Volume II, Part One, Chapter III

Pierre sat opposite Dólokhov and Nikolái Róstov. He ate much and greedily, and drank much, as always. But those who knew him intimately saw that some great change had come over him that day. He was silent all through dinner and, squinting and frowning, looked around him or, fixing his eyes, rubbed the bridge of his nose with his finger with an air of complete absent-mindedness. His face was gloomy and dismal. He seemed to see and hear nothing of what was going on around him, and was thinking of one thing only, something heavy and unresolved.

This unresolved question that tormented him consisted of the hints given by the princess in Moscow concerning Dólokhov's intimacy with his wife, and an anonymous letter he had received that morning, in which it was said, with that base jocosity peculiar to all anonymous letters, that he saw badly through his spectacles and that his wife's connection with Dólokhov was a secret to him alone. Pierre absolutely disbelieved both the princess's hints and the letter, but it was dreadful for him now to look at Dólokhov, who was sitting opposite him. Every time his glance met Dólokhov's handsome, insolent eyes, Pierre felt something terrible and ugly rising in his soul, and he quickly turned away. Involuntarily recalling his wife's whole past and her relations with Dólokhov, Pierre saw clearly that what was said in the letter might be true, or might at least seem to be true, had it not concerned his wife. Pierre involuntarily remembered how Dólokhov, who had had everything restored to him after the campaign, had returned to Petersburg and come to him. Availing himself of his carousing friendship with Pierre, Dólokhov had come straight to his house, and Pierre had taken him in and lent him money. Pierre recalled how Hélène, smiling, had expressed her dissatisfaction that Dólokhov was living in their house, and how Dólokhov had cynically praised her beauty to him, and how from that time until their arrival in Moscow he had not parted from them for a minute.

"Yes, he is very handsome," thought Pierre, "I know him. For him it would be a special charm to dishonor my name and to laugh at me, just because I interceded for him, sheltered him, and helped him. I know, I understand what spice that would add to the deceit in his eyes, if it were true. Yes, if it were true; but I do not believe it, I have no right to, and I cannot believe it." He remembered the expression Dólokhov's face assumed when he had fits of cruelty, like those in which he tied a policeman to a bear and set them adrift on the water, or when he challenged a man to a duel without any reason, or killed a postboy's horse with a pistol. This expression was often on Dólokhov's face when he looked at him. "Yes, he's a bully," thought Pierre, "to kill a man means nothing to him; it must seem to him that everyone is afraid of him, and that must be pleasant to him. He must think that I, too, am afraid of him. And in fact I am afraid of him," Pierre thought, and again at these thoughts he felt something terrible and ugly rising in his soul. Dólokhov, Denísov, and Róstov were now sitting opposite Pierre and seemed very merry. Róstov was conversing merrily with his two friends, one of whom was a dashing hussar, the other a notorious bully and rake, and he occasionally glanced mockingly at Pierre, who at this dinner was striking for his concentrated, absent-minded, massive figure. Róstov looked at Pierre ungraciously, firstly because Pierre in his hussar eyes was a rich civilian, the husband of a beauty, and in general a soft fellow; and secondly because Pierre, in the concentration and absent-mindedness of his mood, had not recognized Róstov and had not answered his bow. When they began to drink the Emperor's health, Pierre, deep in thought, did not rise or take his glass.

"What's the matter with you?" Róstov shouted to him, looking at him with eyes full of enthusiastic malice. "Don't you hear? The Emperor's health!" Pierre, sighing, obediently rose, drank his glass, and waiting until everyone was seated, turned to Róstov with his kind smile.

"Why, I didn't recognize you," he said. But Róstov had no time for this; he was shouting "Hurrah!"

"Why don't you renew the acquaintance?" Dólokhov said to Róstov.

"God be with him, he's a fool," said Róstov.

"One must cherish the husbands of pretty women," said Denísov.

Pierre did not hear what they were saying, but he knew they were talking about him. He flushed and turned away.

"Well, now for the health of beautiful women," said Dólokhov, and with a serious expression, but with a smile lurking at the corners of his mouth, he turned to Pierre with his glass.

"To the health of beautiful women, Petrúsha, and their lovers," he said.

Pierre, casting his eyes down, drank from his glass without looking at Dólokhov or answering him. The footman who was distributing Kutúzov's cantata laid a copy before Pierre as a more honored guest. He was about to take it, but Dólokhov leaned over, snatched the paper from his hand, and began to read it. Pierre looked at Dólokhov, his pupils dropped: something terrible and ugly, which had tormented him all through the dinner, rose and seized him. He leaned his whole heavy body across the table.

