Volume II, Part One, Chapter V

Pierre had lately rarely seen his wife alone. Both in Petersburg and in Moscow their house was constantly full of guests. The night following the duel, as he often did, he did not go to the bedroom, but remained in his huge, paternal study, the very one in which Count Bezúkhov had died.

He lay down on the sofa and wanted to fall asleep to forget all that had happened to him, but he could not do it. Such a storm of feelings, thoughts, and memories suddenly rose in his soul that he not only could not sleep, but could not sit still, and had to jump up from the sofa and walk rapidly up and down the room. At times she appeared to him as she was in the early days after their marriage, with bare shoulders and a languid, passionate look, and immediately beside her appeared the handsome, insolent, and firmly mocking face of Dólokhov as it had been at dinner, and that same face of Dólokhov, pale, trembling, and suffering, as it had been when he turned and fell on the snow.

"What has happened?" he asked himself. "I have killed her lover, yes, killed my wife's lover. Yes, that happened. Why? How did I come to this?" "Because you married her," an inner voice answered.

"But wherein am I to blame?" he asked. "In that you married without loving her, in that you deceived yourself and her," and the moment after supper at Prince Vasíly's vividly presented itself to him, when he had spoken those words that now continually haunted him: "Je vous aime. [I love you.]" "It all comes from that! I felt even then," he thought, "I felt then that it was not right, that I had no right to do it. And so it has turned out." He remembered his honeymoon and blushed at the recollection. Especially vivid, offensive, and shameful to him was the memory of how one day, soon after his marriage, at twelve o'clock in the morning, wearing a silk dressing-gown, he came from the bedroom into his study, and in the study found his head steward, who bowed respectfully, looked at Pierre's face, at his dressing-gown, and smiled slightly, as if expressing by that smile respectful sympathy for the happiness of his principal.

"And how many times have I been proud of her, proud of her majestic beauty, her social tact," he thought; "proud of my house in which she received all Petersburg, proud of her unapproachability and beauty. So this is what I was proud of?! I thought then that I did not understand her. How often, pondering over her character, I told myself that it was my fault that I did not understand her, did not understand this constant composure, contentment, and lack of all passions and desires; but the whole riddle lay in that terrible word, that she is a depraved woman: I spoke that terrible word to myself, and all became clear!

"Anatole used to come to her to borrow money and used to kiss her bare shoulders. She did not give him money, but she allowed herself to be kissed. Her father, joking, tried to rouse her jealousy; she replied with a calm smile that she was not so stupid as to be jealous: 'Let him do what he pleases,' she said of me. I asked her once if she felt any signs of pregnancy. She laughed contemptuously and said that she was not a fool to desire to have children, and that she would have no children by me."

Then he recalled the coarseness, the bluntness of her thoughts and the vulgarity of the expressions natural to her, in spite of her upbringing in the highest aristocratic circles. "I'm not just some fool... go and try it yourself... allez vous promener," [Go take a walk / clear off.] she used to say. Often, seeing her success in the eyes of old and young men and women, Pierre could not understand why he did not love her. "Yes, I never loved her," said Pierre to himself; "I knew that she was a depraved woman," he repeated to himself, but he dared not admit it.

"And now Dólokhov, there he is sitting in the snow and forcing a smile, and dying perhaps, answering my repentance with some pretended bravado!"

Pierre was one of those people who, in spite of their external, so-called weakness of character, do not seek a confidant for their sorrow. He worked through his sorrow alone within himself.

"She alone is to blame for everything, for everything," he said to himself; "but what of it? Why did I bind myself to her, why did I say that 'Je vous aime' [I love you] to her, which was a lie and worse than a lie?" he said to himself. "I am to blame and must endure... What? Disgrace to my name, the misfortune of my life? Eh, it's all nonsense," he thought, "both disgrace to my name and honor—it's all conventional, all independent of me."

