Volume II, Part One, Chapter XIV

To say "tomorrow" and keep a tone of propriety was not difficult, but to go home alone, see his sisters, brother, mother, father, and confess and ask for money to which he had no right after giving his word of honor, was terrible.

At home they had not yet gone to sleep. The young people of the Rostov house, having returned from the theater and had supper, were sitting at the clavichord. As soon as Nikolai entered the hall, he was enveloped in that amorous, poetic atmosphere which reigned in their house that winter, and which now, after Dolokhov's proposal and Iogel's ball, seemed to have grown still thicker, like the air before a thunderstorm, over Sonya and Natasha. Sonya and Natasha, in the blue dresses in which they had been at the theater, looking pretty and knowing it, were standing at the clavichord, happy and smiling. Vera and Shinshin were playing chess in the drawing room. The old countess, waiting for her son and husband, was playing solitaire with the old noblewoman who lived in their house. Denisov, with shining eyes and ruffled hair, sat at the clavichord with one leg thrown back, and striking chords with his short fingers, rolling his eyes, sang in his small, hoarse, but true voice a poem he had composed, "The Enchantress," to which he was trying to find music.

He sang in a passionate voice, his black agate eyes flashing at the frightened and happy Natasha.

"Beautiful! Excellent!" cried Natasha. "Another verse," she said, not noticing Nikolai.

"They are just the same," thought Nikolai, glancing into the drawing room, where he saw Vera and his mother with the old lady.

"Ah! here is Nikolenka!" Natasha ran up to him.

"Is papa home?" he asked.

"How glad I am that you've come!" said Natasha, not answering. "We are having such fun. Vasily Dmitrich has stayed another day for me, did you know?"

"No, papa hasn't come yet," said Sonya.

"Coco, you've arrived, come to me, my dear," said the voice of the countess from the drawing room. Nikolai went up to his mother, kissed her hand, and sitting down silently by her table, watched her hands laying out the cards. From the hall the laughter and merry voices persuading Natasha could still be heard.

"Well, alright, alright," cried Denisov, "now there's no excuse, it's your turn for the barcarolla, I entreat you."

The countess glanced at her silent son.

"What is the matter with you?" his mother asked Nikolai.

"Oh, nothing," he said, as if he were already tired of this same old question. "Will papa come soon?"

"I expect so."

"They are just the same. They know nothing! Where can I hide?" thought Nikolai, and went back into the hall where the clavichord stood.

Sonya sat at the clavichord and played the prelude of the barcarolla which Denisov especially liked. Natasha was preparing to sing. Denisov looked at her with rapturous eyes.

Nikolai began to pace back and forth in the room.

"And why must they make her sing? — What can she sing? And there's nothing cheerful about it," thought Nikolai.

Sonya struck the first chord of the prelude.

"My God, I am lost, I am a dishonorable man. A bullet in the head is the only thing left, not singing," he thought. "Leave? but where to? It's all the same, let them sing!"

Nikolai gloomily continued to pace the room, glancing at Denisov and the girls, avoiding their eyes.

"Nikolenka, what is the matter with you?" asked Sonya's gaze, fixed upon him. She saw at once that something had happened to him.

Nikolai turned away from her. Natasha, with her sensitivity, also instantly noticed her brother's state. She noticed it, but she herself was so merry at that moment, so far from sorrow, sadness, or reproaches, that she (as often happens with young people) intentionally deceived herself. "No, I am too happy now to spoil my fun by sympathizing with someone else's grief," she felt, and said to herself: "No, I must be mistaken, he must be as merry as I am."

"Well, Sonya," she said, and stepped to the very middle of the hall, where she thought the resonance was best. Lifting her head, letting her arms hang lifelessly as dancers do, Natasha, with an energetic movement stepping from heel to toe, walked to the middle of the room and stood still.

"Here I am!" she seemed to say, answering the rapturous gaze of Denisov who was following her.

"And what is she rejoicing about!" thought Nikolai, looking at his sister. "And how is it she isn't bored and ashamed!" Natasha took the first note, her throat swelled, her chest expanded, her eyes took on a serious expression. She thought of no one and nothing at that moment, and from her mouth, folded in a smile, poured forth sounds, those sounds which anyone can produce in the same intervals of time and at the same pitch, but which a thousand times leave you cold, and the thousand and first time make you shudder and weep.