"Don't you dare take it!" he shouted.

Hearing this cry and seeing to whom it was addressed, Nesvítsky and the neighbor on his right hurriedly and in alarm turned to Bezúkhov.

"Enough, enough, what is the matter with you?" whispered frightened voices. Dólokhov looked at Pierre with clear, merry, cruel eyes, with that same smile, as if to say: "Ah, this is what I like."

"I won't give it back," he said distinctly.

Pale, with a trembling lip, Pierre snatched the paper.

"You... you... scoundrel!... I challenge you," he said, and pushing back his chair, he rose from the table. The very second Pierre did this and pronounced these words, he felt that the question of his wife's guilt, which had tormented him for the last twenty-four hours, was finally and indubitably answered in the affirmative. He hated her and was forever severed from her. Despite Denísov's entreaties that Róstov should not meddle in this matter, Róstov agreed to be Dólokhov's second, and after dinner discussed the conditions of the duel with Nesvítsky, Bezúkhov's second. Pierre went home, but Róstov, Dólokhov, and Denísov stayed at the club till late in the evening, listening to the gypsies and singers.

"So till tomorrow, at Sokólniki," said Dólokhov, taking leave of Róstov on the club porch.

"And are you calm?" asked Róstov.

Dólokhov stopped.

"You see, I'll reveal to you the whole secret of dueling in two words. If you go to a duel and write your will and tender letters to your parents, if you think about the fact that you might be killed, you are a fool and certainly lost; but go with the firm intention of killing him as quickly and as surely as possible, then all is well. As our Kostromá bear-hunter used to tell me: 'How can one not be afraid of a bear?' he says, 'but when you see him, your fear's gone—if only he doesn't get away!' Well, it's just the same with me. À demain, mon cher! [Till tomorrow, my dear fellow!]"

The next day, at eight o'clock in the morning, Pierre and Nesvítsky arrived at the Sokólniki woods and found Dólokhov, Denísov, and Róstov already there. Pierre had the look of a man preoccupied with some considerations which had nothing whatever to do with the matter at hand. His haggard face was yellow. He had evidently not slept that night. He looked about him absent-mindedly and frowned as if from the bright sun. Two considerations exclusively engaged him: his wife's guilt, of which after a sleepless night not the slightest doubt remained, and the innocence of Dólokhov, who had no reason to guard the honor of a man who was a stranger to him. "Perhaps I should have done the same thing in his place," thought Pierre. "I should probably have done exactly the same; why then this duel, this murder? Either I shall kill him, or he will hit me in the head, in the elbow, or in the knee. To get away from here, to run away, to bury myself somewhere," came into his head. But precisely at those moments when such thoughts came to him, he would ask with a particularly calm and absent-minded air which inspired respect in those looking at him: "Will it be soon, and is it ready?"

When all was ready, the sabers stuck in the snow to mark the barrier up to which they were to advance, and the pistols loaded, Nesvítsky went up to Pierre.

"I should not be doing my duty, Count," he said in a timid voice, "and I should not justify the trust and the honor you have done me in choosing me as your second, if at this grave moment, this very grave moment, I did not tell you the whole truth. I consider that this matter has no sufficient cause, and is not worth shedding blood for... You were in the wrong, you lost your temper..."

"Oh, yes, it was dreadfully stupid..." said Pierre.

"Then allow me to convey your regrets, and I am sure our opponents will agree to accept your apology," said Nesvítsky (like the other participants in the affair, and like everyone in such affairs, not yet believing that it would come to an actual duel). "You know, Count, it is much more noble to acknowledge one's mistake than to carry matters to the irreparable. There was no insult on either side. Allow me to speak..."

"No! What is there to talk about!" said Pierre. "It's all the same... Is it ready?" he added. "Only tell me how and where to walk, and where to shoot?" he said, smiling an unnaturally gentle smile. He took the pistol in his hands and began asking how the trigger worked, as he had never till then held a pistol in his hands, a fact he did not wish to admit. "Oh, yes, like that, I know, I only forgot," he said.

"No apologies, nothing whatsoever," Dólokhov was saying to Denísov, who on his part had also made an attempt at reconciliation, and had also stepped up to the appointed place.

The spot for the duel had been chosen some eighty paces from the road where the sleighs had been left, in a small clearing in the pine forest, covered with snow that had melted during the thaws of the last few days. The adversaries stood about forty paces from each other at the edges of the clearing. The seconds, measuring the paces, left tracks in the deep, wet snow from the places where they had been standing to Nesvítsky's and Denísov's sabers, which marked the barrier and were stuck in the ground ten paces apart. The thaw and mist continued; nothing could be seen at forty paces. For some three minutes everything had been ready, yet they delayed beginning. Everyone was silent.

