Volume II, Part One, Chapter IX

Rostov's participation in Dolokhov's duel with Bezukhov was hushed up by the efforts of the old count, and instead of being degraded as he expected, Rostov was appointed an adjutant to the governor-general of Moscow. Consequently, he could not go to the country with the whole family, but remained at his new post all summer in Moscow. Dolokhov recovered, and Rostov became especially friendly with him during this period of his convalescence. Dolokhov lay ill at his mother's house, who loved him passionately and tenderly. The old lady, Marya Ivanovna, who had grown fond of Rostov for his friendship with Fedya, often spoke to him about her son.

"Yes, Count, he is too noble and pure in soul," she would say, "for our present corrupt society. No one loves virtue, it offends everyone's eyes. Tell me, Count, was it just, was it honorable on the part of Bezukhov? And Fedya, in his nobility, loved him, and even now never says anything bad about him. In Petersburg those pranks with the policeman, where they played some joke, they did it together, didn't they? Well, nothing happened to Bezukhov, but Fedya bore it all on his own shoulders! What he has had to bear! Suppose they brought him back, but how could they not bring him back? I think there were not many such brave men and sons of the fatherland out there. And now—this duel? Do these people have any sense of honor! Knowing that he is an only son, to challenge him to a duel and shoot straight at him! It is well that God had mercy on us. And what for? Well, who in our time doesn't have an intrigue? So what if he is so jealous? I understand, he could have let it be felt earlier, but it went on for a year. And so, he challenged him to a duel, supposing that Fedya would not fight because he owed him money. What baseness! What nastiness! I know you have understood Fedya, my dear Count, that is why I love you with all my soul, believe me. Few understand him. His is such a lofty, heavenly soul!"

Dolokhov himself often during his convalescence spoke such words to Rostov as could not have been expected of him at all.

"People consider me a wicked man, I know," he said, "and let them. I don't want to know anyone except those whom I love; but those whom I love, I love so much that I would give my life for them, and the rest I will crush if they stand in my way. I have an adored, priceless mother, two or three friends, you among them, and as for the rest, I pay attention to them only in so far as they are useful or harmful. And almost all are harmful, especially the women. Yes, my soul," he continued, "I have met loving, noble, elevated men; but as for women, except for venal creatures—countesses or cooks, it makes no difference—I have not met any yet. I have not yet met that heavenly purity and devotion which I look for in a woman. If I found such a woman, I would give my life for her. But these!..." He made a contemptuous gesture. "And will you believe me, if I still value life, I value it only because I still hope to meet such a heavenly creature, who would regenerate, purify, and elevate me. But you don't understand this."

"No, I understand it very well," answered Rostov, who was under the influence of his new friend. —————

In the autumn the Rostov family returned to Moscow. At the beginning of winter Denisov also returned and stayed with the Rostovs. This early part of the winter of 1806, spent by Nikolai Rostov in Moscow, was one of the happiest and merriest for him and for his whole family. Nikolai drew many young men to his parents' house. Vera was a twenty-year-old, handsome girl; Sonya was a sixteen-year-old girl in all the charm of an opening flower; Natasha was half a young lady, half a little girl, now childishly amusing, now girlishly bewitching.

At this time a certain special atmosphere of amorousness developed in the Rostovs' house, as happens in a house where there are very charming and very young girls. Every young man who came to the Rostovs' house, looking at these young, receptive, girlish faces, smiling at something (probably at their own happiness), looking at this lively bustling about, listening to this inconsistent but affectionate, ready-for-anything, hope-filled prattle of female youth, listening to these inconsistent sounds, now of singing, now of music, experienced the same feeling of readiness for love and expectation of happiness which the youth of the Rostov house themselves experienced.

Among the young men introduced by Rostov, one of the first was Dolokhov, who was liked by everyone in the house, except Natasha. She almost quarreled with her brother over Dolokhov. She insisted that he was a bad man, that in the duel with Bezukhov Pierre was right and Dolokhov was wrong, that he was unpleasant and unnatural.

"There's nothing for me to understand!" Natasha cried out with obstinate willfulness, "he is wicked and unfeeling. Look here, I love your Denisov, he is a carouser, and everything, but I still love him, so I understand. I don't know how to tell you; he has everything planned out, and I don't like that. Denisov..."