Natasha that winter for the first time began to sing seriously, and especially because Denisov was rapturous about her singing. She no longer sang like a child, there was no longer in her singing that comical, childish effort which had been there before; but she did not yet sing well, as all the connoisseur-judges who heard her said. "Untrained, but a beautiful voice, it needs to be trained," they all said. But they usually said this much later, after her voice had fallen silent. At the time when that untrained voice sounded with its incorrect breathings and forced transitions, even the connoisseur-judges said nothing, and only enjoyed this untrained voice and only wished to hear it again. In her voice there was that virginal purity, that ignorance of her own powers and that still untrained velvet quality, which so combined with the defects in her art of singing that it seemed one could change nothing in that voice without spoiling it.

"What is this?" thought Nikolai, hearing her voice and opening his eyes wide. "What has happened to her? How she sings tonight!" he thought. And suddenly the whole world for him was concentrated on expecting the next note, the next phrase, and everything in the world became divided into three tempos: "Oh mio crudele affetto... [Oh my cruel love...] One, two, three... one, two... three... one... Oh mio crudele affetto... One, two, three... one. Eh, this foolish life of ours!" thought Nikolai. "All this, and misfortune, and money, and Dolokhov, and malice, and honor — it's all nonsense... but here is the real thing... Now, Natasha, now, my darling! now my dear!... how will she take that si? She took it! Thank God!" — and he, not noticing himself that he was singing, to strengthen that si, took the second in a third below the high note. "My God! how beautiful! Did I really take that? how lucky!" he thought.

Oh, how that third trembled, and how something better that was in Rostov's soul was touched. And that something was independent of everything in the world, and higher than everything in the world. What were losses, and Dolokhovs, and words of honor here!... It was all nonsense! One could kill, steal, and yet still be happy...

Volumen II, Primera Parte, Capítulo XIV

Decir «mañana» y mantener el tono de las buenas formas no fue difícil, pero ir solo a casa, ver a sus hermanas, a su hermano, a su madre, a su padre, y confesar y pedir un dinero al que no tenía derecho después de haber dado su palabra de honor, era terrible.

En casa aún no se habían acostado. Los jóvenes de la casa Rostov, tras regresar del teatro y cenar, estaban sentados al clavicordio. En cuanto Nikolái entró en el salón, se vio envuelto en aquella atmósfera amorosa y poética que reinaba en su casa aquel invierno y que ahora, tras la proposición de Dólojov y el baile de Iogel, parecía haberse espesado aún más, como el aire antes de una tormenta, sobre Sonia y Natasha. Sonia y Natasha, con los vestidos azules que llevaban en el teatro, bonitas y sabiendo que lo eran, estaban de pie junto al clavicordio, felices y sonrientes. Vera y Shinshin jugaban al ajedrez en el salón. La vieja condesa, esperando a su hijo y a su marido, jugaba al solitario con la vieja noble que vivía en su casa. Denísov, con los ojos brillantes y el pelo alborotado, estaba sentado al clavicordio con una pierna echada hacia atrás, y tocando acordes con sus dedos cortos, poniendo los ojos en blanco, cantaba con su voz pequeña, ronca, pero afinada, un poema que había compuesto, «La Hechicera», al que intentaba poner música.

Cantaba con voz apasionada, y sus ojos de ágata negra brillaban al mirar a la asustada y feliz Natasha.

— ¡Precioso! ¡Excelente! —gritó Natasha—. Otra estrofa —dijo, sin fijarse en Nikolái.

«Están igual que siempre», pensó Nikolái, echando un vistazo al salón, donde vio a Vera y a su madre con la anciana.

— ¡Ah, aquí está Nikólenka! — Natasha corrió hacia él.

— ¿Está papá en casa? —preguntó.

— ¡Qué alegría que hayas venido! —dijo Natasha, sin contestar—. Nos lo estamos pasando muy bien. Vasili Dmítrich se ha quedado otro día por mí, ¿lo sabías?

— No, papá aún no ha llegado —dijo Sonia.

— Coco, has llegado, ven a mí, querido —dijo la voz de la condesa desde el salón. Nikolái se acercó a su madre, le besó la mano y, sentándose en silencio junto a su mesa, observó cómo sus manos disponían las cartas. Desde el vestíbulo aún se oían las risas y las voces alegres persuadiendo a Natasha.

