Volume II, Part One, Chapter XII

Two days after this, Rostov did not see Dolokhov at his own house and did not find him at home; on the third day he received a note from him.

"As I do not intend to visit your house anymore for reasons known to you, and am leaving for the army, I am giving my friends a farewell party tonight—come to the English Hotel." Rostov, at half past nine, from the theater, where he had been with his family and Denisov, arrived at the appointed day at the English Hotel. He was immediately shown into the best room in the hotel, taken for that night by Dolokhov.

Some twenty men were crowded around a table, in front of which Dolokhov sat between two candles. On the table lay gold and assignats, and Dolokhov was keeping bank. Since Sonya's refusal and explanation, Nikolai had not yet seen him and felt embarrassed at the thought of how they would meet.

Dolokhov's clear, cold gaze met Rostov while he was still at the door, as if he had been expecting him for a long time.

"We haven't seen each other for a long time," he said. "Thanks for coming. Just let me deal this out, and Ilyushka will be here with the choir."

"I called on you," said Rostov, blushing.

Dolokhov made no reply.

"You may stake," he said.

Rostov remembered at that moment a strange conversation he had once had with Dolokhov. "Only fools can play on luck," Dolokhov had said then.

"Or are you afraid to play with me?" said Dolokhov now, as if guessing Rostov's thought, and smiled. Behind his smile Rostov saw in him that frame of mind which he had during dinner at the club and generally at those times when, as if bored by everyday life, Dolokhov felt the necessity to break out of it by some strange, for the most part cruel, action.

Rostov felt awkward; he sought and could not find in his mind a joke that would answer Dolokhov's words. But before he could do this, Dolokhov, looking straight into Rostov's face, slowly and deliberately, so that everyone could hear, said to him:

"Do you remember, we were talking about gambling... it is a fool who wants to play on luck; one must play for a certainty, and I want to try."

"Try on luck, or for a certainty?" thought Rostov.

"And you'd better not play," he added, and snapping the torn deck, added: "Bank, gentlemen!"

Pushing the money forward, Dolokhov prepared to deal. Rostov sat down beside him and at first did not play. Dolokhov glanced at him.

"Why aren't you playing?" said Dolokhov. And strangely, Nikolai felt the necessity to take a card, put an insignificant stake on it, and begin to play.

"I have no money with me," said Rostov.

"I'll trust you!"

Rostov put five rubles on a card and lost, put down more and lost again. Dolokhov killed, that is, won ten cards in a row from Rostov.

"Gentlemen," he said, after dealing for some time, "I ask you to put the money on the cards, otherwise I might get confused in the accounts."

One of the players said that he hoped he could be trusted.

"You can be trusted, but I'm afraid of getting confused; I ask you to put the money on the cards," replied Dolokhov. "Don't you be shy, we will settle our accounts," he added to Rostov.

The game continued: a footman endlessly carried around champagne.

All of Rostov's cards were beaten, and up to 800 rubles were written against him. He was about to write 800 rubles over one card, but while he was being served champagne, he changed his mind and wrote his usual stake again, twenty rubles.

"Leave it," said Dolokhov, although he did not seem to be looking at Rostov, "you'll win it back sooner. I give to others, but I beat you. Or are you afraid of me?" he repeated.