"Well, Denisov is another matter," answered Nikolai, giving her to understand that compared to Dolokhov even Denisov was nothing, "you have to understand what a soul this Dolokhov has, you have to see him with his mother, he has such a heart!"

"I don't know about that, but I feel uneasy with him. And do you know that he has fallen in love with Sonya?"

"What nonsense..."

"I'm certain, you'll see."

Natasha's prediction was coming true. Dolokhov, who disliked ladies' society, began to frequent the house often, and the question of for whom he came was soon (though no one spoke of it) decided in such a way that he came for Sonya. And Sonya, though she would never have dared to say it, knew it and flushed like red calico every time Dolokhov appeared.

Dolokhov frequently dined at the Rostovs', never missed a play where they were, and attended Iogel's balls for adolescentes, [adolescents] where the Rostovs were always present. He paid preferential attention to Sonya and looked at her with such eyes that not only she could not endure that look without coloring, but the old countess and Natasha blushed when they noticed it.

It was evident that this strong, strange man was under the irresistible influence produced upon him by this dark-haired, graceful little girl who loved another.

Rostov noticed something new between Dolokhov and Sonya; but he did not define for himself what these new relations were. "They're all in love with someone there," he thought about Sonya and Natasha. But he was no longer as at ease as before with Sonya and Dolokhov, and he began to stay at home less often.

From the autumn of 1806, everybody again started talking about the war with Napoleon, with even greater ardor than the year before. A levy was decreed not only of ten recruits but of nine militiamen per thousand. Bonaparte was anathematized everywhere, and in Moscow there was no talk but of the impending war. For the Rostov family all the interest of these preparations for war consisted only in the fact that Nikolushka would on no account agree to remain in Moscow, and only awaited the end of Denisov's leave in order to go with him to the regiment after the holidays. His impending departure not only did not hinder him from enjoying himself, but even encouraged him to do so. He spent most of his time away from home, at dinners, evening parties, and balls.

Volumen II, Primera Parte, Capítulo IX

La participación de Rostov en el duelo de Dólojov con Bezújov fue silenciada gracias a los esfuerzos del viejo conde, y en lugar de ser degradado como esperaba, Rostov fue nombrado ayudante del gobernador general de Moscú. Por consiguiente, no pudo ir al campo con toda la familia, sino que permaneció en su nuevo puesto todo el verano en Moscú. Dólojov se recuperó, y Rostov entabló una especial amistad con él durante este período de convalecencia. Dólojov yacía enfermo en casa de su madre, que le amaba apasionada y tiernamente. La anciana María Ivánovna, que había tomado cariño a Rostov por su amistad con Fedia, le hablaba a menudo de su hijo.

— Sí, conde, tiene un alma demasiado noble y pura —solía decir— para nuestra actual sociedad corrompida. Nadie ama la virtud, ofende a los ojos de todos. Dígame, conde, ¿fue justo, fue honorable por parte de Bezújov? Y Fedia, con su nobleza, le amaba, e incluso ahora nunca dice nada malo de él. En San Petersburgo aquellas travesuras con el comisario, donde gastaron una broma, ¿no las hicieron juntos? Pues bien, a Bezújov no le pasó nada, ¡pero Fedia tuvo que cargar con todo sobre sus propios hombros! ¡Lo que ha tenido que soportar! Supongamos que le hicieron volver, pero ¿cómo no iban a hacerle volver? Creo que no había muchos hombres tan valientes y tan buenos hijos de la patria por allí. Y ahora, ¿este duelo? ¡Tienen algún sentido del honor estas personas! Sabiendo que es hijo único, ¡desafiarle a un duelo y dispararle directamente! Menos mal que Dios se apiadó de nosotros. ¿Y por qué? Bueno, ¿quién no tiene una intriga en nuestros tiempos? ¿Y qué si es tan celoso? Lo entiendo, podría habérselo hecho sentir antes, pero la cosa duró un año. Y así, le retó a duelo, suponiendo que Fedia no se batiría porque le debía dinero. ¡Qué bajeza! ¡Qué asquerosidad! Sé que usted ha comprendido a Fedia, mi querido conde, por eso le quiero con toda mi alma, créame. Pocos le comprenden. ¡Su alma es tan noble y celestial!

El propio Dólojov le decía a menudo a Rostov, durante su convalecencia, palabras que no cabría esperar de él en absoluto.