"Louis XVI was executed because they said he was dishonorable and a criminal," (it occurred to Pierre), "and they were right from their point of view, just as those who died a martyr's death for him and canonized him were also right. Then Robespierre was executed for being a despot. Who is right, who is to blame? No one. But if you're alive, live: tomorrow you will die, as I might have died an hour ago. And is it worth tormenting oneself, when one has but a second of life in comparison with eternity?" But at the moment when he thought himself calmed by such reasonings, she suddenly presented herself to him, and in those moments when he had most strongly shown her his insincere love, and he felt a rush of blood to his heart, and had to get up again, move about, and break and tear the things that fell to hand. "Why did I say to her: 'Je vous aime'?" he kept repeating to himself. And after repeating this question for the tenth time, Molière's phrase came into his head: mais que diable allait-il faire dans cette galère? [but what the devil was he doing in that galley?] and he laughed at himself.

In the night he called his valet and told him to pack, to go to Petersburg. He could not remain with her under the same roof. He could not imagine how he could now speak to her. He decided that he would leave tomorrow and leave her a letter in which he would announce his intention of parting from her forever.

In the morning, when the valet came into the study bringing coffee, Pierre lay on the ottoman, asleep with an open book in his hand.

He woke up and for a long time looked round frightened, unable to understand where he was.

"The countess sent to ask if Your Excellency was at home," said the valet.

But before Pierre had time to decide on his answer, the countess herself in a white satin dressing-gown embroidered with silver, and with simply dressed hair (two immense plaits en diadème [like a diadem] encircled her lovely head twice) entered the room calmly and majestically; only on her marble, somewhat bulging forehead there was a wrinkle of anger. With her all-enduring calm, she would not speak in the presence of the valet. She knew about the duel and had come to speak about it. She waited until the valet had set down the coffee and left. Pierre looked at her timidly through his spectacles, and, like a hare surrounded by dogs laying its ears back and continuing to crouch in sight of its enemies, he tried to continue reading: but he felt that it was senseless and impossible, and again looked at her timidly. She did not sit down, and with a contemptuous smile looked at him, waiting for the valet to go.

"What's this now? What have you been up to, I ask you?" she said strictly.

"I? What have I done?" said Pierre.

"A fine brave fellow you are! Well, answer me, what is this duel? What did you want to prove by it? What? I am asking you." Pierre turned heavily on the sofa, opened his mouth, but could not answer.

"If you don't answer, I will tell you..." continued Hélène. "You believe everything you are told. You were told..." Hélène laughed, "that Dólokhov was my lover," she said in French, with her coarse precision of speech, pronouncing the word 'lover' like any other word, "and you believed it! But what have you proved by it? What have you proved by this duel? That you are a fool, que vous êtes un sot, but everyone knew that! What will this lead to? To my becoming the laughingstock of all Moscow; to everyone saying that you, drunk and beside yourself, challenged a man of whom you were jealous without cause," Hélène raised her voice more and more and became animated, "who is better than you in every respect..."

"Hm... hm..." muttered Pierre, frowning, not looking at her, and not moving a muscle.

"And why could you believe that he is my lover?... Why? Because I enjoy his society? If you were cleverer and more agreeable, I should prefer yours."

"Don't speak to me... I beg you," Pierre whispered hoarsely.

"Why shouldn't I speak! I can speak and I will boldly say that rare is the wife who, with such a husband as you, would not take lovers (des amants), and I have not done so," she said. Pierre wanted to say something, looked at her with strange eyes, the expression of which she did not understand, and lay down again. He was suffering physically at that moment: there was a weight on his chest, and he could not breathe. He knew that he must do something to end this suffering, but what he wanted to do was too terrible.

"We had better part," he said in a broken voice.

"Part, certainly, only if you give me a fortune," said Hélène... "Part, that's what you scared me with!"

Pierre sprang from the sofa and staggered toward her.

"I'll kill you!" he shouted, and seizing a marble top from the table with a strength he had not yet known in himself, he made a step toward her and swung it at her.

Hélène's face became terrible: she shrieked and sprang aside from him. The blood of his father showed in him. Pierre felt the fascination and charm of frenzy. He flung down the marble top, smashed it, and approaching Hélène with outstretched hands, he cried: "Get out!!" in such a terrible voice that the whole house heard the cry with horror. God knows what Pierre would have done at that moment if Hélène had not run out of the room.

A week later Pierre gave his wife a power of attorney for the management of all his Great Russian estates, which formed the larger half of his fortune, and left alone for Petersburg.