Rostov obeyed, left the 800 written, and staked a seven of hearts with a torn corner, which he had picked up from the floor. He remembered it well afterwards. He laid down the seven of hearts, writing 800 over it with a broken piece of chalk, in round, upright figures; drank a glass of warmed champagne that was handed to him, smiled at Dolokhov's words, and waiting for the seven with a sinking heart, began to look at Dolokhov's hands, which held the deck. The winning or losing of this seven of hearts meant a great deal to Rostov. On Sunday of the previous week, Count Ilya Andreich had given his son 2,000 rubles, and he, who never liked to speak of financial difficulties, told him that this money was natural the last until May, and that therefore he asked his son to be more economical this time. Nikolai said that this was too much for him, and that he gave his word of honor not to take any more money until spring. Now 1,200 rubles remained of this money. Consequently, the seven of hearts meant not only the loss of 1,600 rubles, but also the necessity of breaking his word. He watched Dolokhov's hands with a sinking heart and thought: "Well, quickly, give me this card, and I'll take my cap, drive home to supper with Denisov, Natasha, and Sonya, and I'm sure I'll never have a card in my hands again." At that moment his domestic life—his jokes with Petya, talks with Sonya, duets with Natasha, piquet with his father, and even his quiet bed in the Povarskaya house—presented itself to him with such force, clarity, and charm, as if it were all a long-past, lost, and unappreciated happiness. He could not admit that a stupid chance, causing the seven to fall to the right rather than the left, could deprive him of all this newly understood, newly illuminated happiness and plunge him into an abyss of untried and indefinite unhappiness. It could not be, but he nevertheless awaited the movement of Dolokhov's hands with a sinking heart. Those broad-boned, reddish hands, with hair showing from under the shirt, laid down the deck of cards, and reached for the proffered glass and pipe.

"So you are not afraid to play with me?" repeated Dolokhov, and, as if in order to tell an amusing story, he laid down the cards, leaned back in his chair, and slowly, with a smile, began to relate:

"Yes, gentlemen, I've been told that a rumor has been spread in Moscow that I'm a cardsharp, so I advise you to be more careful with me."

"Well, deal then!" said Rostov.

"Oh, these Moscow aunts!" said Dolokhov and took up the cards with a smile.

"Aah!" Rostov almost shouted, raising both hands to his hair. The seven which he needed was already lying on top, the first card in the deck. He had lost more than he could pay.

"However, don't get carried away," said Dolokhov, glancing briefly at Rostov, and continuing to deal.

Volumen II, Primera Parte, Capítulo XII

Dos días después de esto, Rostov no vio a Dólojov en su casa ni le encontró en la de él; al tercer día recibió una nota suya.

«Como no tengo intención de volver a su casa por razones que usted conoce, y me marcho al ejército, esta noche doy una fiesta de despedida a mis amigos; venga al Hotel Inglés». Rostov, a las nueve y media, tras salir del teatro, donde había estado con su familia y Denísov, acudió el día señalado al Hotel Inglés. Le hicieron pasar inmediatamente a la mejor habitación del hotel, ocupada para aquella noche por Dólojov.

Una veintena de hombres se agolpaban en torno a una mesa, ante la cual Dólojov estaba sentado entre dos velas. Sobre la mesa había oro y asignados, y Dólojov hacía de banca. Desde el rechazo y la explicación de Sonia, Nikolái no había vuelto a verle y se sentía incómodo al pensar en cómo se encontrarían.

La mirada clara y fría de Dólojov se encontró con Rostov cuando éste aún estaba en la puerta, como si le hubiera estado esperando desde hacía tiempo.

— Cuánto tiempo sin vernos —dijo—. Gracias por venir. Déjame repartir esto, e Iliushka estará aquí con el coro.

— Fui a verte —dijo Rostov, sonrojándose.

Dólojov no respondió.

— Puedes apostar —dijo.

Rostov recordó en aquel momento una extraña conversación que había mantenido en una ocasión con Dólojov. «Sólo los tontos pueden jugar a la suerte», había dicho entonces Dólojov.

— ¿O tienes miedo de jugar conmigo? —dijo ahora Dólojov, como adivinando el pensamiento de Rostov, y sonrió. Tras su sonrisa Rostov vio en él aquel estado de ánimo que tenía durante la cena en el club y en general en aquellas ocasiones en que, como aburrido de la vida cotidiana, Dólojov sentía la necesidad de evadirse de ella mediante alguna acción extraña, las más de las veces cruel.

