Volume II, Part One, Chapter VI

Two months had passed since news of the battle of Austerlitz and the loss of Prince Andrew had been received at Bald Hills, and in spite of all letters sent through the embassy and all inquiries made, his body had not been found, nor was he among the prisoners. Worst of all for his relatives was the fact that there still remained a hope that he had been picked up by the inhabitants on the battlefield and might be lying recovering or dying alone somewhere among strangers, unable to send word of himself. In the newspapers from which the old prince had first learned of the defeat at Austerlitz, it was written, as usual, very briefly and vaguely, that the Russians after brilliant engagements had had to retreat, and had made their retreat in perfect order. The old prince understood from this official news that our men had been defeated. A week after the newspaper that brought the news of the battle of Austerlitz, came a letter from Kutúzov, who informed the prince of the fate that had befallen his son.

"Your son, in my sight," wrote Kutúzov, "fell a hero, worthy of his father and his fatherland, with a standard in his hands, at the head of his regiment. To the general regret of myself and the whole army, it is still unknown whether he is alive or not. I flatter myself and you with the hope that your son is alive, for otherwise he would have been named among the officers found on the battlefield, a list of whom has been submitted to me by parliamentarians."

Having received this news late in the evening when he was alone in his study, the old prince, as usual, went for his morning walk the next day; but he was silent with the bailiff, the gardener, and the architect, and though he looked angry, he said nothing to anyone.

When, at the usual time, Princess Mary went in to him, he was standing at his lathe turning, but, contrary to his usual custom, he did not look round at her.

"Ah! Princess Mary!" he suddenly said unnaturally, and threw down his chisel. (The wheel was still revolving from its momentum. Princess Mary long remembered that dying creak of the wheel, which merged for her with what followed.)

Princess Mary moved towards him, saw his face, and something suddenly sank within her. Her eyes ceased to see clearly. By her father's face, not sad, not crushed, but angry and unnaturally straining, she saw that a terrible misfortune was hanging over her and would crush her, the worst in life, a misfortune she had not yet experienced, an irreparable, incomprehensible misfortune: the death of one she loved.

"Mon père! André?" [Father! Andrew?] said the ungraceful, awkward princess with such an inexpressible charm of sorrow and self-forgetfulness that her father could not bear her look, and with a sob turned away.

"I have received news. Not among the prisoners, not among the killed. Kutúzov writes," he cried piercingly, as if wishing to drive the princess away by that cry, "killed!"

The princess did not fall, nor did she feel faint. She was already pale, but when she heard these words her face changed, and something beamed in her radiant, beautiful eyes. As if joy, a supreme joy, independent of the sorrows and joys of this world, overspread the strong sorrow that was in her. She forgot all her fear of her father, went up to him, took his hand, drew him to her, and threw her arms round his thin, sinewy neck.

"Mon père," she said. "Do not turn away from me, let us weep together."

"Scoundrels, villains!" cried the old man, turning his face away from her. "To destroy the army, to destroy men! What for? Go, go, tell Lise."

The princess sank helplessly into an armchair beside her father and wept. She saw her brother now at the moment when he was taking leave of her and Lise, with his tender and at the same time haughty look. She saw him at the moment when he tenderly and mockingly put the icon on himself. "Did he believe? Did he repent of his unbelief? Is he there now? Is he there, in the abode of eternal peace and bliss?" she thought.

"Mon père, tell me, how did it happen?" she asked through her tears.

"Go, go, killed in a battle in which they led the best Russian men and Russian glory to be slaughtered. Go, Princess Mary. Go and tell Lise. I will come."

When Princess Mary returned from her father, the little princess was sitting at her work, and with that peculiar expression of an inward and happily calm look proper only to pregnant women, she looked at Princess Mary. It was evident that her eyes did not see Princess Mary, but were looking deep within—into herself—at something happy and mysterious taking place within her.

"Marie," she said, moving away from her embroidery frame and leaning back, "give me your hand here." She took the princess's hand and laid it on her belly.

Her eyes smiled in expectation, her downy lip rose, and remained lifted in childlike happiness.

Princess Mary knelt down before her and hid her face in the folds of her sister-in-law's dress.