Volumen II, Primera Parte, Capítulo III

Pierre estaba sentado frente a Dólokhov y Nikolái Róstov. Comía mucho y con avidez, y bebía mucho, como siempre. Pero los que le conocían íntimamente veían que aquel día se había producido en él un gran cambio. Estuvo callado durante toda la cena y, entornando los ojos y frunciendo el ceño, miraba a su alrededor o, fijando la mirada, se frotaba el puente de la nariz con el dedo con aire de total distracción. Su rostro estaba sombrío y lúgubre. Parecía no ver ni oír nada de lo que ocurría a su alrededor, y pensaba en una sola cosa, algo pesado y sin resolver.

Esta cuestión no resuelta que le atormentaba consistía en las indirectas dadas por la princesa en Moscú sobre la intimidad de Dólokhov con su esposa, y en una carta anónima que había recibido aquella mañana, en la que se decía, con esa bajeza jocosa propia de todas las cartas anónimas, que veía mal a través de sus gafas y que la relación de su esposa con Dólokhov era un secreto sólo para él. Pierre no creía en absoluto ni en las indirectas de la princesa ni en la carta, pero ahora le resultaba terrible mirar a Dólokhov, que estaba sentado frente a él. Cada vez que su mirada se encontraba con los hermosos e insolentes ojos de Dólokhov, Pierre sentía que algo terrible y espantoso se elevaba en su alma, y apartaba rápidamente la vista. Recordando involuntariamente todo el pasado de su esposa y sus relaciones con Dólokhov, Pierre veía claramente que lo que se decía en la carta podía ser cierto, o al menos parecerlo, si no se tratara de su esposa. Pierre recordaba involuntariamente cómo Dólokhov, a quien se le había devuelto todo después de la campaña, había regresado a San Petersburgo y había acudido a él. Aprovechando su amistad de juerga con Pierre, Dólokhov había ido directamente a su casa, y Pierre le había acogido y prestado dinero. Pierre recordaba cómo Hélène, sonriendo, había expresado su descontento porque Dólokhov viviera en su casa, y cómo Dólokhov le había alabado cínicamente su belleza, y cómo desde entonces hasta su llegada a Moscú no se había separado de ellos ni un minuto.

"Sí, es muy apuesto", pensaba Pierre, "lo conozco. Para él tendría un encanto especial deshonrar mi nombre y reírse de mí, precisamente porque intercedí por él, le di cobijo y le ayudé. Lo sé, comprendo la sal que eso añadiría a su engaño ante sus propios ojos, si fuera cierto. Sí, si fuera cierto; pero no lo creo, no tengo derecho a hacerlo y no puedo creerlo". Recordó la expresión que adoptaba el rostro de Dólokhov cuando le daban ataques de crueldad, como aquellos en los que ataba a un policía a un oso y los arrojaba al agua, o cuando desafiaba a duelo a un hombre sin motivo alguno, o mataba de un pistoletazo al caballo de un postillón. Esa expresión aparecía a menudo en el rostro de Dólokhov cuando le miraba. "Sí, es un matón", pensaba Pierre, "matar a un hombre no significa nada para él; debe de parecerle que todo el mundo le tiene miedo, y eso le debe de gustar. Debe de pensar que yo también le temo. Y de hecho le temo", pensó Pierre, y de nuevo ante aquellos pensamientos sintió que algo terrible y feo se alzaba en su alma. Dólokhov, Denísov y Róstov estaban ahora sentados frente a Pierre y parecían muy alegres. Róstov conversaba alegremente con sus dos amigos, uno de los cuales era un apuesto húsar y el otro un conocido matón y libertino, y de vez en cuando miraba burlonamente a Pierre, que en aquella cena llamaba la atención por su figura reconcentrada, distraída y maciza. Róstov miraba a Pierre de mala gana, en primer lugar porque Pierre a sus ojos de húsar era un civil rico, marido de una belleza y en general un blandengue; y en segundo lugar porque Pierre, en la concentración y distracción de su estado de ánimo, no había reconocido a Róstov y no había respondido a su saludo. Cuando empezaron a beber a la salud del emperador, Pierre, ensimismado, no se levantó ni cogió su copa.