Rostov se sintió violento; buscó y no encontró en su mente una broma con la que responder a las palabras de Dólojov. Pero antes de que pudiera hacerlo, Dólojov, mirando directamente a la cara de Rostov, lenta y pausadamente, para que todos pudieran oírle, le dijo:

— ¿Recuerdas que hablábamos de jugar...? tonto es el que quiere jugar a la suerte; hay que jugar sobre seguro, y yo quiero probar.

«¿Probar a la suerte o sobre seguro?», pensó Rostov.

— Y más te vale no jugar —añadió, y chasqueando la rota baraja, añadió—: ¡Banca, caballeros!

Empujando el dinero hacia delante, Dólojov se dispuso a repartir. Rostov se sentó a su lado y al principio no jugó. Dólojov le miró de soslayo.

— ¿Por qué no juegas? —dijo Dólojov. Y extrañamente, Nikolái sintió la necesidad de tomar una carta, poner una apuesta insignificante en ella, y empezar a jugar.

— No llevo dinero encima —dijo Rostov.

— ¡Te creo!

Rostov puso cinco rublos en una carta y perdió, puso más y volvió a perder. Dólojov mató, es decir, le ganó a Rostov diez cartas seguidas.

— Caballeros —dijo, después de repartir durante un rato—, les ruego que pongan el dinero en las cartas, de lo contrario podría confundirme en las cuentas.

Uno de los jugadores dijo que esperaba que se pudiera confiar en él.

— Se puede confiar, pero tengo miedo de confundirme; les ruego que pongan el dinero en las cartas —respondió Dólojov—. Tú no te cortes, ya ajustaremos cuentas —añadió a Rostov.

La partida continuó: un lacayo no dejaba de servir champán.

Todas las cartas de Rostov fueron batidas, y se le anotaron hasta ochocientos rublos. Estuvo a punto de escribir ochocientos rublos sobre una carta, pero mientras le servían champán, cambió de opinión y volvió a escribir su apuesta habitual, veinte rublos.

— Déjalo —dijo Dólojov, aunque parecía no estar mirando a Rostov—, lo recuperarás antes. A los demás les doy, pero a ti te bato. ¿O es que me tienes miedo? —repitió.

Rostov obedeció, dejó los ochocientos escritos y apostó un siete de corazones con una esquina rota, que había recogido del suelo. Lo recordó bien después. Puso el siete de corazones, escribiendo ochocientos sobre él con un trozo de tiza roto, en cifras redondas y derechas; bebió una copa de champán tibio que le tendieron, sonrió ante las palabras de Dólojov y, esperando el siete con el corazón encogido, se puso a mirar las manos de Dólojov, que sostenían la baraja. Ganar o perder este siete de corazones significaba mucho para Rostov. El domingo de la semana anterior, el conde Iliá Andréyich le había dado a su hijo dos mil rublos, y él, al que nunca le gustaba hablar de dificultades económicas, le dijo que aquel dinero era el último hasta mayo, y que por tanto le pedía a su hijo que fuera más económico esta vez. Nikolái le dijo que aquello era demasiado para él, y que daba su palabra de honor de no aceptar más dinero hasta la primavera. Ahora le quedaban mil doscientos rublos de aquel dinero. Por consiguiente, el siete de corazones significaba no sólo la pérdida de mil seiscientos rublos, sino también la necesidad de faltar a su palabra. Miró las manos de Dólojov con el corazón encogido y pensó: «Vamos, deprisa, dame esa carta y cogeré mi gorra, iré a casa a cenar con Denísov, Natasha y Sonia, y estoy seguro de que nunca volveré a tener una carta en mis manos». En aquel momento su vida doméstica —sus bromas con Petya, sus charlas con Sonia, sus dúos con Natasha, el piquet con su padre, e incluso su tranquila cama en la casa de la calle Povarskaya— se le presentó con tal fuerza, claridad y encanto, como si todo fuera una felicidad largamente pasada, perdida y no apreciada. No podía admitir que una estúpida casualidad, que hiciera que el siete cayera a la derecha y no a la izquierda, pudiera privarle de toda aquella felicidad recién comprendida, recién iluminada, y sumirle en un abismo de infelicidad no probada e indefinida. No podía ser, pero sin embargo aguardó el movimiento de las manos de Dólojov con el corazón encogido. Aquellas manos anchas, de huesos grandes y rojizas, con vello asomando por debajo de la camisa, dejaron la baraja de cartas y alargaron la mano hacia la copa y la pipa que le ofrecían.