"There, there—do you hear? It is so strange to me. And you know, Marie, I shall love him very much," said Lise, looking at her sister-in-law with bright, happy eyes. Princess Mary could not lift her head: she was weeping.

"What is the matter with you, Masha?"

"Nothing... I just felt so sad... sad about Andrew," she said, wiping her tears on her sister-in-law's knees. Several times in the course of the morning Princess Mary began to prepare her sister-in-law, and every time began to cry. These tears, the cause of which the little princess did not understand, alarmed her, unobservant as she was. She said nothing, but looked about her uneasily, as if seeking something. Before dinner the old prince, of whom she was always afraid, came into her room, now with a particularly restless, angry face, and without saying a word went out again. She looked at Princess Mary, then fell into thought with that expression of inward-turned attention which pregnant women have, and suddenly burst into tears.

"Have you heard anything from Andrew?" she asked.

"No, you know that news couldn't have arrived yet, but mon père is anxious, and I am frightened."

"Then there is nothing?"

"Nothing," said Princess Mary, looking firmly with her radiant eyes at her sister-in-law. She had made up her mind not to tell her, and had persuaded her father to hide the receipt of the terrible news from her sister-in-law until her confinement, which was due in a few days. Princess Mary and the old prince, each in their own way, bore and concealed their grief. The old prince did not want to hope: he decided that Prince Andrew was killed, and though he sent an official to Austria to seek traces of his son, he ordered a monument for him in Moscow, which he intended to erect in his garden, and told everyone that his son was killed. He tried to continue his former way of life without change, but his strength failed him: he walked less, ate less, slept less, and grew weaker every day. Princess Mary hoped. She prayed for her brother as for the living, and every minute awaited news of his return.

Volumen II, Primera Parte, Capítulo VI

Habían pasado dos meses desde que se recibieran en Calvas las noticias de la batalla de Austerlitz y de la pérdida del príncipe Andréi, y a pesar de todas las cartas enviadas a través de la embajada y de todas las indagaciones realizadas, no se había encontrado su cuerpo, ni figuraba entre los prisioneros. Lo peor de todo para sus familiares era el hecho de que aún quedaba la esperanza de que hubiera sido recogido por los habitantes en el campo de batalla y pudiera estar convaleciente o muriendo solo en algún lugar entre extraños, incapaz de enviar noticias de sí mismo. En los periódicos por los que el viejo príncipe se había enterado por primera vez de la derrota de Austerlitz, estaba escrito, como de costumbre, de forma muy breve y vaga, que los rusos, tras brillantes combates, habían tenido que retirarse, y habían efectuado su retirada en perfecto orden. El viejo príncipe comprendió por estas noticias oficiales que nuestros hombres habían sido derrotados. Una semana después del periódico que traía la noticia de la batalla de Austerlitz, llegó una carta de Kutúzov, que informaba al príncipe del destino que había corrido su hijo.

"Su hijo, ante mis ojos", escribió Kutúzov, "cayó como un héroe, digno de su padre y de su patria, con un estandarte en las manos, a la cabeza de su regimiento. Para lamento general mío y de todo el ejército, aún se desconoce si está vivo o no. Me halago a mí mismo y a usted con la esperanza de que su hijo esté vivo, pues de lo contrario habría sido nombrado entre los oficiales hallados en el campo de batalla, cuya lista me ha sido presentada por los parlamentarios."

Tras recibir esta noticia a última hora de la tarde, cuando se encontraba solo en su estudio, el viejo príncipe, como de costumbre, salió a dar su paseo matutino al día siguiente; pero se mostró silencioso con el administrador, el jardinero y el arquitecto, y aunque parecía enfadado, no dijo nada a nadie.

Cuando, a la hora habitual, la princesa María entró a verle, él estaba de pie en su torno trabajando, pero, en contra de su costumbre habitual, no se volvió a mirarla.

— ¡Ah! ¡Princesa María! —dijo de pronto de forma poco natural, y arrojó el cincel. (La rueda aún giraba por el impulso. La princesa María recordó durante mucho tiempo aquel crujido moribundo de la rueda, que se fundió para ella con lo que siguió).

