Volume II, Part One, Chapter IV

"Well, begin!" said Dólokhov.

"Very well," said Pierre, still smiling in the same way.

It was becoming frightening. It was evident that the affair, which had begun so lightly, could no longer be prevented by anything, that it was going on of itself, independently of men's will, and had to be completed. Denísov first came forward to the barrier and proclaimed:

"As the adversaries have refused a reconciliation, please begin: take your pistols, and at the word 'three' begin to advance."

"O...ne! Two! Three!..." Denísov shouted angrily, and stepped aside. Both advanced along the trodden paths closer and closer, recognizing each other in the mist. The adversaries had the right to fire whenever they chose as they advanced to the barrier. Dólokhov walked slowly, without raising his pistol, peering with his clear, shining, blue eyes into the face of his opponent. His mouth wore, as always, a semblance of a smile.

At the word three Pierre went forward with rapid steps, straying from the trodden path and stepping into the untrodden snow. Pierre held his pistol with his right arm extended straight before him, evidently afraid of killing himself with the pistol. His left arm he held carefully behind him, because he wanted to support his right arm with it and knew he must not do so. Having gone some six paces and strayed off the path into the snow, Pierre looked down at his feet, then quickly glanced at Dólokhov again, and pulling with his finger as he had been taught, fired. Not at all expecting such a loud report, Pierre started at his own shot, then smiled at his own sensation and stood still. The smoke, made especially dense by the mist, prevented him from seeing for the first moment; but the other shot, which he expected, did not follow. Only Dólokhov's hurried steps could be heard, and his figure emerged from the smoke. With one hand he was clutching his left side, with the other he gripped his lowered pistol. His face was pale. Róstov ran up and said something to him.

"N... no," muttered Dólokhov through his teeth, "no, it's not over," and taking a few more falling, hobbling steps right up to the saber, he fell on the snow beside it. His left hand was bloody; he wiped it on his coat and leaned on it. His face was pale, frowning, and trembling.

"Plea..." began Dólokhov, but could not pronounce it at once... "please," he finished with an effort. Pierre, hardly able to restrain his sobs, ran toward Dólokhov and was about to cross the space separating the barriers, when Dólokhov cried: "To the barrier!" and Pierre, realizing what was meant, stopped at his saber. Only ten paces divided them. Dólokhov lowered his head to the snow, greedily bit the snow, raised his head again, adjusted his position, drew up his legs, and sat down, seeking a firm center of gravity. He swallowed the cold snow and sucked it; his lips trembled, yet still smiled; his eyes glittered with the effort and malice of his last gathered strength. He raised his pistol and began taking aim.

"Sideways, cover yourself with your pistol," said Nesvítsky.

"Cover yourself!" even Denísov cried out to his opponent, unable to restrain himself.

Pierre, with a gentle smile of pity and remorse, his arms and legs helplessly spread out, stood with his broad chest squarely facing Dólokhov and looked at him sadly. Denísov, Róstov, and Nesvítsky closed their eyes. At the same moment they heard a shot and Dólokhov's angry cry.

"Missed!" shouted Dólokhov, and fell helplessly face down on the snow. Pierre clutched his head and, turning back, walked into the forest, stepping entirely in the snow and muttering incomprehensible words aloud:

"Stupid... stupid! Death... lies..." he repeated, frowning. Nesvítsky stopped him and took him home.

Róstov and Denísov drove the wounded Dólokhov away.

Dólokhov lay in the sleigh silently, with his eyes closed, and answered not a word to the questions put to him; but on entering Moscow he suddenly came to himself and, lifting his head with difficulty, took the hand of Róstov, who was sitting beside him. Róstov was struck by the totally altered and unexpectedly enthusiastically tender expression on Dólokhov's face.

"Well, how do you feel?" asked Róstov.

"Badly! But that's not the point. My friend," said Dólokhov in a broken voice, "where are we? We are in Moscow, I know. It doesn't matter about me, but I have killed her, killed her... She will not survive this. She will not survive it..."

