Volume II, Part One, Chapter VII

"Ma bonne amie," [My dear friend] said the little princess on the morning of the nineteenth of March after breakfast, and her downy little lip rose in the old way; but as with all smiles, sounds of speech, and even gaits in that house since the terrible news was received, there was sorrow in it, so now the smile of the little princess, yielding to the general mood, though she did not know its cause, was such that it reminded one still more of the general sorrow.

"Ma bonne amie, je crains que le fruschtique (comme dit Foka — le cuisinier) de ce matin ne m'aie fait du mal." [My dear, I am afraid that this morning's frushtik (as Foka the cook calls it) has disagreed with me.]

"What is the matter with you, my soul? You are pale. Oh, you are very pale," said Princess Mary in alarm, running with her heavy, soft steps to her sister-in-law.

"Your Excellency, should we not send for Marya Bogdanovna?" said one of the maids who was present. (Marya Bogdanovna was a midwife from the provincial town, who had been living at Bald Hills for a week past.)

"Indeed," Princess Mary took it up, "perhaps we should. I will go. Courage, mon ange!" [Have courage, my angel!] She kissed Lise and was about to leave the room.

"Oh, no, no!" And besides pallor, the face of the little princess expressed a childish fear of inevitable physical suffering.

"Non, c'est l'estomac... dites que c'est l'estomac, dites, Marie, dites..." [No, it's my stomach... say it's my stomach, say so, Marie, say so...] And the princess wept with childish suffering, capriciously, and even somewhat affectedly, wringing her little hands. The princess ran out of the room to fetch Marya Bogdanovna.

"Oh! Mon Dieu! Mon Dieu!" [Oh! My God! My God!] she heard behind her.

Rubbing her plump, small, white hands, the midwife was already coming to meet her with an expression of significant calm on her face.

"Marya Bogdanovna! I think it has begun," said Princess Mary, looking at the midwife with wide-open eyes of alarm.

"Well, thank God, Princess," said Marya Bogdanovna, not quickening her pace. "You young ladies have no business knowing about this."

"But how is it the doctor has not yet arrived from Moscow?" said the princess. (In accordance with Lise's and Prince Andrew's wishes, they had sent to Moscow for an accoucheur for the due time, and he was expected any minute.)

"No matter, Princess, do not worry," said Marya Bogdanovna, "all will go well without a doctor."

Five minutes later, from her room, the princess heard something heavy being carried. She looked out—the footmen were carrying the leather sofa that stood in Prince Andrew's study into the bedroom for some reason. There was something solemn and quiet in the faces of the men carrying it.

Princess Mary sat alone in her room, listening to the sounds in the house, occasionally opening the door when someone passed by, and watching what was happening in the corridor. Several women with quiet steps passed back and forth, looked back at the princess, and turned away from her. She did not dare to ask, closed the door, returned to her room, and now sat down in her armchair, now took up her prayer book, now fell on her knees before the icon-case. To her misfortune and surprise, she felt that prayer did not calm her agitation. Suddenly the door of her room opened quietly, and on the threshold appeared her old nurse Praskovya Savishna, tied with a kerchief, who almost never entered her room owing to the prince's prohibition.

"I've come to sit with you, Mashenka," said the nurse, "and here, I've brought the prince's wedding candles to light before the saint, my angel," she said with a sigh.

"Oh, how glad I am, nurse."

"God is merciful, my dove." The nurse lit the gold-twined candles before the icon-case and sat down by the door with her knitting. Princess Mary took a book and began to read. Only when steps or voices were heard did the princess look inquiringly and in alarm, and the nurse reassuringly, at each other. In all parts of the house the same feeling that Princess Mary experienced as she sat in her room was diffused and possessed everyone. According to the superstition that the fewer people who know of the sufferings of a woman in labor, the less she suffers, everyone tried to pretend ignorance; no one spoke of it, but in all the people, besides the usual sedateness and respectful good manners that reigned in the prince's house, there was evident a certain general anxiety, a softening of heart, and a consciousness of something great and incomprehensible taking place at that moment.