— ¿Así que no tienes miedo de jugar conmigo? —repitió Dólojov, y, como si fuera a contar una historia divertida, dejó las cartas, se recostó en la silla y, despacio, con una sonrisa, empezó a relatar:

— Sí, caballeros, me han dicho que se ha difundido en Moscú el rumor de que soy un fullero, así que les aconsejo que tengan más cuidado conmigo.

— ¡Bueno, pues reparte! —dijo Rostov.

— ¡Ay, estas tías de Moscú! —dijo Dólojov, y tomó las cartas con una sonrisa.

— ¡Aah! —casi gritó Rostov, llevándose ambas manos al pelo. El siete que necesitaba estaba ya encima, la primera carta de la baraja. Había perdido más de lo que podía pagar.

— Sin embargo, no te dejes llevar —dijo Dólojov, lanzando una fugaz mirada a Rostov, y sin dejar de repartir.

Том II, Часть первая, Глава XII

Два дня после этого, Ростов не видел Долохова у своих и не заставал его дома; на третий день он получил от него записку.

"Так как я в доме у вас бывать более не намерен по известным тебе причинам и еду в армию, то нынче вечером я даю моим приятелям прощальную пирушку — приезжай в английскую гостиницу". Ростов в 10-м часу, из театра, где он был вместе с своими и Денисовым, приехал в назначенный день в английскую гостиницу. Его тотчас же провели в лучшее помещение гостиницы, занятое на эту ночь Долоховым.

Человек двадцать толпилось около стола, перед которым между двумя свечами сидел Долохов. На столе лежало золото и ассигнации, и Долохов метал банк. После предложения и отказа Сони, Николай еще не видался с ним и испытывал замешательство при мысли о том, как они свидятся.

Светлый холодный взгляд Долохова встретил Ростова еще у двери, как будто он давно ждал его.

— Давно не видались, — сказал он, — спасибо, что приехал. Вот только домечу, и явится Илюшка с хором.

— Я к тебе заезжал, — сказал Ростов, краснея.

Долохов не отвечал ему.

— Можешь поставить, — сказал он.

Ростов вспомнил в эту минуту странный разговор, который он имел раз с Долоховым. — "Играть на счастие могут только дураки", сказал тогда Долохов.

— Или ты боишься со мной играть? — сказал теперь Долохов, как будто угадав мысль Ростова, и улыбнулся. Из за улыбки его Ростов увидал в нем то настроение духа, которое было у него во время обеда в клубе и вообще в те времена, когда, как бы соскучившись ежедневною жизнью, Долохов чувствовал необходимость каким-нибудь странным, большею частью жестоким, поступком выходить из нее.

Ростову стало неловко; он искал и не находил в уме своем шутки, которая ответила бы на слова Долохова. Но прежде, чем он успел это сделать, Долохов, глядя прямо в лицо Ростову, медленно и с расстановкой, так, что все могли слышать, сказал ему:

— А помнишь, мы говорили с тобой про игру... дурак, кто на счастье хочет играть; играть надо наверное, а я хочу попробовать.

"Попробовать на счастье, или наверное?" подумал Ростов.

— Да и лучше не играй, — прибавил он, и треснув разорванною колодой, прибавил: — Банк, господа!

Придвинув вперед деньги, Долохов приготовился метать. Ростов сел подле него и сначала не играл. Долохов взглядывал на него.

— Что ж не играешь? — сказал Долохов. И странно, Николай почувствовал необходимость взять карту, поставить на нее незначительный куш и начать игру.