"Who?" asked Róstov.

"My mother. My mother, my angel, my adored angel, mother," and Dólokhov wept, squeezing Róstov's hand. When he had calmed down a little, he explained to Róstov that he lived with his mother, and that if his mother saw him dying, she would not survive it. He implored Róstov to go to her and prepare her.

Róstov rode on ahead to carry out this errand, and to his great surprise learned that Dólokhov, this brawler, the bully Dólokhov, lived in Moscow with an old mother and a hunchbacked sister, and was the most tender of sons and brothers.

Volumen II, Primera Parte, Capítulo IV

— ¡Bueno, a empezar! —dijo Dólokhov.

— Muy bien —dijo Pierre, sonriendo todavía de la misma manera.

La situación se estaba volviendo aterradora. Era evidente que el asunto, que había comenzado tan a la ligera, ya no podía impedirse de ninguna manera, que seguía su curso por sí mismo, independientemente de la voluntad de los hombres, y tenía que llevarse a cabo. Denísov fue el primero en adelantarse hasta la barrera y proclamó:

— Como los adversarios han rechazado la reconciliación, tengan a bien comenzar: cojan sus pistolas y a la voz de "tres" empiecen a avanzar.

— ¡U...no! ¡Dos! ¡Tres!... —gritó Denísov con enfado, y se hizo a un lado. Ambos avanzaron por los senderos pisoteados acercándose cada vez más, reconociéndose en la niebla. Los adversarios tenían derecho a disparar cuando quisieran mientras avanzaban hacia la barrera. Dólokhov caminaba despacio, sin levantar la pistola, escudriñando con sus ojos azules, claros y brillantes el rostro de su oponente. Su boca esbozaba, como siempre, una especie de sonrisa.

A la palabra tres, Pierre avanzó con paso rápido, desviándose del sendero pisado y pisando la nieve virgen. Pierre sostenía su pistola con el brazo derecho extendido hacia delante, evidentemente temeroso de matarse a sí mismo con ella. El brazo izquierdo lo mantenía cuidadosamente detrás, porque quería sostener el brazo derecho con él y sabía que no debía hacerlo. Tras dar unos seis pasos y desviarse del sendero hacia la nieve, Pierre se miró los pies, luego miró rápidamente a Dólokhov de nuevo y, apretando con el dedo como le habían enseñado, disparó. Sin esperar en absoluto un estampido tan fuerte, Pierre se sobresaltó por su propio disparo, luego sonrió ante su propia sensación y se quedó inmóvil. El humo, hecho especialmente espeso por la niebla, le impidió ver en el primer momento; pero el otro disparo, que él esperaba, no se produjo. Sólo se oían los pasos apresurados de Dólokhov, y su figura emergió del humo. Con una mano se agarraba el costado izquierdo y con la otra empuñaba la pistola baja. Tenía el rostro pálido. Róstov se acercó corriendo y le dijo algo.

— N... no —murmuró Dólokhov entre dientes—, no, no ha terminado —, y dando unos cuantos pasos más, cayendo y cojeando, hasta el sable, se dejó caer sobre la nieve junto a él. Tenía la mano izquierda ensangrentada; se la limpió en la levita y se apoyó en ella. Su rostro estaba pálido, fruncía el ceño y temblaba.

— Por fa... —empezó Dólokhov, pero no pudo pronunciarlo de inmediato... —por favor —, terminó con un esfuerzo. Pierre, conteniendo a duras penas los sollozos, corrió hacia Dólokhov y estaba a punto de cruzar el espacio que separaba las barreras, cuando Dólokhov gritó: "¡A la barrera!" y Pierre, comprendiendo lo que quería decir, se detuvo junto a su sable. Sólo diez pasos los separaban. Dólokhov bajó la cabeza hasta la nieve, la mordió con avidez, volvió a levantar la cabeza, ajustó su posición, encogió las piernas y se sentó, buscando un centro de gravedad firme. Tragó la nieve fría y la chupó; le temblaban los labios, pero seguía sonriendo; los ojos le brillaban por el esfuerzo y la malicia de sus últimas fuerzas reunidas. Levantó la pistola y empezó a apuntar.