There was no laughter in the large maids' room. In the footmen's room all the men sat silent and alert. On the servants' quarters pine splinters and candles were kept burning, and nobody slept. The old prince, stepping on his heel, paced up and down his study, and sent Tikhon to Marya Bogdanovna to ask: what was the news?

"Just say: 'The prince ordered me to ask, what news?' and come and tell me what she says."

"Report to the prince that labor has begun," said Marya Bogdanovna, looking significantly at the messenger. Tikhon went and reported to the prince.

"Good," said the prince, closing the door behind him, and Tikhon heard not the slightest sound from the study anymore. A little later, Tikhon went into the study, as if to trim the candles. Seeing that the prince was lying on the sofa, Tikhon looked at the prince, at his distressed face, shook his head, silently approached him, kissed him on the shoulder, and went out without trimming the candles or saying why he had come. The most solemn mystery in the world continued its course. The evening passed, night came. And the feeling of expectation and softening of heart before the incomprehensible did not abate, but rose. Nobody slept.

It was one of those March nights when winter seems to want to take its own and pours out its last snows and storms with desperate malice. To meet the German doctor from Moscow, who was expected any minute and for whom relays had been sent to the highroad, riders with lanterns were sent to the turnoff onto the crossroad to guide him over the bumps and ruts.

Princess Mary had long since laid her book aside: she sat silent, her radiant eyes fixed on the wrinkled face of her nurse, so familiar down to the smallest detail: on a lock of gray hair that had escaped from under her kerchief, on the baggy skin hanging under her chin.

Nurse Savishna, with her knitting in her hands, was telling in a low voice, without hearing or understanding her own words, what she had told hundreds of times before: how the late princess in Kishinev gave birth to Princess Mary, with a Moldavian peasant woman instead of a midwife.

"God will have mercy, doctors are never needed," she was saying. Suddenly a gust of wind fell upon one of the exposed window frames of the room (by the prince's order a single frame was always left in each room along with the larks) and, knocking open a poorly fastened latch, set the damask curtain flapping and, blowing in cold and snow, blew out the candle. Princess Mary shuddered; the nurse, putting down her knitting, went to the window, leaned out, and began to try to catch the open frame. The cold wind flapped the ends of her kerchief and the gray locks of hair that had come loose.

"Princess, my dear, someone is driving up the avenue!" she said, holding the frame and not closing it. "With lanterns, it must be the doctor..."

"Oh, my God! Thank God!" said Princess Mary, "we must go and meet him: he does not know Russian."

Princess Mary threw on a shawl and ran out to meet the arrivals. As she passed through the anteroom, she saw through the window that some sort of carriage and lanterns were standing at the porch. She went out onto the stairs. On the banister post stood a tallow candle, guttering in the wind. Philip the footman, with a frightened face and holding another candle, stood lower down on the first landing of the stairs. Still lower, around the bend of the stairs, advancing footsteps in warm boots could be heard. And a voice, familiar, it seemed to Princess Mary, was saying something.

"Thank God!" said the voice. "And Father?"

"Has gone to bed," answered the voice of the butler Demyan, who was already below.

Then the voice said something else, Demyan answered something, and the footsteps in warm boots began to approach more rapidly around the unseen bend of the stairs. "It's Andrew!" thought Princess Mary. "No, it cannot be, that would be too extraordinary," she thought, and at the very moment she was thinking this, the face and figure of Prince Andrew, in a fur coat with a collar covered with snow, appeared on the landing where the footman stood with the candle. Yes, it was he, but pale and thin, and with a changed, strangely softened, yet anxious expression on his face. He came up the stairs and embraced his sister.

"You did not get my letter?" he asked, and not waiting for an answer, which he would not have received because the princess could not speak, he turned back, and together with the accoucheur who had entered behind him (he had caught up with him at the last station), he went up the stairs again with rapid steps and embraced his sister once more.

