Volume II, Part One, Chapter VIII

The little princess lay on the pillows, in a white cap. (The pains had just left her.) Black hair curled in strands near her inflamed, perspiring cheeks; her rosy, charming little mouth with a lip covered with fine black hairs was open, and she was smiling joyfully. Prince Andrew entered the room and stood before her, at the foot of the sofa on which she lay. Her shining eyes, looking childishly frightened and excited, fixed on him without changing their expression. "I love you all, I have done no harm to anyone, why am I suffering? help me," her expression said. She saw her husband, but did not understand the significance of his appearance now before her. Prince Andrew went round the sofa and kissed her on the forehead.

"My darling," he said: a word he had never spoken to her before. "God is merciful..." She looked at him inquiringly, with childish reproach.

"I expected help from you, and nothing, nothing, and you too!" her eyes said. She was not surprised that he had come; she did not understand that he had come. His arrival had no relation to her sufferings and their relief. The pangs began anew, and Marya Bogdanovna advised Prince Andrew to leave the room.

The accoucheur entered the room. Prince Andrew went out and, meeting Princess Mary, again went up to her. They began to speak in a whisper, but every minute the conversation died away. They waited and listened.

"Allez, mon ami," [Go, my friend,] said Princess Mary. Prince Andrew again went to his wife, and sat waiting in the next room. Some woman came out of her room with a frightened face and became confused upon seeing Prince Andrew. He covered his face with his hands and sat thus for several minutes. Pitiful, helplessly animal groans were heard from behind the door. Prince Andrew rose, went to the door, and wanted to open it. Someone was holding the door.

"You can't, you can't!" a frightened voice said from within. He began to pace the room. The cries ceased, a few more seconds passed. Suddenly a terrible cry—not her cry, she could not cry like that—resounded in the next room. Prince Andrew ran to the door; the cry ceased, the cry of a child was heard.

"Why have they brought a baby in there?" Prince Andrew thought in the first second. "A baby? What baby?.. Why is there a baby there? Or is it a baby that has been born?"

When he suddenly understood all the joyful significance of this cry, tears choked him, and leaning with both arms on the window sill, sobbing, he wept as children weep. The door opened. The doctor, with his shirt sleeves rolled up, without a coat, pale and with a trembling jaw, came out of the room. Prince Andrew turned to him, but the doctor looked at him distractedly and, without saying a word, passed by. A woman ran out and, seeing Prince Andrew, hesitated on the threshold. He entered his wife's room. She lay dead in the same position in which he had seen her five minutes before, and the same expression, despite the fixed eyes and the paleness of her cheeks, was on that charming, childish little face with its lip covered with fine black hairs.

"I love you all and have done no harm to anyone, and what have you done to me?" said her charming, pitiful, dead face. In the corner of the room something small and red grunted and squeaked in Marya Bogdanovna's trembling white hands.

Two hours after this, Prince Andrew entered his father's study with quiet steps. The old man already knew everything. He was standing close to the door, and as soon as it opened, the old man silently clasped his son's neck with his hard, senile hands, like a vise, and sobbed like a child.

Three days later the little princess was buried, and, bidding her farewell, Prince Andrew went up the steps of the coffin. And in the coffin there was the same face, though with closed eyes. "Ah, what have you done to me?" it still said, and Prince Andrew felt that something had torn away in his soul, that he was guilty of a fault he could neither mend nor forget. He could not weep. The old man also entered and kissed her little waxen hand, lying calmly and highly upon the other, and her face said to him: "Ah, what and why have you done this to me?" And the old man angrily turned away upon seeing this face.

Five days later the young prince Nikolai Andreevich was christened. The wet-nurse supported the swaddling clothes with her chin, while the priest with a goose feather smeared the wrinkled red little palms and soles of the boy.

His godfather, the grandfather, trembling for fear of dropping him, carried the infant around the battered tin font and handed him to the godmother, Princess Mary. Prince Andrew, dying of fear lest they drown the child, sat in another room, awaiting the conclusion of the sacrament. He looked joyfully at the baby when the nurse brought it out to him, and nodded approvingly when the nurse informed him that the little wax with hairs thrown into the font had not sunk, but had floated on the font.

Volumen II, Primera Parte, Capítulo VIII

La princesita yacía sobre las almohadas, con una cofia blanca. (Los dolores acababan de abandonarla). El pelo negro se rizaba en mechones cerca de sus mejillas inflamadas y sudorosas; su rosada y encantadora boquita, de labio cubierto de finos vellos negros, estaba abierta y sonreía con alegría. El príncipe Andréi entró en la habitación y se detuvo ante ella, a los pies del sofá en el que yacía. Sus ojos brillantes, que miraban con un susto y una excitación infantiles, se clavaron en él sin cambiar de expresión. "Os quiero a todos, no he hecho daño a nadie, ¿por qué sufro? ayudadme", decía su expresión. Vio a su marido, pero no comprendió el significado de su aparición ahora ante ella. El príncipe Andréi rodeó el sofá y la besó en la frente.