— La gente me considera un mal hombre, lo sé —decía—, y que lo hagan. No quiero conocer a nadie excepto a los que amo; pero a los que amo, los amo tanto que daría mi vida por ellos, y a los demás los aplastaré si se interponen en mi camino. Tengo una madre adorada y que no tiene precio, dos o tres amigos, tú entre ellos, y en cuanto al resto, sólo les presto atención en la medida en que son útiles o perjudiciales. Y casi todos son perjudiciales, especialmente las mujeres. Sí, alma mía —continuaba—, he conocido hombres cariñosos, nobles y elevados; pero en cuanto a mujeres, aparte de criaturas venales —condesas o cocineras, da igual—, no he conocido ninguna todavía. Aún no he encontrado esa pureza y devoción celestiales que busco en una mujer. Si encontrara una mujer así, daría mi vida por ella. ¡Pero éstas!... —Hizo un gesto de desprecio—. Y puedes creerme que, si aún valoro la vida, la valoro sólo porque todavía conservo la esperanza de encontrar un ser celestial de este tipo, que me regenere, me purifique y me eleve. Pero tú no entiendes esto.

— No, lo entiendo muy bien —respondió Rostov, que se encontraba bajo la influencia de su nuevo amigo. —————

En otoño, la familia Rostov regresó a Moscú. A principios de invierno, Denísov también regresó y se alojó con los Rostov. Aquella primera parte del invierno de 1806, que Nikolái Rostov pasó en Moscú, fue una de las más felices y alegres para él y para toda su familia. Nikolái atrajo a muchos jóvenes a casa de sus padres. Vera era una hermosa joven de veinte años; Sonia era una muchacha de dieciséis con todo el encanto de una flor que se abre; Natasha era mitad señorita, mitad niña pequeña, tan pronto infantilmente divertida como juvenilmente cautivadora.

En esta época se formó en la casa de los Rostov una atmósfera especial de enamoramiento, como ocurre en una casa donde hay chicas muy encantadoras y muy jóvenes. Todo joven que iba a casa de los Rostov, al ver aquellos rostros juveniles, receptivos y aniñados, que sonreían por algo (probablemente por su propia felicidad), al ver aquel animado ajetreo, al escuchar el parloteo inconsistente, pero afectuoso, dispuesto a todo y lleno de esperanza de las jovencitas, al escuchar aquellos sonidos inconexos, ya de cantos, ya de música, experimentaba el mismo sentimiento de disposición al amor y de expectación de felicidad que experimentaban las propias jóvenes de la casa Rostov.

Entre los jóvenes presentados por Rostov, uno de los primeros fue Dólojov, que cayó en gracia a todos los de la casa, excepto a Natasha. Casi se peleó con su hermano por culpa de Dólojov. Insistía en que era un mal hombre, que en el duelo con Bezújov Pierre tenía razón y Dólojov no, que era desagradable y poco natural.

— ¡No hay nada que entender! —exclamó Natasha con obstinada terquedad—, es malvado e insensible. Mira, yo quiero a tu Denísov, es un juerguista y todo lo que quieras, pero le sigo queriendo, así que lo entiendo. No sé cómo decírtelo; él lo tiene todo planeado, y eso no me gusta. Denísov...

— Bueno, lo de Denísov es otra cosa —respondió Nikolái, dándole a entender que en comparación con Dólojov incluso Denísov no era nada—, tienes que entender el alma que tiene este Dólojov, tienes que verle con su madre, ¡tiene un corazón inmenso!

— De eso no sé nada, pero me siento incómoda con él. ¿Y sabes que se ha enamorado de Sonia?

— Qué tontería...

— Estoy segura, ya verás.

La predicción de Natasha se estaba cumpliendo. Dólojov, a quien no le gustaba la sociedad de las damas, empezó a frecuentar la casa a menudo, y la cuestión de por quién venía se decidió pronto (aunque nadie habló de ello) en el sentido de que venía por Sonia. Y Sonia, aunque nunca se habría atrevido a decirlo, lo sabía y se ruborizaba como el percal rojo cada vez que aparecía Dólojov.

Dólojov cenaba con frecuencia en casa de los Rostov, no se perdía ninguna obra de teatro en la que estuvieran, y asistía a los bailes de Iogel para adolescentes, [adolescentes] en los que siempre estaban presentes los Rostov. Prestaba una atención preferente a Sonia y la miraba con unos ojos que no sólo ella no podía soportar esa mirada sin ruborizarse, sino que la vieja condesa y Natasha se sonrojaban cuando lo notaban.