"What a fate!" he uttered. "Masha darling!" And throwing off his fur coat and boots, he went to the princess's apartments.

Volumen II, Primera Parte, Capítulo VII

— Ma bonne amie — [Mi querida amiga]dijo la princesita la mañana del diecinueve de marzo, después del desayuno, y su labio velloso se elevó como de costumbre; pero como en todas las sonrisas, en los sonidos de la voz e incluso en los andares en aquella casa desde que se recibió la terrible noticia, había dolor, también ahora la sonrisa de la princesita, cediendo al estado de ánimo general, aunque no conocía su causa, era tal que recordaba aún más el dolor general.

— Ma bonne amie, je crains que le fruschtique (comme dit Foka — le cuisinier) de ce matin ne m'aie fait du mal. — [Querida, me temo que el frushtik de esta mañana (como lo llama Foka, el cocinero) me ha sentado mal.]

— ¿Qué te pasa, alma mía? Estás pálida. Oh, estás muy pálida —dijo la princesa María alarmada, corriendo con sus pasos pesados y suaves hacia su cuñada.

— Excelencia, ¿no deberíamos enviar a buscar a María Bogdánovna? —dijo una de las doncellas allí presentes. (María Bogdánovna era una comadrona de la ciudad provincial, que llevaba una semana viviendo en Calvas).

— Desde luego —intervino la princesa María—, quizá deberíamos. Yo iré. Courage, mon ange! — [¡Ánimo, ángel mío!]Besó a Lise y se dispuso a salir de la habitación.

— ¡Oh, no, no! —Y además de palidez, el rostro de la princesita expresaba un miedo infantil a un sufrimiento físico inevitable.

— Non, c'est l'estomac... dites que c'est l'estomac, dites, Marie, dites... — [No, es el estómago... di que es el estómago, dilo, Marie, dilo...]Y la princesa lloró con sufrimiento infantil, caprichosamente, e incluso con cierta afectación, retorciéndose las manitas. La princesa salió corriendo de la habitación en busca de María Bogdánovna.

— Oh! Mon Dieu! Mon Dieu! — [¡Oh! ¡Dios mío! ¡Dios mío!]oyó a sus espaldas.

Frotándose las manitas blancas y regordetas, la comadrona ya venía a su encuentro con una expresión de significativa calma en el rostro.

— ¡María Bogdánovna! Creo que ha empezado —dijo la princesa María, mirando a la comadrona con los ojos muy abiertos por la alarma.

— Bueno, gracias a Dios, princesa —dijo María Bogdánovna, sin acelerar el paso—. Las señoritas no tienen por qué saber estas cosas.

— ¿Pero cómo es que el médico aún no ha llegado de Moscú? —dijo la princesa. (De acuerdo con los deseos de Lise y del príncipe Andréi, habían enviado a buscar a un médico partero a Moscú para el momento oportuno, y se le esperaba de un minuto a otro).

— No importa, princesa, no se preocupe —dijo María Bogdánovna—, todo saldrá bien sin médico.

Cinco minutos después, desde su habitación, la princesa oyó que traían algo pesado. Se asomó y vio que los lacayos estaban metiendo en el dormitorio el sofá de cuero que había en el estudio del príncipe Andréi por algún motivo. Había algo solemne y silencioso en los rostros de los hombres que lo llevaban.

La princesa María estaba sentada a solas en su habitación, escuchando los sonidos de la casa, abriendo de vez en cuando la puerta cuando pasaba alguien y observando lo que ocurría en el pasillo. Varias mujeres de pasos silenciosos pasaban de un lado a otro, miraban a la princesa y se apartaban. Ella no se atrevía a preguntar, cerraba la puerta, volvía a su habitación y tan pronto se sentaba en su sillón como tomaba su libro de oraciones o caía de rodillas ante la hornacina de los iconos. Para su desgracia y sorpresa, sentía que la oración no calmaba su agitación. De repente la puerta de su habitación se abrió en silencio, y en el umbral apareció su vieja ama de cría Praskovia Sávishna, atada con un pañuelo, que casi nunca entraba en su habitación debido a la prohibición del príncipe.