— Amor mío —dijo: una palabra que nunca le había dicho antes—. Dios es misericordioso... —Ella le miró inquisitivamente, con reproche infantil.

"¡Esperaba ayuda de ti, y nada, nada, y tú también!", decían sus ojos. No le sorprendió que hubiera venido; no comprendía que hubiera venido. Su llegada no tenía ninguna relación con sus sufrimientos y el alivio de los mismos. Los dolores comenzaron de nuevo, y María Bogdánovna aconsejó al príncipe Andréi que saliera de la habitación.

El médico partero entró en la habitación. El príncipe Andréi salió y, al encontrarse con la princesa María, volvió a acercarse a ella. Empezaron a hablar en susurros, pero a cada momento la conversación se apagaba. Esperaban y escuchaban.

— Allez, mon ami — [Ve, amigo mío,]dijo la princesa María. El príncipe Andréi volvió de nuevo junto a su mujer y se sentó a esperar en la habitación contigua. Una mujer salió de la habitación con rostro asustado y se turbó al ver al príncipe Andréi. Él se cubrió el rostro con las manos y permaneció así durante varios minutos. Tras la puerta se oían gemidos lastimosos, de animal desvalido. El príncipe Andréi se levantó, se acercó a la puerta y quiso abrirla. Alguien sujetaba la puerta.

— ¡No se puede, no se puede! —dijo una voz asustada desde dentro. Él empezó a pasearse por la habitación. Los gritos cesaron, pasaron unos segundos más. De repente un grito terrible —no su grito, ella no podía gritar así— resonó en la habitación contigua. El príncipe Andréi corrió hacia la puerta; el grito cesó, se oyó el llanto de un niño.

"¿Para qué han traído ahí a un niño?", pensó el príncipe Andréi en el primer segundo. "¿Un niño? ¿Qué niño?... ¿Por qué hay un niño ahí? ¿O es un niño que ha nacido?"

Cuando comprendió de repente todo el gozoso significado de aquel llanto, las lágrimas le ahogaron, y apoyando ambos brazos en el alféizar de la ventana, sollozando, lloró como lloran los niños. La puerta se abrió. El médico, con las mangas de la camisa remangadas, sin chaqueta, pálido y con la mandíbula temblorosa, salió de la habitación. El príncipe Andréi se volvió hacia él, pero el médico le miró distraídamente y, sin decir palabra, pasó de largo. Una mujer salió corriendo y, al ver al príncipe Andréi, vaciló en el umbral. Él entró en la habitación de su esposa. Yacía muerta en la misma postura en que la había visto cinco minutos antes, y la misma expresión, a pesar de los ojos fijos y la palidez de sus mejillas, había en aquel rostro encantador e infantil, de labio cubierto de finos vellos negros.

"Os quiero a todos y no he hecho daño a nadie, ¿y qué me habéis hecho?", decía su rostro encantador, lastimoso, muerto. En el rincón de la habitación algo pequeño y rojo gruñía y chillaba en las blancas y temblorosas manos de María Bogdánovna.

Dos horas después, el príncipe Andréi entró con paso silencioso en el estudio de su padre. El viejo ya lo sabía todo. Estaba de pie junto a la puerta, y en cuanto ésta se abrió, el anciano se abrazó en silencio al cuello de su hijo con sus duras manos seniles, como si fueran tenazas, y sollozó como un niño.

Tres días más tarde se celebraron las exequias de la princesita, y al despedirse de ella, el príncipe Andréi subió los escalones del féretro. Y en el féretro estaba el mismo rostro, aunque con los ojos cerrados. "Ay, ¿qué me habéis hecho?", seguía diciendo, y el príncipe Andréi sintió que algo se había desgarrado en su alma, que era culpable de una culpa que no podía reparar ni olvidar. No podía llorar. También entró el viejo y le besó la manita de cera, que descansaba tranquila y alta sobre la otra, y su rostro le dijo: "Ay, ¿qué y por qué me habéis hecho esto?". Y el viejo se apartó enfadado al ver aquel rostro.

Cinco días más tarde se bautizó al joven príncipe Nikolái Andréievich. El ama de cría sostenía los pañales con la barbilla, mientras el sacerdote, con una pluma de oca, untaba las pequeñas palmas y plantas de los pies, rojas y arrugadas, del niño.

Su padrino, el abuelo, temblando de miedo a que se le cayera, paseó al niño alrededor de la maltrecha pila de hojalata y se lo entregó a la madrina, la princesa María. El príncipe Andréi, muriéndose de miedo por si ahogaban al niño, estaba sentado en otra habitación, esperando la conclusión del sacramento. Miró alegremente al niño cuando el ama de cría se lo sacó, y asintió con aprobación cuando ésta le informó de que la bolita de cera con pelos arrojada a la pila no se había hundido, sino que había flotado sobre ella.