— Со мною денег нет, — сказал Ростов.

— Поверю!

Ростов поставил 5 рублей на карту и проиграл, поставил еще и опять проиграл. Долохов убил, т. е. выиграл десять карт сряду у Ростова.

— Господа, — сказал он, прометав несколько времени, — прошу класть деньги на карты, а то я могу спутаться в счетах.

Один из игроков сказал, что, он надеется, ему можно поверить.

— Поверить можно, но боюсь спутаться; прошу класть деньги на карты, — отвечал Долохов. — Ты не стесняйся, мы с тобой сочтемся, — прибавил он Ростову.

Игра продолжалась: лакей, не переставая, разносил шампанское.

Все карты Ростова бились, и на него было написано до 800 рублей. Он надписал было над одной картой 800 рублей, но в то время, как ему подавали шампанское, он раздумал и написал опять обыкновенный куш, двадцать рублей.

— Оставь, — сказал Долохов, хотя он, казалось, и не смотрел на Ростова, — скорее отыграешься. Другим даю, а тебе бью. Иль ты меня боишься? — повторил он.

Ростов повиновался, оставил написанные 800 и поставил семерку червей с оторванным уголком, которую он поднял с земли. Он хорошо ее после помнил. Он поставил семерку червей, надписав над ней отломанным мелком 800, круглыми, прямыми цифрами; выпил поданный стакан согревшегося шампанского, улыбнулся на слова Долохова, и с замиранием сердца ожидая семерки, стал смотреть на руки Долохова, державшего колоду. Выигрыш или проигрыш этой семерки червей означал многое для Ростова. В Воскресенье на прошлой неделе граф Илья Андреич дал своему сыну 2000 рублей, и он, никогда не любивший говорить о денежных затруднениях, сказал ему, что деньги эти были последние до мая, и что потому он просил сына быть на этот раз поэкономнее. Николай сказал, что ему и это слишком много, и что он дает честное слово не брать больше денег до весны. Теперь из этих денег оставалось 1200 рублей. Стало быть, семерка червей означала не только проигрыш 1600 рублей, но и необходимость изменения данному слову. Он с замиранием сердца смотрел на руки Долохова и думал: "Ну, скорей, дай мне эту карту, и я беру фуражку, уезжаю домой ужинать с Денисовым, Наташей и Соней, и уж верно никогда в руках моих не будет карты". В эту минуту домашняя жизнь его, — шуточки с Петей, разговоры с Соней, дуэты с Наташей, пикет с отцом и даже спокойная постель в Поварском доме, — с такою силою, ясностью и прелестью представилась ему, как будто всё это было давно прошедшее, потерянное и неоцененное счастье. Он не мог допустить, чтоб глупая случайность, заставив семерку лечь прежде на право, чем на лево, могла бы лишить его всего этого вновь понятого, вновь освещенного счастья и повергнуть его в пучину еще неиспытанного и неопределенного несчастия. Это не могло быть, но он всё-таки ожидал с замиранием движения рук Долохова. Ширококостые, красноватые руки эти с волосами, видневшимися из-под рубашки, положили колоду карт, и взялись за подаваемый стакан и трубку.

— Так ты не боишься со мной играть? — повторил Долохов, и, как будто для того, чтобы рассказать веселую историю, он положил карты, опрокинулся на спинку стула и медлительно с улыбкой стал рассказывать:

— Да, господа, мне говорили, что в Москве распущен слух, будто я шулер, поэтому советую вам быть со мной осторожнее.

— Ну, мечи же! — сказал Ростов.

— Ох, московские тетушки! — сказал Долохов и с улыбкой взялся за карты.

— Ааах! — чуть не крикнул Ростов, поднимая обе руки к волосам. Семерка, которая была нужна ему, уже лежала вверху, первою картой в колоде. Он проиграл больше того, что мог заплатить.

— Однако ты не зарывайся, — сказал Долохов, мельком взглянув на Ростова, и продолжая метать.