— He venido a sentarme contigo, Máshenka —dijo el ama—, y mira, he traído las velas de boda del príncipe para encenderlas ante el santo, ángel mío —dijo con un suspiro.

— Ay, cuánto me alegro, nana.

— Dios es misericordioso, paloma mía. —El ama encendió las velas entrelazadas de oro ante la hornacina y se sentó junto a la puerta con su labor de punto. La princesa María tomó un libro y se puso a leer. Sólo cuando se oían pasos o voces, la princesa miraba interrogante y alarmada, y el ama la miraba de forma tranquilizadora. En todas partes de la casa se difundía y se apoderaba de todos el mismo sentimiento que experimentaba la princesa María sentada en su habitación. Según la superstición de que cuantas menos personas conocen los sufrimientos de una mujer de parto, menos sufre ella, todos trataban de fingir ignorancia; nadie hablaba de ello, pero en toda la gente, además de la habitual compostura y los buenos y respetuosos modales que reinaban en casa del príncipe, era evidente una cierta ansiedad general, un ablandamiento del corazón y la conciencia de que algo grande e incomprensible estaba teniendo lugar en aquel momento.

No se oían risas en la gran sala de las doncellas. En la sala de los lacayos todos los hombres permanecían sentados en silencio y alerta. En los aposentos de los sirvientes se mantenían encendidas astillas de pino y velas, y nadie dormía. El viejo príncipe, pisando sobre los talones, se paseaba de un lado a otro de su estudio, y envió a Tikhon a ver a María Bogdánovna para preguntarle: ¿qué novedades hay?

— Di simplemente: "El príncipe me ordenó preguntar, ¿qué novedades hay?" y ven a contarme lo que ella te diga.

— Informa al príncipe de que el parto ha comenzado —dijo María Bogdánovna, mirando significativamente al mensajero. Tikhon fue a informar al príncipe.

— Bien —dijo el príncipe, cerrando la puerta tras de sí, y Tikhon no volvió a oír el más mínimo ruido en el estudio. Poco después, Tikhon entró en el estudio, como para despabilar las velas. Al ver que el príncipe estaba tumbado en el sofá, Tikhon miró al príncipe, a su rostro angustiado, sacudió la cabeza, se acercó silenciosamente a él, le besó en el hombro y salió sin despabilar las velas ni decir a qué había venido. El misterio más solemne del mundo continuaba su curso. Pasó la tarde, llegó la noche. Y el sentimiento de expectación y de ablandamiento del corazón ante lo incomprensible no disminuyó, sino que aumentó. Nadie dormía.

Era una de aquellas noches de marzo en que el invierno parece querer cobrarse lo suyo y derrama sus últimas nieves y tormentas con desesperada malicia. Para recibir al médico alemán de Moscú, al que se esperaba en cualquier momento y para el que se habían enviado relevos a la carretera, se enviaron jinetes con faroles al desvío hacia el camino vecinal para guiarle sobre los baches y roderas.

La princesa María hacía tiempo que había dejado a un lado su libro: estaba sentada en silencio, con sus ojos radiantes fijos en el rostro arrugado de su ama, tan familiar hasta el más mínimo detalle: en un mechón de pelo gris que se le había escapado de debajo del pañuelo, en la piel flácida que le colgaba bajo la barbilla.

El ama Sávishna, con su labor en las manos, contaba en voz baja, sin oír ni comprender sus propias palabras, lo que había contado cientos de veces antes: cómo la difunta princesa había dado a luz a la princesa María en Chisináu, con una campesina moldava en lugar de una comadrona.