La princesa María avanzó hacia él, vio su rostro, y algo se hundió de repente en su interior. Sus ojos dejaron de ver con claridad. Por el rostro de su padre, no triste, no abatido, sino airado y forzándose de forma antinatural, vio que una terrible desgracia se cernía sobre ella y la aplastaría, la peor de la vida, una desgracia que aún no había experimentado, una desgracia irreparable, incomprensible: la muerte de un ser querido.

— Mon père! ¿André? [¡Padre! ¿Andréi?] —dijo la poco agraciada y torpe princesa con un encanto tan inexpresable de dolor y olvido de sí misma que su padre no pudo soportar su mirada, y con un sollozo se dio la vuelta.

— He recibido noticias. No está entre los prisioneros, no está entre los muertos. Kutúzov escribe —gritó de forma penetrante, como queriendo ahuyentar a la princesa con aquel grito—, ¡muerto!

La princesa no cayó, ni se sintió desmayar. Ya estaba pálida, pero al oír estas palabras su rostro cambió, y algo brilló en sus radiantes y hermosos ojos. Como si una alegría, una alegría suprema, independiente de las penas y alegrías de este mundo, se extendiera sobre el fuerte dolor que había en ella. Olvidó todo el miedo que sentía hacia su padre, se acercó a él, le cogió la mano, tiró de él hacia sí y le echó los brazos a su cuello delgado y nervudo.

— Mon père —dijo—. No se aparte de mí, lloremos juntos.

— ¡Canallas, villanos! —gritó el anciano, apartando el rostro de ella—. ¡Destruir el ejército, destruir a los hombres! ¿Para qué? Ve, ve, díselo a Lise.

La princesa se dejó caer impotente en un sillón junto a su padre y lloró. Ahora veía a su hermano en el momento en que se despedía de ella y de Lise, con su mirada tierna y a la vez altiva. Le veía en el momento en que, tierna y burlonamente, se ponía el icono. "¿Creía? ¿Se arrepintió de su incredulidad? ¿Está allí ahora? ¿Está allí, en la morada de la paz y la dicha eternas?", pensó.

— Mon père, dígame, ¿cómo ocurrió? —preguntó a través de sus lágrimas.

— Ve, ve, muerto en una batalla en la que llevaron al matadero a los mejores hombres de Rusia y a la gloria rusa. Ve, princesa María. Ve y díselo a Lise. Yo iré.

Cuando la princesa María regresó de casa de su padre, la princesita estaba sentada trabajando, y con esa expresión peculiar de una mirada interior y felizmente serena propia sólo de las mujeres embarazadas, miró a la princesa María. Era evidente que sus ojos no veían a la princesa María, sino que miraban a lo más profundo, a su propio interior, a algo feliz y misterioso que tenía lugar dentro de ella.

— Marie —dijo, apartándose de su bastidor y reclinándose hacia atrás—, dame aquí tu mano. —Tomó la mano de la princesa y se la puso sobre el vientre.

Sus ojos sonreían expectantes, su labio velloso se elevó y permaneció levantado con infantil felicidad.

La princesa María se arrodilló ante ella y ocultó el rostro entre los pliegues del vestido de su cuñada.

— Ahí, ahí... ¿lo oyes? Me resulta tan extraño. Y sabes, Marie, que le querré mucho —dijo Lise, mirando a su cuñada con ojos brillantes y felices. La princesa María no podía levantar la cabeza: estaba llorando.

— ¿Qué te pasa, Masha?

— Nada... es que me he sentido triste... triste por Andréi —dijo, secándose las lágrimas en las rodillas de su cuñada. Varias veces en el transcurso de la mañana la princesa María empezó a preparar a su cuñada, y cada vez rompía a llorar. Estas lágrimas, cuya causa la princesita no comprendía, la alarmaron, a pesar de lo poco observadora que era. No decía nada, pero miraba a su alrededor inquieta, como si buscara algo. Antes de comer, el viejo príncipe, al que siempre tenía miedo, entró en su habitación, ahora con un rostro particularmente inquieto y enfadado, y sin decir palabra volvió a salir. Miró a la princesa María, luego se quedó pensativa con esa expresión de atención vuelta hacia el interior que tienen las mujeres embarazadas, y de repente rompió a llorar.