Volumen II, Primera Parte, Capítulo V

Últimamente Pierre rara vez veía a su esposa a solas. Tanto en San Petersburgo como en Moscú, su casa estaba constantemente llena de invitados. La noche siguiente al duelo, como hacía a menudo, no fue al dormitorio, sino que permaneció en su enorme estudio paterno, el mismo en el que había muerto el conde Bezúkhov.

Se tumbó en el sofá y quiso dormirse para olvidar todo lo que le había sucedido, pero no pudo. Una tormenta tal de sentimientos, pensamientos y recuerdos se levantó de repente en su alma que no sólo no podía dormir, sino que tampoco podía quedarse quieto, y tuvo que levantarse de un salto del sofá y pasear rápidamente de un lado a otro de la habitación. A veces se la imaginaba como en los primeros días después de casarse, con los hombros desnudos y una mirada lánguida y apasionada, e inmediatamente a su lado aparecía el rostro apuesto, insolente y firmemente burlón de Dólokhov tal como había estado en la cena, y ese mismo rostro de Dólokhov, pálido, tembloroso y sufriente, tal como había estado cuando se dio la vuelta y cayó sobre la nieve.

"¿Qué ha pasado?", se preguntaba a sí mismo. "He matado a su amante, sí, he matado al amante de mi esposa. Sí, eso es lo que ha pasado. ¿Por qué? ¿Cómo he llegado a esto?" "Porque te casaste con ella", respondía una voz interior.

"¿Pero de qué tengo yo la culpa?", se preguntaba. "De haberte casado sin amarla, de haberte engañado a ti mismo y a ella", y se le presentó vívidamente aquel momento después de la cena en casa del príncipe Vasili, cuando pronunció aquellas palabras que ahora le rondaban continuamente por la cabeza: "Je vous aime. [Te amo.]" "¡Todo viene de ahí! Ya entonces lo sentí", pensó, "entonces sentí que no estaba bien, que no tenía derecho a hacerlo. Y así ha resultado". Recordó su luna de miel y se sonrojó ante el recuerdo. Especialmente vívido, ofensivo y vergonzoso para él era el recuerdo de cómo un día, poco después de su matrimonio, a las doce de la mañana, vestido con una bata de seda, salió del dormitorio a su estudio y se encontró allí con su administrador principal, que se inclinó respetuosamente, miró el rostro de Pierre, su bata, y sonrió levemente, como expresando con aquella sonrisa una respetuosa simpatía por la felicidad de su principal.

"¡Y cuántas veces he estado orgulloso de ella, orgulloso de su majestuosa belleza, de su tacto social!", pensaba; "orgulloso de mi casa, en la que recibía a todo San Petersburgo, orgulloso de su inaccesibilidad y de su belleza. ¡¿Así que de esto estaba orgulloso?! Entonces pensé que no la comprendía. Cuántas veces, reflexionando sobre su carácter, me dije a mí mismo que era culpa mía no comprenderla, no comprender esa constante compostura, esa satisfacción y esa falta de pasiones y deseos; pero todo el enigma residía en esa terrible palabra, en que es una mujer depravada: ¡me dije esa terrible palabra y todo quedó claro!

"Anatole solía ir a pedirle dinero prestado y le besaba los hombros desnudos. Ella no le daba dinero, pero se dejaba besar. Su padre, bromeando, trataba de despertar sus celos; ella respondía con una sonrisa tranquila que no era tan estúpida como para ser celosa: 'Que haga lo que quiera', decía de mí. Una vez le pregunté si sentía algún síntoma de embarazo. Se rió despectivamente y dijo que no era tonta para desear tener hijos, y que de mí no tendría ninguno".

Luego recordó la grosería, la franqueza de sus pensamientos y la vulgaridad de las expresiones que le eran naturales, a pesar de su educación en los más altos círculos aristocráticos. "No soy una tonta cualquiera... ve y pruébalo tú mismo... allez vous promener," [Vete a pasear / lárgate.] solía decir. A menudo, al ver su éxito a los ojos de hombres y mujeres, jóvenes y viejos, Pierre no podía entender por qué no la amaba. "Sí, nunca la amé", se decía Pierre; "sabía que era una mujer depravada", se repetía, pero no se atrevía a admitirlo.

"¡Y ahora Dólokhov, ahí está, sentado en la nieve y forzando una sonrisa, y muriendo tal vez, respondiendo a mi arrepentimiento con alguna supuesta bravuconada!"