— Dios tendrá piedad, los médicos nunca hacen falta —decía. De repente, una ráfaga de viento cayó sobre una de las hojas de las ventanas de la habitación (por orden del príncipe, siempre se dejaba una hoja en cada habitación para que entraran las alondras) y, al abrir de un golpe un pestillo mal asegurado, hizo restallar la cortina de damasco y, con una ráfaga de frío y nieve, apagó la vela. La princesa María se estremeció; el ama, dejando su labor, se acercó a la ventana, se asomó e intentó atrapar la hoja abierta. El viento frío hizo restallar las puntas de su pañuelo y los mechones de pelo gris que se le habían soltado.

— ¡Princesa, querida, alguien viene por la avenida! —dijo, sujetando el marco y sin cerrarlo—. Con faroles, debe ser el médico...

— ¡Ay, Dios mío! ¡Gracias a Dios! —dijo la princesa María—, tenemos que salir a recibirle: no sabe ruso.

La princesa María se echó un chal por encima y salió corriendo a recibir a los recién llegados. Al pasar por la antesala, vio por la ventana que una especie de carruaje y unos faroles estaban detenidos en el porche. Salió a la escalera. En el poste de la barandilla había una vela de sebo que se apagaba con el viento. El lacayo Felipe, con rostro asustado y sosteniendo otra vela, estaba más abajo, en el primer rellano de la escalera. Aún más abajo, tras la curva de la escalera, se oían pasos que avanzaban con botas de abrigo. Y una voz, que a la princesa María le resultó familiar, estaba diciendo algo.

— ¡Gracias a Dios! —dijo la voz—. ¿Y mi padre?

— Se ha acostado —respondió la voz del mayordomo Demyan, que ya estaba abajo.

Luego la voz dijo algo más, Demyan respondió algo, y los pasos con botas de abrigo empezaron a acercarse más rápidamente por la curva invisible de la escalera. "¡Es Andréi!", pensó la princesa María. "No, no puede ser, sería demasiado extraordinario", pensó, y en el mismo momento en que lo pensaba, el rostro y la figura del príncipe Andréi, con un abrigo de piel con el cuello cubierto de nieve, aparecieron en el rellano donde estaba el lacayo con la vela. Sí, era él, pero pálido y delgado, y con una expresión alterada, extrañamente suavizada, pero ansiosa en el rostro. Subió las escaleras y abrazó a su hermana.

— ¿No recibiste mi carta? —preguntó, y sin esperar respuesta, que no habría recibido porque la princesa no podía hablar, se volvió hacia atrás, y junto con el partero que había entrado tras él (le había alcanzado en la última estación de postas), subió de nuevo las escaleras con pasos rápidos y abrazó a su hermana una vez más.

— ¡Qué destino! —pronunció—. ¡Masha querida! —Y quitándose el abrigo de piel y las botas, se dirigió a los aposentos de la princesa.

Том II, Часть первая, Глава VII

— Ma bonne amie, [Милый друг] — сказала маленькая княгиня утром 19-го марта после завтрака, и губка ее с усиками поднялась по старой привычке; но как и во всех не только улыбках, но звуках речей, даже походках в этом доме со дня получения страшного известия была печаль, то и теперь улыбка маленькой княгини, поддавшейся общему настроению, хотя и не знавшей его причины, — была такая, что она еще более напоминала об общей печали.

— Ma bonne amie, je crains que le fruschtique (comme dit Фока — повар) de ce matin ne m'aie pas fait du mal. [— Дружочек, боюсь, чтоб от нынешнего фриштика (как называет его повар Фока) мне бы не было дурно.]

— A что с тобой, моя душа? Ты бледна. Ах, ты очень бледна, — испуганно сказала княжна Марья, своими тяжелыми мягкими шагами подбегая к невестке.

— Ваше сиятельство, не послать ли за Марьей Богдановной? — сказала одна из бывших тут горничных. (Марья Богдановна была акушерка из уездного города, жившая в Лысых Горах уже другую неделю.)

— И в самом деле, — подхватила княжна Марья, — может быть, точно. Я пойду. Courage, mon ange! [— Не бойся, мой ангел.] Она поцеловала Лизу и хотела выйти из комнаты.