Era evidente que este hombre fuerte y extraño se hallaba bajo la irresistible influencia que producía en él esta muchachita morena y graciosa que amaba a otro.

Rostov notó algo nuevo entre Dólojov y Sonia; pero no definió por sí mismo cuáles eran esas nuevas relaciones. "Ahí todos están enamorados de alguien", pensó en Sonia y Natasha. Pero ya no se sentía tan a gusto como antes con Sonia y Dólojov, y empezó a quedarse menos a menudo en casa.

A partir del otoño de 1806, todo el mundo volvió a hablar de la guerra con Napoleón, con un ardor aún mayor que el año anterior. Se decretó el reclutamiento no sólo de diez reclutas, sino de nueve milicianos por millar. Se anatematizaba a Bonaparte por doquier, y en Moscú no se hablaba de otra cosa que de la inminente guerra. Para la familia Rostov todo el interés de estos preparativos de guerra se reducía al hecho de que Nikolushka no aceptaba bajo ningún concepto quedarse en Moscú, y sólo esperaba que terminara el permiso de Denísov para ir con él al regimiento después de las fiestas. Su inminente partida no sólo no le impedía divertirse, sino que le animaba a ello. Pasaba la mayor parte del tiempo fuera de casa, en cenas, veladas y bailes.

Том II, Часть первая, Глава IX

Участие Ростова в дуэли Долохова с Безуховым было замято стараниями старого графа, и Ростов вместо того, чтобы быть разжалованным, как он ожидал, был определен адъютантом к московскому генерал-губернатору. Вследствие этого он не мог ехать в деревню со всем семейством, а оставался при своей новой должности всё лето в Москве. Долохов выздоровел, и Ростов особенно сдружился с ним в это время его выздоровления. Долохов больной лежал у матери, страстно и нежно любившей его. Старушка Марья Ивановна, полюбившая Ростова за его дружбу к Феде, часто говорила ему про своего сына.

— Да, граф, он слишком благороден и чист душою, — говаривала она, — для нашего нынешнего, развращенного света. Добродетели никто не любит, она всем глаза колет. Ну, скажите, граф, справедливо это, честно это со стороны Безухова? А Федя по своему благородству любил его, и теперь никогда ничего дурного про него не говорит. В Петербурге эти шалости с квартальным, там что-то шутили, ведь они вместе делали? Что ж, Безухову ничего, а Федя всё на своих плечах перенес! Ведь что он перенес! Положим, возвратили, да ведь как же и не возвратить? Я думаю таких, как он, храбрецов и сынов отечества не много там было. Что ж теперь — эта дуэль? Есть ли чувство честь у этих людей! Зная, что он единственный сын, вызвать на дуэль и стрелять так прямо! Хорошо, что Бог помиловал нас. И за что же? Ну, кто же в наше время не имеет интриги? Что ж, коли он так ревнив? Я понимаю, ведь он прежде мог дать почувствовать, а то год ведь продолжалось. И что же, вызвал на дуэль, полагая, что Федя не будет драться, потому что он ему должен. Какая низость! Какая гадость! Я знаю, вы Федю поняли, мой милый граф, оттого-то я вас душой люблю, верьте мне. Его редкие понимают. Это такая высокая, небесная душа!

Сам Долохов часто во время своего выздоровления говорил Ростову такие слова, которых никак нельзя было ожидать от него.

— Меня считают злым человеком, я знаю, — говорил он, — и пускай. Я никого знать не хочу кроме тех, кого люблю; но кого я люблю, того люблю так, что жизнь отдам, а остальных передавлю всех, коли станут на дороге. У меня есть обожаемая, неоцененная мать, два-три друга, ты в том числе, а на остальных я обращаю внимание только на столько, на сколько они полезны или вредны. И все почти вредны, в особенности женщины. Да, душа моя, — продолжал он, — мужчин я встречал любящих, благородных, возвышенных; но женщин, кроме продажных тварей — графинь или кухарок, всё равно, — я не встречал еще. Я не встречал еще той небесной чистоты, преданности, которых я ищу в женщине. Ежели бы я нашел такую женщину, я бы жизнь отдал за нее. А эти!... — Он сделал презрительный жест. — И веришь ли мне, ежели я еще дорожу жизнью, то дорожу только потому, что надеюсь еще встретить такое небесное существо, которое бы возродило, очистило и возвысило меня. Но ты не понимаешь этого.