Pierre era una de esas personas que, a pesar de su aparente y supuesta debilidad de carácter, no buscan un confidente para sus penas. Él procesaba su dolor solo, en su interior.

"Ella es la única culpable de todo, de todo", se decía a sí mismo; "¿pero y qué? ¿Por qué me uní a ella, por qué le dije aquel 'Je vous aime' [Te amo] que era una mentira y algo peor que una mentira?", se decía. "Tengo la culpa y debo soportar... ¿El qué? ¿La deshonra de mi nombre, la desgracia de mi vida? Eh, todo son tonterías", pensaba, "tanto la deshonra de mi nombre como el honor, todo es convencional, todo es ajeno a mí".

"Luis XVI fue ejecutado porque ellos decían que era un deshonroso y un criminal", (se le ocurrió a Pierre), "y tenían razón desde su punto de vista, del mismo modo que la tenían quienes murieron como mártires por él y lo canonizaron. Luego Robespierre fue ejecutado por ser un déspota. ¿Quién tiene razón, de quién es la culpa? De nadie. Pero si estás vivo, vive: mañana morirás, como yo pude haber muerto hace una hora. ¿Y vale la pena atormentarse, cuando uno no tiene más que un segundo de vida en comparación con la eternidad?" Pero en el momento en que se creía calmado por tales razonamientos, ella se le presentaba de repente, y en los momentos en que con más fuerza le había mostrado su falso amor, sentía una afluencia de sangre al corazón, y tenía que volver a levantarse, a moverse, y a romper y desgarrar las cosas que le caían a mano. "¿Por qué le dije: 'Je vous aime'?", se repetía una y otra vez. Y después de hacerse esta pregunta por décima vez, le vino a la mente la frase de Molière: mais que diable allait-il faire dans cette galère? [¿pero qué diablos hacía él en esa galera?] y se echó a reír de sí mismo.

Por la noche llamó a su ayuda de cámara y le dijo que hiciera las maletas, que se iban a San Petersburgo. No podía seguir con ella bajo el mismo techo. No podía imaginarse cómo iba a hablar con ella ahora. Decidió que se iría al día siguiente y le dejaría una carta en la que le anunciaría su intención de separarse de ella para siempre.

Por la mañana, cuando el ayuda de cámara entró en el estudio con el café, Pierre estaba tumbado en la otomana, dormido con un libro abierto en la mano.

Se despertó y durante un buen rato miró a su alrededor asustado, sin poder comprender dónde estaba.

— La condesa manda preguntar si su Excelencia está en casa —dijo el ayuda de cámara.

Pero antes de que Pierre tuviera tiempo de decidir su respuesta, la propia condesa, vestida con una bata de raso blanco bordada en plata y con el pelo sencillamente arreglado (dos inmensas trenzas en diadème [a modo de diadema] rodeaban dos veces su hermosa cabeza), entró en la habitación con paso tranquilo y majestuoso; sólo en su frente de mármol, algo abultada, había una arruga de ira. Con su calma inquebrantable, no quiso hablar en presencia del ayuda de cámara. Sabía lo del duelo y había venido a hablar de ello. Esperó a que el ayuda de cámara dejara el café y saliera. Pierre la miró tímidamente a través de sus gafas, y, como una liebre rodeada de perros que echa las orejas hacia atrás y sigue agazapada a la vista de sus enemigos, intentó seguir leyendo: pero sintió que era insensato e imposible, y volvió a mirarla tímidamente. Ella no se sentó, y con una sonrisa despectiva le miró, esperando a que el ayuda de cámara se marchara.

— ¿Y esto qué es? ¿Qué has estado haciendo, te pregunto? —dijo con severidad.

— ¿Yo? ¿Qué he hecho? —dijo Pierre.

— ¡Vaya un tipo valiente! Vamos, contéstame, ¿qué es ese duelo? ¿Qué querías demostrar con él? ¿Qué? Te lo pregunto. —Pierre se revolvió pesadamente en el sofá, abrió la boca, pero no pudo contestar.