— Ах, нет, нет! — И кроме бледности, на лице маленькой княгини выразился детский страх неотвратимого физического страдания.

— Non, c'est l'estomac... dites que c'est l'estomac, dites, Marie, dites... [— Нет это желудок... скажи, Маша, что желудок...] — И княгиня заплакала детски-страдальчески, капризно и даже несколько притворно, ломая свои маленькие ручки. Княжна выбежала из комнаты за Марьей Богдановной.

— Oh! Mon Dieu! Mon Dieu! [— Боже мой! Боже мой! Ах!] — слышала она сзади себя.

Потирая полные, небольшие, белые руки, ей навстречу, с значительно-спокойным лицом, уже шла акушерка.

— Марья Богдановна! Кажется началось, — сказала княжна Марья, испуганно-раскрытыми глазами глядя на бабушку.

— Ну, и слава Богу, княжна, — не прибавляя шага, сказала Марья Богдановна. — Вам девицам про это знать не следует.

— Но как же из Москвы доктор еще не приехал? — сказала княжна. (По желанию Лизы и князя Андрея к сроку было послано в Москву за акушером, и его ждали каждую минуту.)

— Ничего, княжна, не беспокойтесь, — сказала Марья Богдановна, — и без доктора всё хорошо будет.

Через пять минут княжна из своей комнаты услыхала, что несут что-то тяжелое. Она взглянула — официанты несли для чего-то в спальню кожаный диван, стоявший в кабинете князя Андрея. На лицах несших людей было что-то торжественное и тихое.

Княжна Марья сидела одна в своей комнате, прислушиваясь к звукам дома, изредка отворяя дверь, когда проходили мимо, и приглядываясь к тому, что происходило в коридоре. Несколько женщин тихими шагами проходили туда и оттуда, оглядывались на княжну и отворачивались от нее. Она не смела спрашивать, затворяла дверь, возвращалась к себе, и то садилась в свое кресло, то бралась за молитвенник, то становилась на колена пред киотом. К несчастию и удивлению своему, она чувствовала, что молитва не утишала ее волнения. Вдруг дверь ее комнаты тихо отворилась и на пороге ее показалась повязанная платком ее старая няня Прасковья Савишна, почти никогда, вследствие запрещения князя, не входившая к ней в комнату.

— С тобой, Машенька, пришла посидеть, — сказала няня, — да вот княжовы свечи венчальные перед угодником зажечь принесла, мой ангел, — сказала она вздохнув.

— Ах, как я рада, няня.

— Бог милостив, голубка. — Няня зажгла перед киотом обвитые золотом свечи и с чулком села у двери. Княжна Марья взяла книгу и стала читать. Только когда слышались шаги или голоса, княжна испуганно, вопросительно, а няня успокоительно смотрели друг на друга. Во всех концах дома было разлито и владело всеми то же чувство, которое испытывала княжна Марья, сидя в своей комнате. По поверью, что чем меньше людей знает о страданиях родильницы, тем меньше она страдает, все старались притвориться незнающими; никто не говорил об этом, но во всех людях, кроме обычной степенности и почтительности хороших манер, царствовавших в доме князя, видна была одна какая-то общая забота, смягченность сердца и сознание чего-то великого, непостижимого, совершающегося в ту минуту.

В большой девичьей не слышно было смеха. В официантской все люди сидели и молчали, на готове чего-то. На дворне жгли лучины и свечи и не спали. Старый князь, ступая на пятку, ходил по кабинету и послал Тихона к Марье Богдановне спросить: что?

— Только скажи: князь приказал спросить что? и приди скажи, что она скажет.

— Доложи князю, что роды начались, — сказала Марья Богдановна, значительно посмотрев на посланного. Тихон пошел и доложил князю.