— ¿Has tenido noticias de Andréi? —preguntó.

— No, ya sabes que las noticias aún no han podido llegar, pero mon père está preocupado y yo estoy asustada.

— ¿Entonces no hay nada?

— Nada —dijo la princesa María, mirando firmemente con sus ojos radiantes a su cuñada. Había tomado la decisión de no decírselo, y había convencido a su padre de que ocultara a su cuñada la recepción de la terrible noticia hasta su parto, que estaba previsto para unos días más tarde. La princesa María y el viejo príncipe, cada uno a su manera, soportaban y ocultaban su dolor. El viejo príncipe no quería tener esperanzas: decidió que el príncipe Andréi había muerto y, aunque envió a un funcionario a Austria en busca del rastro de su hijo, encargó para él en Moscú un monumento, que pretendía erigir en su jardín, y dijo a todo el mundo que su hijo había muerto. Intentaba continuar con su antigua forma de vida sin cambios, pero las fuerzas le fallaban: caminaba menos, comía menos, dormía menos, y cada día estaba más débil. La princesa María tenía esperanzas. Rezaba por su hermano como por los vivos, y a cada minuto aguardaba noticias de su regreso.

Том II, Часть первая, Глава VI

Прошло два месяца после получения известий в Лысых Горах об Аустерлицком сражении и о погибели князя Андрея, и несмотря на все письма через посольство и на все розыски, тело его не было найдено, и его не было в числе пленных. Хуже всего для его родных было то, что оставалась всё-таки надежда на то, что он был поднят жителями на поле сражения, и может быть лежал выздоравливающий или умирающий где-нибудь один, среди чужих, и не в силах дать о себе вести. В газетах, из которых впервые узнал старый князь об Аустерлицком поражении, было написано, как и всегда, весьма кратко и неопределенно, о том, что русские после блестящих баталий должны были отретироваться и ретираду произвели в совершенном порядке. Старый князь понял из этого официального известия, что наши были разбиты. Через неделю после газеты, принесшей известие об Аустерлицкой битве, пришло письмо Кутузова, который извещал князя об участи, постигшей его сына.

"Ваш сын, в моих глазах, писал Кутузов, с знаменем в руках, впереди полка, пал героем, достойным своего отца и своего отечества. К общему сожалению моему и всей армии, до сих пор неизвестно — жив ли он, или нет. Себя и вас надеждой льщу, что сын ваш жив, ибо в противном случае в числе найденных на поле сражения офицеров, о коих список мне подан через парламентеров, и он бы поименован был".

Получив это известие поздно вечером, когда он был один в своем кабинете, старый князь, как и обыкновенно, на другой день пошел на свою утреннюю прогулку; но был молчалив с приказчиком, садовником и архитектором и, хотя и был гневен на вид, ничего никому не сказал.

Когда, в обычное время, княжна Марья вошла к нему, он стоял за станком и точил, но, как обыкновенно, не оглянулся на нее.

— А! Княжна Марья! — вдруг сказал он неестественно и бросил стамеску. (Колесо еще вертелось от размаха. Княжна Марья долго помнила этот замирающий скрип колеса, который слился для нее с тем, что последовало.)

Княжна Марья подвинулась к нему, увидала его лицо, и что-то вдруг опустилось в ней. Глаза ее перестали видеть ясно. Она по лицу отца, не грустному, не убитому, но злому и неестественно над собой работающему лицу, увидала, что вот, вот над ней повисло и задавит ее страшное несчастие, худшее в жизни, несчастие, еще не испытанное ею, несчастие непоправимое, непостижимое, смерть того, кого любишь.

— Mon père! André? [Батюшка! Андрей?] — Сказала неграциозная, неловкая княжна с такою невыразимою прелестью печали и самозабвения, что отец не выдержал ее взгляда, и всхлипнув отвернулся.

— Получил известие. В числе пленных нет, в числе убитых нет. Кутузов пишет, — крикнул он пронзительно, как будто желая прогнать княжну этим криком, — убит!