— Нет, я очень понимаю, — отвечал Ростов, находившийся под влиянием своего нового друга. —————

Осенью семейство Ростовых вернулось в Москву. В начале зимы вернулся и Денисов и остановился у Ростовых. Это первое время зимы 1806 года, проведенное Николаем Ростовым в Москве, было одно из самых счастливых и веселых для него и для всего его семейства. Николай привлек с собой в дом родителей много молодых людей. Вера была двадцатилетняя, красивая девица; Соня шестнадцатилетняя девушка во всей прелести только что распустившегося цветка; Наташа полу-барышня, полу-девочка, то детски смешная, то девически обворожительная.

В доме Ростовых завелась в это время какая-то особенная атмосфера любовности, как это бывает в доме, где очень милые и очень молодые девушки. Всякий молодой человек, приезжавший в дом Ростовых, глядя на эти молодые, восприимчивые, чему-то (вероятно своему счастию) улыбающиеся, девические лица, на эту оживленную беготню, слушая этот непоследовательный, но ласковый ко всем, на всё готовый, исполненный надежды лепет женской молодежи, слушая эти непоследовательные звуки, то пенья, то музыки, испытывал одно и то же чувство готовности к любви и ожидания счастья, которое испытывала и сама молодежь дома Ростовых.

В числе молодых людей, введенных Ростовым, был одним из первых — Долохов, который понравился всем в доме, исключая Наташи. За Долохова она чуть не поссорилась с братом. Она настаивала на том, что он злой человек, что в дуэли с Безуховым Пьер был прав, а Долохов виноват, что он неприятен и неестествен.

— Нèчего мне понимать! — с упорным своевольством кричала Наташа, — он злой и без чувств. Вот ведь я же люблю твоего Денисова, он и кутила, и всё, а я всё-таки его люблю, стало быть я понимаю. Не умею, как тебе сказать; у него всё назначено, а я этого не люблю. Денисова...

— Ну, Денисов другое дело, — отвечал Николай, давая чувствовать, что в сравнении с Долоховым даже и Денисов был ничто, — надо понимать, какая душа у этого Долохова, надо видеть его с матерью, это такое сердце!

— Уж этого я не знаю, но с ним мне неловко. И ты знаешь ли, что он влюбился в Соню?

— Какие глупости...

— Я уверена, вот увидишь.

Предсказание Наташи сбывалось. Долохов, не любивший дамского общества, стал часто бывать в доме, и вопрос о том, для кого он ездит, скоро (хотя никто и не говорил про это) был решен так, что он ездит для Сони. И Соня, хотя никогда не посмела бы сказать этого, знала это и всякий раз, как кумач, краснела при появлении Долохова.

Долохов часто обедал у Ростовых, никогда не пропускал спектакля, где они были, и бывал на балах adolescentes ["подростающих"] y Иогеля, где всегда бывали Ростовы. Он оказывал преимущественное внимание Соне и смотрел на нее такими глазами, что не только она без краски не могла выдержать этого взгляда, но и старая графиня и Наташа краснели, заметив этот взгляд.

Видно было, что этот сильный, странный мужчина находился под неотразимым влиянием, производимым на него этою черненькою, грациозною, любящею другого девочкой.

Ростов замечал что-то новое между Долоховым и Соней; но он не определял себе, какие это были новые отношения. "Они там все влюблены в кого-то", думал он про Соню и Наташу. Но ему было не так, как прежде, ловко с Соней и Долоховым, и он реже стал бывать дома.

С осени 1806 года опять всё заговорило о войне с Наполеоном, еще с большим жаром, чем в прошлом году. Назначен был не только набор 10 рекрут, но и еще 9 ратников с тысячи. Повсюду проклинали анафемой Бонапартия, и в Москве только и толков было, что о предстоящей войне. Для семейства Ростовых весь интерес этих приготовлений к войне заключался только в том, что Николушка ни за что не соглашался оставаться в Москве и выжидал только конца отпуска Денисова, с тем, чтобы с ним вместе ехать в полк после праздников. Предстоящий отъезд не только не мешал ему веселиться, но еще поощрял его к этому. Большую часть времени он проводил вне дома, на обедах, вечерах и балах.