— Хорошо, — сказал князь, затворяя за собою дверь, и Тихон не слыхал более ни малейшего звука в кабинете. Немного погодя, Тихон вошел в кабинет, как будто для того, чтобы поправить свечи. Увидав, что князь лежал на диване, Тихон посмотрел на князя, на его расстроенное лицо, покачал головой, молча приблизился к нему и, поцеловав его в плечо, вышел, не поправив свечей и не сказав, зачем он приходил. Таинство торжественнейшее в мире продолжало совершаться. Прошел вечер, наступила ночь. И чувство ожидания и смягчения сердечного перед непостижимым не падало, а возвышалось. Никто не спал.

Была одна из тех мартовских ночей, когда зима как будто хочет взять свое и высыпает с отчаянною злобой свои последние снега и бураны. Навстречу немца-доктора из Москвы, которого ждали каждую минуту и за которым была выслана подстава на большую дорогу, к повороту на проселок, были высланы верховые с фонарями, чтобы проводить его по ухабам и зажорам.

Княжна Марья уже давно оставила книгу: она сидела молча, устремив лучистые глаза на сморщенное, до малейших подробностей знакомое, лицо няни: на прядку седых волос, выбившуюся из под платка, на висящий мешочек кожи под подбородком.

Няня-Савишна, с чулком в руках, тихим голосом рассказывала, сама не слыша и не понимая своих слов, сотни раз рассказанное о том, как покойница-княгиня в Кишиневе рожала княжну Марью, с крестьянскою бабой-молдаванкой, вместо бабушки.

— Бог помилует, никогда дохтура не нужны, — говорила она. Вдруг порыв ветра налег на одну из выставленных рам комнаты (по воле князя всегда с жаворонками выставлялось по одной раме в каждой комнате) и, отбив плохо задвинутую задвижку, затрепал штофною гардиной, и пахнув холодом, снегом, задул свечу. Княжна Марья вздрогнула; няня, положив чулок, подошла к окну и высунувшись стала ловить откинутую раму. Холодный ветер трепал концами ее платка и седыми, выбившимися прядями волос.

— Княжна, матушка, едут по прешпекту кто-то! — сказала она, держа раму и не затворяя ее. — С фонарями, должно, дохтур...

— Ах, Боже мой! Слава Богу! — сказала княжна Марья, — надо пойти встретить его: он не знает по-русски.

Княжна Марья накинула шаль и побежала навстречу ехавшим. Когда она проходила переднюю, она в окно видела, что какой-то экипаж и фонари стояли у подъезда. Она вышла на лестницу. На столбике перил стояла сальная свеча и текла от ветра. Официант Филипп, с испуганным лицом и с другою свечей в руке, стоял ниже, на первой площадке лестницы. Еще пониже, за поворотом, по лестнице, слышны были подвигавшиеся шаги в теплых сапогах. И какой-то знакомый, как показалось княжне Марье, голос, говорил что-то.

— Слава Богу! — сказал голос. — А батюшка?

— Почивать легли, — отвечал голос дворецкого Демьяна, бывшего уже внизу.

Потом еще что-то сказал голос, что-то ответил Демьян, и шаги в теплых сапогах стали быстрее приближаться по невидному повороту лестницы. "Это Андрей! — подумала княжна Марья. Нет, это не может быть, это было бы слишком необыкновенно", подумала она, и в ту же минуту, как она думала это, на площадке, на которой стоял официант со свечой, показались лицо и фигура князя Андрея в шубе с воротником, обсыпанным снегом. Да, это был он, но бледный и худой, и с измененным, странно-смягченным, но тревожным выражением лица. Он вошел на лестницу и обнял сестру.

— Вы не получили моего письма? — спросил он, и не дожидаясь ответа, которого бы он и не получил, потому что княжна не могла говорить, он вернулся, и с акушером, который вошел вслед за ним (он съехался с ним на последней станции), быстрыми шагами опять вошел на лестницу и опять обнял сестру.

— Какая судьба! — проговорил он, — Маша милая! — И, скинув шубу и сапоги, пошел на половину княгини.