— De lado, cúbrase con la pistola —dijo Nesvítsky.

— ¡Cúbrase! —gritó incluso Denísov a su oponente, incapaz de contenerse.

Pierre, con una suave sonrisa de piedad y remordimiento, con los brazos y las piernas extendidos sin poder hacer nada, se quedó con su ancho pecho frente a Dólokhov y le miró con tristeza. Denísov, Róstov y Nesvítsky cerraron los ojos. En el mismo momento oyeron un disparo y el grito airado de Dólokhov.

— ¡Fallé! —gritó Dólokhov, y cayó inerme boca abajo sobre la nieve. Pierre se agarró la cabeza y, dándose la vuelta, caminó hacia el bosque, pisando enteramente en la nieve y murmurando en voz alta palabras incomprensibles:

— ¡Estúpido... estúpido! Muerte... mentiras... —repetía frunciendo el ceño. Nesvítsky le detuvo y se lo llevó a casa.

Róstov y Denísov se llevaron al herido Dólokhov.

Dólokhov permaneció en silencio en el trineo, con los ojos cerrados, sin responder ni una palabra a las preguntas que le hacían; pero al entrar en Moscú volvió de pronto en sí y, levantando la cabeza con dificultad, tomó la mano de Róstov, que estaba sentado a su lado. A Róstov le sorprendió la expresión, totalmente alterada e inesperadamente tierna y entusiasta, del rostro de Dólokhov.

— Y bien, ¿cómo te sientes? —preguntó Róstov.

— ¡Mal! Pero no se trata de eso. Amigo mío —dijo Dólokhov con voz entrecortada—, ¿dónde estamos? Estamos en Moscú, lo sé. A mí no me pasa nada, pero la he matado, la he matado... Ella no sobrevivirá a esto. Ella no lo sobrevivirá...

— ¿A quién? —preguntó Róstov.

— A mi madre. Mi madre, mi ángel, mi adorado ángel, madre —, y Dólokhov lloró, apretando la mano de Róstov. Cuando se calmó un poco, explicó a Róstov que vivía con su madre, y que si su madre le veía moribundo, no lo superaría. Rogó a Róstov que fuera a verla y la preparara.

Róstov se adelantó para cumplir este encargo, y para su gran sorpresa se enteró de que Dólokhov, este alborotador, el matón de Dólokhov, vivía en Moscú con una anciana madre y una hermana jorobada, y era el más tierno de los hijos y hermanos.

Том II, Часть первая, Глава IV

— Ну, начинать! — сказал Долохов.

— Что ж, — сказал Пьер, всё так же улыбаясь.

Становилось страшно. Очевидно было, что дело, начавшееся так легко, уже ничем не могло быть предотвращено, что оно шло само собою, уже независимо от воли людей, и должно было совершиться. Денисов первый вышел вперед до барьера и провозгласил:

— Так как противники отказались от примирения, то не угодно ли начать: взять пистолеты и по слову три начинать сходиться.

— Р...аз! Два! Три!... — сердито прокричал Денисов и отошел в сторону. Оба пошли по протоптанным дорожкам всё ближе и ближе, в тумане узнавая друг друга. Противники имели право, сходясь до барьера, стрелять, когда кто захочет. Долохов шел медленно, не поднимая пистолета, вглядываясь своими светлыми, блестящими, голубыми глазами в лицо своего противника. Рот его, как и всегда, имел на себе подобие улыбки.