Княжна не упала, с ней не сделалось дурноты. Она была уже бледна, но когда она услыхала эти слова, лицо ее изменилось, и что-то просияло в ее лучистых, прекрасных глазах. Как будто радость, высшая радость, независимая от печалей и радостей этого мира, разлилась сверх той сильной печали, которая была в ней. Она забыла весь страх к отцу, подошла к нему, взяла его за руку, потянула к себе и обняла за сухую, жилистую шею.

— Mon père, — сказала она. — Не отвертывайтесь от меня, будемте плакать вместе.

— Мерзавцы, подлецы! — закричал старик, отстраняя от нее лицо. — Губить армию, губить людей! За что? Поди, поди, скажи Лизе.

Княжна бессильно опустилась в кресло подле отца и заплакала. Она видела теперь брата в ту минуту, как он прощался с ней и с Лизой, с своим нежным и вместе высокомерным видом. Она видела его в ту минуту, как он нежно и насмешливо надевал образок на себя. "Верил ли он? Раскаялся ли он в своем неверии? Там ли он теперь? Там ли, в обители вечного спокойствия и блаженства?" думала она.

— Mon père, скажите мне, как это было? — спросила она сквозь слезы.

— Иди, иди, убит в сражении, в котором повели убивать русских лучших людей и русскую славу. Идите, княжна Марья. Иди и скажи Лизе. Я приду.

Когда княжна Марья вернулась от отца, маленькая княгиня сидела за работой, и с тем особенным выражением внутреннего и счастливо-спокойного взгляда, свойственного только беременным женщинам, посмотрела на княжну Марью. Видно было, что глаза ее не видали княжны Марьи, а смотрели вглубь — в себя — во что-то счастливое и таинственное, совершающееся в ней.

— Marie, — сказала она, отстраняясь от пялец и переваливаясь назад, — дай сюда твою руку. — Она взяла руку княжны и наложила ее себе на живот.

Глаза ее улыбались ожидая, губка с усиками поднялась, и детски-счастливо осталась поднятою.

Княжна Марья стала на колени перед ней, и спрятала лицо в складках платья невестки.

— Вот, вот — слышишь? Мне так странно. И знаешь, Мари, я очень буду любить его, — сказала Лиза, блестящими, счастливыми глазами глядя на золовку. Княжна Марья не могла поднять головы: она плакала.

— Что с тобой, Маша?

— Ничего... так мне грустно стало... грустно об Андрее, сказала она, отирая слезы о колени невестки. Несколько раз, в продолжение утра, княжна Марья начинала приготавливать невестку, и всякий раз начинала плакать. Слезы эти, которых причины не понимала маленькая княгиня, встревожили ее, как ни мало она была наблюдательна. Она ничего не говорила, но беспокойно оглядывалась, отыскивая чего-то. Перед обедом в ее комнату вошел старый князь, которого она всегда боялась, теперь с особенно-неспокойным, злым лицом и, ни слова не сказав, вышел. Она посмотрела на княжну Марью, потом задумалась с тем выражением глаз устремленного внутрь себя внимания, которое бывает у беременных женщин, и вдруг заплакала.

— Получили от Андрея что-нибудь? — сказала она.

— Нет, ты знаешь, что еще не могло притти известие, но mon père беспокоится, и мне страшно.

— Так ничего?

— Ничего, — сказала княжна Марья, лучистыми глазами твердо глядя на невестку. Она решилась не говорить ей и уговорила отца скрыть получение страшного известия от невестки до ее разрешения, которое должно было быть на-днях. Княжна Марья и старый князь, каждый по-своему, носили и скрывали свое горе. Старый князь не хотел надеяться: он решил, что князь Андрей убит, и не смотря на то, что он послал чиновника в Австрию розыскивать след сына, он заказал ему в Москве памятник, который намерен был поставить в своем саду, и всем говорил, что сын его убит. Он старался не изменяя вести прежний образ жизни, но силы изменяли ему: он меньше ходил, меньше ел, меньше спал, и с каждым днем делался слабее. Княжна Марья надеялась. Она молилась за брата, как за живого и каждую минуту ждала известия о его возвращении.