— Bueno, está bien, está bien —gritó Denísov—, ahora no hay excusa, es tu turno para la barcarolla, te lo ruego.

La condesa miró a su silencioso hijo.

— ¿Qué te pasa? —preguntó su madre a Nikolái.

— Ah, nada —dijo él, como si ya estuviera cansado de la misma pregunta de siempre—. ¿Vendrá pronto papá?

— Supongo que sí.

«Están igual que siempre. ¡No saben nada! ¿Dónde puedo esconderme?», pensó Nikolái, y volvió al vestíbulo, donde estaba el clavicordio.

Sonia se sentó al clavicordio y tocó el preludio de la barcarolla que a Denísov le gustaba especialmente. Natasha se disponía a cantar. Denísov la miraba con ojos extasiados.

Nikolái empezó a pasearse de un lado a otro de la habitación.

«¿Y por qué tienen que hacerla cantar? — ¿Qué puede cantar? Y no tiene nada de alegre», pensó Nikolái.

Sonia tocó el primer acorde del preludio.

«Dios mío, estoy perdido, soy un hombre deshonroso. Lo único que me queda es pegarme un tiro en la cabeza, y no cantar», pensó. «¿Irme? Pero, ¿adónde? Da igual, ¡que canten!».

Nikolái continuó paseándose lúgubremente por la habitación, mirando a Denísov y a las chicas, evitando sus ojos.

«Nikólenka, ¿qué te pasa?», preguntaba la mirada de Sonia, clavada en él. Vio enseguida que algo le había ocurrido.

Nikolái se apartó de ella. Natasha, con su sensibilidad, también notó al instante el estado de su hermano. Lo notó, pero ella misma estaba tan alegre en aquel momento, tan lejos de penas, tristezas o reproches, que (como suele ocurrir con los jóvenes) se engañó intencionadamente. «No, ahora soy demasiado feliz para estropear mi diversión compadeciéndome de la pena de otro», sintió, y se dijo a sí misma: «No, debo de estar equivocada, seguro que está tan alegre como yo».

— Bueno, Sonia —dijo, y se situó en el mismo centro del salón, donde creyó que la resonancia era mejor. Levantando la cabeza, dejando colgar los brazos sin vida como hacen las bailarinas, Natasha, con un enérgico movimiento de paso del talón a la punta, caminó hasta el centro de la habitación y se detuvo.

«¡Aquí estoy!», parecía decir, respondiendo a la mirada extasiada de Denísov que la seguía.

«¡Y de qué se alegra!», pensó Nikolái, mirando a su hermana. «¡Y cómo es que no se aburre y se avergüenza!». Natasha dio la primera nota, su garganta se hinchó, su pecho se expandió, sus ojos adquirieron una expresión seria. No pensaba en nadie ni en nada en aquel momento, y de su boca, plegada en una sonrisa, brotaban sonidos, esos sonidos que cualquiera puede producir en los mismos intervalos de tiempo y en el mismo tono, pero que mil veces te dejan frío, y la mil un veces te hacen estremecer y llorar.

Natasha aquel invierno empezó por primera vez a cantar en serio, y especialmente porque a Denísov le entusiasmaba su canto. Ya no cantaba como una niña, ya no había en su canto aquel esfuerzo cómico e infantil que había antes; pero todavía no cantaba bien, como decían todos los jueces-conocedores que la escuchaban. «No está educada, pero tiene una voz hermosa, necesita ser educada», decían todos. Pero solían decir esto mucho más tarde, después de que su voz se hubiera callado. En el momento en que aquella voz inexperta sonaba con sus respiraciones incorrectas y sus transiciones forzadas, incluso los jueces conocedores no decían nada, y sólo disfrutaban de aquella voz inexperta y sólo deseaban volver a oírla. Había en su voz aquella pureza virginal, aquella ignorancia de sus propios poderes y aquella cualidad aterciopelada aún inexperta, que se combinaban de tal modo con los defectos de su arte del canto que parecía que no se podía cambiar nada en aquella voz sin estropearla.