При слове три Пьер быстрыми шагами пошел вперед, сбиваясь с протоптанной дорожки и шагая по цельному снегу. Пьер держал пистолет, вытянув вперед правую руку, видимо боясь как бы из этого пистолета не убить самого себя. Левую руку он старательно отставлял назад, потому что ему хотелось поддержать ею правую руку, а он знал, что этого нельзя было. Пройдя шагов шесть и сбившись с дорожки в снег, Пьер оглянулся под ноги, опять быстро взглянул на Долохова, и потянув пальцем, как его учили, выстрелил. Никак не ожидая такого сильного звука, Пьер вздрогнул от своего выстрела, потом улыбнулся сам своему впечатлению и остановился. Дым, особенно-густой от тумана, помешал ему видеть в первое мгновение; но другого выстрела, которого он ждал, не последовало. Только слышны были торопливые шаги Долохова, и из-за дыма показалась его фигура. Одною рукою он держался за левый бок, другой сжимал опущенный пистолет. Лицо его было бледно. Ростов подбежал и что-то сказал ему.

— Не... нет, — проговорил сквозь зубы Долохов, — нет, не кончено, — и сделав еще несколько падающих, ковыляющих шагов до самой сабли, упал на снег подле нее. Левая рука его была в крови, он обтер ее о сюртук и оперся ею. Лицо его было бледно, нахмуренно и дрожало.

— Пожалу... — начал Долохов, но не мог сразу выговорить... — пожалуйте, договорил он с усилием. Пьер, едва удерживая рыдания, побежал к Долохову, и хотел уже перейти пространство, отделяющее барьеры, как Долохов крикнул: — к барьеру! — и Пьер, поняв в чем дело, остановился у своей сабли. Только десять шагов разделяло их. Долохов опустился головой к снегу, жадно укусил снег, опять поднял голову, поправился, подобрал ноги и сел, отыскивая прочный центр тяжести. Он глотал холодный снег и сосал его; губы его дрожали, но всё улыбаясь; глаза блестели усилием и злобой последних собранных сил. Он поднял пистолет и стал целиться.

— Боком, закройтесь пистолетом, — проговорил Несвицкий.

— Закройтесь! — не выдержав, крикнул даже Денисов своему противнику.

Пьер с кроткою улыбкой сожаления и раскаяния, беспомощно расставив ноги и руки, прямо своею широкою грудью стоял перед Долоховым и грустно смотрел на него. Денисов, Ростов и Несвицкий зажмурились. В одно и то же время они услыхали выстрел и злой крик Долохова.

— Мимо! — крикнул Долохов и бессильно лег на снег лицом книзу. Пьер схватился за голову и, повернувшись назад, пошел в лес, шагая целиком по снегу и вслух приговаривая непонятные слова:

— Глупо... глупо! Смерть... ложь... — твердил он морщась. Несвицкий остановил его и повез домой.

Ростов с Денисовым повезли раненого Долохова.

Долохов, молча, с закрытыми глазами, лежал в санях и ни слова не отвечал на вопросы, которые ему делали; но, въехав в Москву, он вдруг очнулся и, с трудом приподняв голову, взял за руку сидевшего подле себя Ростова. Ростова поразило совершенно-изменившееся и неожиданно восторженно-нежное выражение лица Долохова.

— Ну, что? как ты чувствуешь себя? — спросил Ростов.

— Скверно! но не в том дело. Друг мой, — сказал Долохов прерывающимся голосом, — где мы? Мы в Москве, я знаю. Я ничего, но я убил ее, убил... Она не перенесет этого. Она не перенесет...

— Кто? — спросил Ростов.

— Мать моя. Моя мать, мой ангел, мой обожаемый ангел, мать, — и Долохов заплакал, сжимая руку Ростова. Когда он несколько успокоился, он объяснил Ростову, что живет с матерью, что ежели мать увидит его умирающим, она не перенесет этого. Он умолял Ростова ехать к ней и приготовить ее.

Ростов поехал вперед исполнять поручение, и к великому удивлению своему узнал, что Долохов, этот буян, бретёр-Долохов жил в Москве с старушкой-матерью и горбатою сестрой, и был самый нежный сын и брат.