— Si no contestas, te lo diré yo... —continuó Hélène—. Te crees todo lo que te dicen. Te dijeron... —Hélène se echó a reír—, que Dólokhov era mi amante —dijo en francés, con su grosera precisión al hablar, pronunciando la palabra 'amante' como cualquier otra—, ¡y te lo creíste! ¿Pero qué has demostrado con eso? ¿Qué has demostrado con ese duelo? Que eres un tonto, que vous êtes un sot, ¡pero eso ya lo sabía todo el mundo! ¿A qué va a conducir esto? A que me convierta en el hazmerreír de todo Moscú; a que todos digan que tú, borracho y fuera de ti, retaste a un hombre del que estabas celoso sin motivo —Hélène levantaba la voz cada vez más y se animaba—, que es mejor que tú en todos los sentidos...

— Hm... hm... —murmuró Pierre, frunciendo el ceño, sin mirarla y sin mover un músculo.

— ¿Y por qué ibas a creerte que es mi amante?... ¿Por qué? ¿Porque disfruto de su compañía? Si fueras más listo y más agradable, preferiría la tuya.

— No me hables... te lo ruego —susurró Pierre con voz ronca.

— ¡Por qué no he de hablar! Puedo hablar y diré audazmente que es rara la esposa que, con un marido como tú, no tomaría amantes (des amants), y yo no lo he hecho —dijo. Pierre quiso decir algo, la miró con unos ojos extraños, cuya expresión ella no comprendió, y volvió a tumbarse. Sufría físicamente en aquel momento: sentía un peso en el pecho y no podía respirar. Sabía que debía hacer algo para acabar con aquel sufrimiento, pero lo que deseaba hacer era demasiado terrible.

— Será mejor que nos separemos —dijo con voz entrecortada.

— Separarnos, desde luego, pero sólo si me das una fortuna —dijo Hélène... — ¡Separarnos, con eso me asustaste!

Pierre saltó del sofá y se tambaleó hacia ella.

— ¡Te mataré! —gritó, y agarrando el tablero de mármol de una mesa con una fuerza que aún no conocía en sí mismo, dio un paso hacia ella y se lo arrojó.

El rostro de Hélène se volvió terrible: lanzó un chillido y se apartó de un salto. La sangre de su padre se manifestó en él. Pierre sintió la fascinación y el encanto del frenesí. Arrojó la tapa de mármol, la hizo pedazos y, acercándose a Hélène con las manos extendidas, gritó: "¡Fuera!" con una voz tan terrible que toda la casa oyó el grito con horror. Dios sabe lo que Pierre habría hecho en ese momento si Hélène no hubiera salido corriendo de la habitación.

Una semana después, Pierre dio a su esposa un poder para la administración de todas sus propiedades en Gran Rusia, que formaban la mayor mitad de su fortuna, y partió solo hacia San Petersburgo.

Том II, Часть первая, Глава V

Пьер в последнее время редко виделся с женою с глазу на глаз. И в Петербурге, и в Москве дом их постоянно бывал полон гостями. В следующую ночь после дуэли, он, как и часто делал, не пошел в спальню, а остался в своем огромном, отцовском кабинете, в том самом, в котором умер граф Безухов.

Он прилег на диван и хотел заснуть, для того чтобы забыть всё, что было с ним, но он не мог этого сделать. Такая буря чувств, мыслей, воспоминаний вдруг поднялась в его душе, что он не только не мог спать, но не мог сидеть на месте и должен был вскочить с дивана и быстрыми шагами ходить по комнате. То ему представлялась она в первое время после женитьбы, с открытыми плечами и усталым, страстным взглядом, и тотчас же рядом с нею представлялось красивое, наглое и твердо-насмешливое лицо Долохова, каким оно было на обеде, и то же лицо Долохова, бледное, дрожащее и страдающее, каким оно было, когда он повернулся и упал на снег.

"Что ж было? — спрашивал он сам себя. — Я убил любовника, да, убил любовника своей жены. Да, это было. Отчего? Как я дошел до этого? — Оттого, что ты женился на ней", — отвечал внутренний голос.