«¿Qué es esto?», pensó Nikolái, oyendo su voz y abriendo mucho los ojos. «¿Qué le ha pasado? ¡Cómo canta esta noche!», pensó. Y de pronto el mundo entero se concentró para él en esperar la nota siguiente, la frase siguiente, y todo en el mundo se dividió en tres tiempos: «Oh mio crudele affetto... [Oh mi cruel amor...] Un, dos, tres... un, dos... tres... un... Oh mio crudele affetto... Un, dos, tres... un. ¡Eh, esta estúpida vida nuestra!», pensó Nikolái. «Todo esto, y la desgracia, y el dinero, y Dólojov, y la malicia, y el honor... todo son tonterías... pero esto es lo real... ¡Ahora, Natasha, ahora, querida mía! ¡ahora cariño!... ¿cómo dará ese si? ¡Lo dio! ¡Gracias a Dios!» — y, sin darse cuenta él mismo de que cantaba, para reforzar aquel si, dio la segunda en una tercera por debajo de la nota alta. «¡Dios mío! ¡Qué hermoso! ¿De verdad he dado eso? ¡Qué suerte!», pensó.

Oh, cómo tembló aquella tercera, y cómo se conmovió algo mejor que había en el alma de Rostov. Y aquello era independiente de todo en el mundo, y superior a todo en el mundo. ¡Qué importaban allí las pérdidas, y los Dólojov, y las palabras de honor!... ¡Todo eran tonterías! Uno podía matar, robar, y aun así ser feliz...

Том II, Часть первая, Глава XIV

Сказать "завтра" и выдержать тон приличия было не трудно, но приехать одному домой, увидать сестер, брата, мать, отца, признаваться и просить денег, на которые не имеешь права после данного честного слова, было ужасно.

Дома еще не спали. Молодежь дома Ростовых, воротившись из театра, поужинав, сидела у клавикорд. Как только Николай вошел в залу, его охватила та любовная, поэтическая атмосфера, которая царствовала в эту зиму в их доме и которая теперь, после предложения Долохова и бала Иогеля, казалось, еще более сгустилась, как воздух перед грозой, над Соней и Наташей. Соня и Наташа в голубых платьях, в которых они были в театре, хорошенькие и знающие это, счастливые, улыбаясь, стояли у клавикорд. Вера с Шиншиным играла в шахматы в гостиной. Старая графиня, ожидая сына и мужа, раскладывала пасьянс с старушкой-дворянкой, жившей у них в доме. Денисов с блестящими глазами и взъерошенными волосами сидел, откинув ножку назад, у клавикорд, и хлопая по ним своими коротенькими пальцами, брал аккорды, и закатывая глаза, своим маленьким, хриплым, но верным голосом, пел сочиненное им стихотворение "Волшебница", к которому он пытался найти музыку.

Волшебница, скажи, какая сила

Влечет меня к покинутым струнам;

Какой огонь ты в сердце заронила,

Какой восторг разлился по перстам!

Пел он страстным голосом, блестя на испуганную и счастливую Наташу своими агатовыми, черными глазами.

— Прекрасно! отлично! — кричала Наташа. — Еще другой куплет, — говорила она, не замечая Николая.

"У них всё то же" — подумал Николай, заглядывая в гостиную, где он увидал Веру и мать со старушкой.

— А! вот и Николинька! — Наташа подбежала к нему.

— Папенька дома? — спросил он.

— Как я рада, что ты приехал! — не отвечая, сказала Наташа, — нам так весело. Василий Дмитрич остался для меня еще день, ты знаешь?

— Нет, еще не приезжал папа, — сказала Соня.

— Коко, ты приехал, поди ко мне, дружок, — сказал голос графини из гостиной. Николай подошел к матери, поцеловал ее руку и, молча подсев к ее столу, стал смотреть на ее руки, раскладывавшие карты. Из залы всё слышались смех и веселые голоса, уговаривавшие Наташу.

— Ну, хорошо, хорошо, — закричал Денисов, — теперь нечего отговариваться, за вами barcarolla, умоляю вас.

Графиня оглянулась на молчаливого сына.

— Что с тобой? — спросила мать у Николая.

— Ах, ничего, — сказал он, как будто ему уже надоел этот всё один и тот же вопрос. — Папенька скоро приедет?

— Я думаю.

"У них всё то же. Они ничего не знают! Куда мне деваться?", подумал Николай и пошел опять в залу, где стояли клавикорды.

Соня сидела за клавикордами и играла прелюдию той баркароллы, которую особенно любил Денисов. Наташа собиралась петь. Денисов восторженными глазами смотрел на нее.

