиг, за который она теперь еще больше любит его; но Николай теперь считал себя недостойным ее.

Он исписал альбомы девочек стихами и нотами, и не простившись ни с кем из своих знакомых, отослав наконец все 43 тысячи и получив росписку Долохова, уехал в конце ноября догонять полк, который уже был в Польше.