"Но в чем же я виноват? — спрашивал он. — В том, что ты женился не любя ее, в том, что ты обманул и себя и ее, — и ему живо представилась та минута после ужина у князя Василья, когда он сказал эти невыходившие из него слова: "Je vous aime". [Я вас люблю.] Всё от этого! Я и тогда чувствовал, думал он, я чувствовал тогда, что это было не то, что я не имел на это права. Так и вышло". Он вспомнил медовый месяц, и покраснел при этом воспоминании. Особенно живо, оскорбительно и постыдно было для него воспоминание о том, как однажды, вскоре после своей женитьбы, он в 12-м часу дня, в шелковом халате пришел из спальни в кабинет, и в кабинете застал главного управляющего, который почтительно поклонился, поглядел на лицо Пьера, на его халат и слегка улыбнулся, как бы выражая этою улыбкой почтительное сочувствие счастию своего принципала.

"А сколько раз я гордился ею, гордился ее величавою красотой, ее светским тактом, думал он; гордился тем своим домом, в котором она принимала весь Петербург, гордился ее неприступностию и красотой. Так вот чем я гордился?! Я тогда думал, что не понимаю ее. Как часто, вдумываясь в ее характер, я говорил себе, что я виноват, что не понимаю ее, не понимаю этого всегдашнего спокойствия, удовлетворенности и отсутствия всяких пристрастий и желаний, а вся разгадка была в том страшном слове, что она развратная женщина: сказал себе это страшное слово, и всё стало ясно!

"Анатоль ездил к ней занимать у нее денег и целовал ее в голые плечи. Она не давала ему денег, но позволяла целовать себя. Отец, шутя, возбуждал ее ревность; она с спокойною улыбкой говорила, что она не так глупа, чтобы быть ревнивою: пусть делает, что хочет, говорила она про меня. Я спросил у нее однажды, не чувствует ли она признаков беременности. Она засмеялась презрительно и сказала, что она не дура, чтобы желать иметь детей, и что от меня детей у нее не будет".

Потом он вспомнил грубость, ясность ее мыслей и вульгарность выражений, свойственных ей, несмотря на ее воспитание в высшем аристократическом кругу. "Я не какая-нибудь дура... поди сам попробуй... allez vous promener", [Убирайся.] говорила она. Часто, глядя на ее успех в глазах старых и молодых мужчин и женщин, Пьер не мог понять, отчего он не любил ее. Да я никогда не любил ее, говорил себе Пьер; я знал, что она развратная женщина, повторял он сам себе, но не смел признаться в этом.

"И теперь Долохов, вот он сидит на снегу и насильно улыбается, и умирает, может быть, притворным каким-то молодечеством отвечая на мое раскаяние!"

Пьер был один из тех людей, которые, несмотря на свою внешнюю, так называемую слабость характера, не ищут поверенного для своего горя. Он перерабатывал один в себе свое горе.

"Она во всем, во всем она одна виновата, — говорил он сам себе; — но что ж из этого? Зачем я себя связал с нею, зачем я ей сказал этот: "Je vous aime", [Я вас люблю?] которое было ложь и еще хуже чем ложь, говорил он сам себе. Я виноват и должен нести... Что? Позор имени, несчастие жизни? Э, всё вздор, — подумал он, — и позор имени, и честь, всё условно, всё независимо от меня.

"Людовика XVI казнили за то, что они говорили, что он был бесчестен и преступник (пришло Пьеру в голову), и они были правы с своей точки зрения, так же как правы и те, которые за него умирали мученическою смертью и причисляли его к лику святых. Потом Робеспьера казнили за то, что он был деспот. Кто прав, кто виноват? Никто. А жив и живи: завтра умрешь, как мог я умереть час тому назад. И стоит ли того мучиться, когда жить остается одну секунду в сравнении с вечностью?" — Но в ту минуту, как он считал себя успокоенным такого рода рассуждениями, ему вдруг представлялась она и в те минуты, когда он сильнее всего выказывал ей свою неискреннюю любовь, и он чувствовал прилив крови к сердцу, и должен был опять вставать, двигаться, и ломать, и рвать попадающиеся ему под руки вещи. "Зачем я сказал ей: "Je vous aime?" все повторял он сам себе. И повторив десятый раз этот вопрос, ему пришло в голову Мольерово: mais que diable allait il faire dans cette galère? [[но за каким чортом понесло его на эту галеру?]] и он засмеялся сам над собою.

Ночью он позвал камердинера и велел укладываться, чтоб ехать в Петербург. Он не мог оставаться с ней под одной кровлей. Он не мог представить себе, как бы он стал теперь говорить с ней. Он решил, что завтра он уедет и оставит ей письмо, в котором объявит ей свое намерение навсегда разлучиться с нею.