Николай стал ходить взад и вперед по комнате.

"И вот охота заставлять ее петь! — Что она может петь? И ничего тут нет веселого", думал Николай.

Соня взяла первый аккорд прелюдии.

"Боже мой, я погибший, я бесчестный человек. Пулю в лоб, одно, что остается, а не петь, подумал он. Уйти? но куда же? всё равно, пускай поют!"

Николай мрачно, продолжая ходить по комнате, взглядывал на Денисова и девочек, избегая их взглядов.

"Николинька, что с вами?" — спросил взгляд Сони, устремленный на него. Она тотчас увидала, что что-нибудь случилось с ним.

Николай отвернулся от нее. Наташа с своею чуткостью тоже мгновенно заметила состояние своего брата. Она заметила его, но ей самой так было весело в ту минуту, так далека она была от горя, грусти, упреков, что она (как это часто бывает с молодыми людьми) нарочно обманула себя. "Нет, мне слишком весело теперь, чтобы портить свое веселье сочувствием чужому горю", почувствовала она, и сказала себе: "Нет, я верно ошибаюсь, он должен быть весел так же, как и я".

— Ну, Соня, — сказала она и вышла на самую середину залы, где по ее мнению лучше всего был резонанс. Приподняв голову, опустив безжизненно-повисшие руки, как это делают танцовщицы, Наташа, энергическим движением переступая с каблучка на цыпочку, прошлась по середине комнаты и остановилась.

"Вот она я!" как будто говорила она, отвечая на восторженный взгляд Денисова, следившего за ней.

"И чему она радуется! — подумал Николай, глядя на сестру. И как ей не скучно и не совестно!" Наташа взяла первую ноту, горло ее расширилось, грудь выпрямилась, глаза приняли серьезное выражение. Она не думала ни о ком, ни о чем в эту минуту, и из в улыбку сложенного рта полились звуки, те звуки, которые может производить в те же промежутки времени и в те же интервалы всякий, но которые тысячу раз оставляют вас холодным, в тысячу первый раз заставляют вас содрогаться и плакать.

Наташа в эту зиму в первый раз начала серьезно петь и в особенности оттого, что Денисов восторгался ее пением. Она пела теперь не по-детски, уж не было в ее пеньи этой комической, ребяческой старательности, которая была в ней прежде; но она пела еще не хорошо, как говорили все знатоки-судьи, которые ее слушали. "Не обработан, но прекрасный голос, надо обработать", говорили все. Но говорили это обыкновенно уже гораздо после того, как замолкал ее голос. В то же время, когда звучал этот необработанный голос с неправильными придыханиями и с усилиями переходов, даже знатоки-судьи ничего не говорили, и только наслаждались этим необработанным голосом и только желали еще раз услыхать его. В голосе ее была та девственная нетронутость, то незнание своих сил и та необработанная еще бархатность, которые так соединялись с недостатками искусства пения, что, казалось, нельзя было ничего изменить в этом голосе, не испортив его.

"Что ж это такое? — подумал Николай, услыхав ее голос и широко раскрывая глаза. — Что с ней сделалось? Как она поет нынче?" — подумал он. И вдруг весь мир для него сосредоточился в ожидании следующей ноты, следующей фразы, и всё в мире сделалось разделенным на три темпа: "Oh mio crudele affetto... [[О моя жестокая любовь...]] Раз, два, три... раз, два... три... раз... Oh mio crudele affetto... Раз, два, три... раз. Эх, жизнь наша дурацкая! — думал Николай. Всё это, и несчастье, и деньги, и Долохов, и злоба, и честь — всё это вздор... а вот оно настоящее... Ну, Наташа, ну, голубчик! ну матушка!... как она этот si возьмет? взяла! слава Богу!" — и он, сам не замечая того, что он поет, чтобы усилить этот si, взял втору в терцию высокой ноты. "Боже мой! как хорошо! Неужели это я взял? как счастливо!" подумал он.

О, как задрожала эта терция, и как тронулось что-то лучшее, что было в душе Ростова. И это что-то было независимо от всего в мире, и выше всего в мире. Какие тут проигрыши, и Долоховы, и честное слово!... Всё вздор! Можно зарезать, украсть и всё-таки быть счастливым...