Том II, Часть первая, Глава VIII

Маленькая княгиня лежала на подушках, в белом чепчике. (Страдания только что отпустили ее.) Черные волосы прядями вились у ее воспаленных, вспотевших щек; румяный, прелестный ротик с губкой, покрытою черными волосиками, был раскрыт, и она радостно улыбалась. Князь Андрей вошел в комнату и остановился перед ней, у изножья дивана, на котором она лежала. Блестящие глаза, смотревшие детски-испуганно и взволнованно, остановились на нем, не изменяя выражения. "Я вас всех люблю, я никому зла не делала, за что я страдаю? помогите мне", говорило ее выражение. Она видела мужа, но не понимала значения его появления теперь перед нею. Князь Андрей обошел диван и в лоб поцеловал ее.

— Душенька моя, — сказал он: слово, которое никогда не говорил ей. — Бог милостив... — Она вопросительно, детски-укоризненно посмотрела на него.

"Я от тебя ждала помощи, и ничего, ничего, и ты тоже!" сказали ее глаза. Она не удивилась, что он приехал; она не поняла того, что он приехал. Его приезд не имел никакого отношения до ее страданий и облегчения их. Муки вновь начались, и Марья Богдановна посоветовала князю Андрею выйти из комнаты.

Акушер вошел в комнату. Князь Андрей вышел и, встретив княжну Марью, опять подошел к ней. Они шопотом заговорили, но всякую минуту разговор замолкал. Они ждали и прислушивались.

— Allez, mon ami, [— Иди, мой друг,] — сказала княжна Марья. Князь Андрей опять пошел к жене, и в соседней комнате сел дожидаясь. Какая-то женщина вышла из ее комнаты с испуганным лицом и смутилась, увидав князя Андрея. Он закрыл лицо руками и просидел так несколько минут. Жалкие, беспомощно-животные стоны слышались из-за двери. Князь Андрей встал, подошел к двери и хотел отворить ее. Дверь держал кто-то.

— Нельзя, нельзя! — проговорил оттуда испуганный голос. — Он стал ходить по комнате. Крики замолкли, еще прошло несколько секунд. Вдруг страшный крик — не ее крик, она не могла так кричать, — раздался в соседней комнате. Князь Андрей подбежал к двери; крик замолк, послышался крик ребенка.

"Зачем принесли туда ребенка? подумал в первую секунду князь Андрей. — Ребенок? Какой?.. Зачем там ребенок? Или это родился ребенок?"

Когда он вдруг понял всё радостное значение этого крика, слезы задушили его, и он, облокотившись обеими руками на подоконник, всхлипывая, заплакал, как плачут дети. Дверь отворилась. Доктор, с засученными рукавами рубашки, без сюртука, бледный и с трясущеюся челюстью, вышел из комнаты. Князь Андрей обратился к нему, но доктор растерянно взглянул на него и, ни слова не сказав, прошел мимо. Женщина выбежала и, увидав князя Андрея, замялась на пороге. Он вошел в комнату жены. Она мертвая лежала в том же положении, в котором он видел ее пять минут тому назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щек, было на этом прелестном, детском личике с губкой, покрытою черными волосиками.

"Я вас всех люблю и никому дурного не делала, и что вы со мной сделали?" говорило ее прелестное, жалкое, мертвое лицо. В углу комнаты хрюкнуло и пискнуло что-то маленькое, красное в белых трясущихся руках Марьи Богдановны.

Через два часа после этого князь Андрей тихими шагами вошел в кабинет к отцу. Старик всё уже знал. Он стоял у самой двери, и, как только она отворилась, старик молча старческими, жесткими руками, как тисками, обхватил шею сына и зарыдал как ребенок.

Через три дня отпевали маленькую княгиню, и, прощаясь с нею, князь Андрей взошел на ступени гроба. И в гробу было то же лицо, хотя и с закрытыми глазами. "Ах, что вы со мной сделали?" всё говорило оно, и князь Андрей почувствовал, что в душе его оторвалось что-то, что он виноват в вине, которую ему не поправить и не забыть. Он не мог плакать. Старик тоже вошел и поцеловал ее восковую ручку, спокойно и высоко лежавшую на другой, и ему ее лицо сказало: "Ах, что и за что вы это со мной сделали?" И старик сердито отвернулся, увидав это лицо.

Еще через пять дней крестили молодого князя Николая Андреича. Мамушка подбородком придерживала пеленки, в то время, как гусиным перышком священник мазал сморщенные красные ладонки и ступеньки мальчика.

Крестный отец-дед, боясь уронить, вздрагивая, носил младенца вокруг жестяной помятой купели и передавал его крестной матери, княжне Марье. Князь Андрей, замирая от страха, чтоб не утопили ребенка, сидел в другой комнате, ожидая окончания таинства. Он радостно взглянул на ребенка, когда ему вынесла его нянюшка, и одобрительно кивнул головой, когда нянюшка сообщила ему, что брошенный в купель вощечок с волосками не потонул, а поплыл по купели.