Утром, когда камердинер, внося кофей, вошел в кабинет, Пьер лежал на отоманке и с раскрытою книгой в руке спал.

Он очнулся и долго испуганно оглядывался не в силах понять, где он находится.

— Графиня приказала спросить, дома ли ваше сиятельство, — спросил камердинер.

Но не успел еще Пьер решиться на ответ, который он сделает, как сама графиня в белом, атласном халате, шитом серебром, и в простых волосах (две огромные косы en diadème [диадемою]огибали два раза ее прелестную голову) вошла в комнату спокойно и величественно; только на мраморном несколько выпуклом лбе ее была морщинка гнева. Она с своим всёвыдерживающим спокойствием не стала говорить при камердинере. Она знала о дуэли и пришла говорить о ней. Она дождалась, пока камердинер уставил кофей и вышел. Пьер робко чрез очки посмотрел на нее, и, как заяц, окруженный собаками, прижимая уши, продолжает лежать в виду своих врагов, так и он попробовал продолжать читать: но чувствовал, что это бессмысленно и невозможно и опять робко взглянул на нее. Она не села, и с презрительною улыбкой смотрела на него, ожидая пока выйдет камердинер.

— Это еще что? Что вы наделали, я вас спрашиваю, — сказала она строго.

— Я? что я? — сказал Пьер.

— Вот храбрец отыскался! Ну, отвечайте, что это за дуэль? Что вы хотели этим доказать! Что? Я вас спрашиваю. — Пьер тяжело повернулся на диване, открыл рот, но не мог ответить.

— Коли вы не отвечаете, то я вам скажу... — продолжала Элен. — Вы верите всему, что вам скажут. Вам сказали... — Элен засмеялась, — что Долохов мой любовник, — сказала она по-французски, с своею грубою точностью речи, выговаривая слово "любовник", как и всякое другое слово, — и вы поверили! Но что же вы этим доказали? Что вы доказали этою дуэлью? То, что вы дурак, que vous êtes un sot, так это все знали! К чему это поведет? К тому, чтоб я сделалась посмешищем всей Москвы; к тому, чтобы всякий сказал, что вы в пьяном виде, не помня себя, вызвали на дуэль человека, которого вы без основания ревнуете, — Элен всё более и более возвышала голос и одушевлялась, — который лучше вас во всех отношениях...

— Гм... гм... — мычал Пьер, морщась, не глядя на нее и не шевелясь ни одним членом.

— И почему вы могли поверить, что он мой любовник?... Почему? Потому что я люблю его общество? Ежели бы вы были умнее и приятнее, то я бы предпочитала ваше.

— Не говорите со мной... умоляю, — хрипло прошептал Пьер.

— Отчего мне не говорить! Я могу говорить и смело скажу, что редкая та жена, которая с таким мужем, как вы, не взяла бы себе любовников (des amants), а я этого не сделала, — сказала она. Пьер хотел что-то сказать, взглянул на нее странными глазами, которых выражения она не поняла, и опять лег. Он физически страдал в эту минуту: грудь его стесняло, и он не мог дышать. Он знал, что ему надо что-то сделать, чтобы прекратить это страдание, но то, что он хотел сделать, было слишком страшно.

— Нам лучше расстаться, — проговорил он прерывисто.

— Расстаться, извольте, только ежели вы дадите мне состояние, — сказала Элен... — Расстаться, вот чем испугали!

Пьер вскочил с дивана и шатаясь бросился к ней.

— Я тебя убью! — закричал он, и схватив со стола мраморную доску, с неизвестною еще ему силой, сделал шаг к ней и замахнулся на нее.

Лицо Элен сделалось страшно: она взвизгнула и отскочила от него. Порода отца сказалась в нем. Пьер почувствовал увлечение и прелесть бешенства. Он бросил доску, разбил ее и, с раскрытыми руками подступая к Элен, закричал: "Вон!!" таким страшным голосом, что во всем доме с ужасом услыхали этот крик. Бог знает, что бы сделал Пьер в эту минуту, ежели бы Элен не выбежала из комнаты.

Через неделю Пьер выдал жене доверенность на управление всеми великорусскими имениями, что составляло большую половину его состояния, и один уехал в Петербург.