— ¿Qué le pasa? —le gritó Róstov, mirándole con ojos llenos de malicia entusiasta—. ¿No oye? ¡A la salud del emperador! —Pierre, suspirando, se levantó obedientemente, bebió su copa y, esperando a que todos se sentaran, se volvió hacia Róstov con su sonrisa bondadosa.

— Vaya, no te había reconocido —dijo—. Pero Róstov no tenía tiempo para eso; estaba gritando "¡Hurra!".

— ¿Por qué no reanudas el conocimiento? —dijo Dólokhov a Róstov.

— Que Dios le acompañe, es un tonto —dijo Róstov.

— Hay que mimar a los maridos de las mujeres bonitas —dijo Denísov.

Pierre no oía lo que decían, pero sabía que hablaban de él. Se sonrojó y apartó la vista.

— Bueno, ahora por la salud de las mujeres hermosas —dijo Dólokhov, y con expresión seria, pero con una sonrisa que asomaba a las comisuras de sus labios, se dirigió a Pierre con su copa.

— Por la salud de las mujeres hermosas, Petrusha, y por sus amantes —dijo.

Pierre, bajando los ojos, bebió de su copa sin mirar a Dólokhov ni contestarle. El lacayo que repartía la cantata de Kutúzov puso un ejemplar ante Pierre como invitado de mayor honor. Se disponía a cogerlo, pero Dólokhov se inclinó, le arrebató el papel de la mano y se puso a leerlo. Pierre miró a Dólokhov, sus pupilas bajaron: algo terrible y espantoso, que le había atormentado durante toda la cena, se elevó y se apoderó de él. Inclinó todo su pesado cuerpo sobre la mesa.

— ¡No te atrevas a cogerlo! —gritó.

Al oír este grito y ver a quién iba dirigido, Nesvítsky y el vecino de su derecha se volvieron apresuradamente y alarmados hacia Bezúkhov.

— Basta, basta, ¿qué le pasa? —susurraron voces asustadas. Dólokhov miró a Pierre con ojos claros, alegres y crueles, con aquella misma sonrisa, como diciendo: "Ah, esto es lo que me gusta".

— No te lo devolveré —dijo con claridad.

Pálido y con el labio tembloroso, Pierre le arrebató el papel.

— ¡Tú... tú... sinvergüenza!... te desafío —dijo, y apartando la silla, se levantó de la mesa. En el mismo segundo en que Pierre hizo esto y pronunció estas palabras, sintió que la cuestión de la culpabilidad de su esposa, que le había atormentado durante las últimas veinticuatro horas, quedaba por fin indudablemente resuelta de forma afirmativa. La odiaba y quedaba separado de ella para siempre. A pesar de las súplicas de Denísov para que Róstov no se inmiscuyera en este asunto, Róstov accedió a ser el padrino de Dólokhov, y después de cenar discutió las condiciones del duelo con Nesvítsky, el padrino de Bezúkhov. Pierre se fue a casa, pero Róstov, Dólokhov y Denísov se quedaron en el club hasta bien entrada la noche, escuchando a los gitanos y a los cantores.

— Hasta mañana, entonces, en Sokólniki —dijo Dólokhov, despidiéndose de Róstov en el pórtico del club.

— ¿Y estás tranquilo? —preguntó Róstov.

Dólokhov se detuvo.

— Verás, te revelaré todo el secreto de los duelos en dos palabras. Si vas a un duelo y escribes tu testamento y tiernas cartas a tus padres, si piensas en el hecho de que podrías morir, eres un tonto y ciertamente estás perdido; pero ve con la firme intención de matarlo lo más rápida y seguramente posible, entonces todo irá bien. Como solía decirme nuestro cazador de osos de Kostromá: '¿Cómo no tener miedo a un oso?', dice, 'pero cuando lo ves, el miedo desaparece... ¡con tal de que no se escape!'. Bueno, a mí me pasa lo mismo. À demain, mon cher! [¡Hasta mañana, mi querido amigo!]

Al día siguiente, a las ocho de la mañana, Pierre y Nesvítsky llegaron al bosque de Sokólniki y encontraron que Dólokhov, Denísov y Róstov ya estaban allí. Pierre tenía el aspecto de un hombre preocupado por algunas consideraciones que nada tenían que ver con el asunto que les ocupaba. Su rostro demacrado estaba amarillo. Evidentemente no había dormido esa noche. Miraba a su alrededor distraídamente y fruncía el ceño como molesto por el sol brillante. Dos consideraciones le ocupaban exclusivamente: la culpabilidad de su esposa, de la que después de una noche de insomnio no le quedaba la menor duda, y la inocencia de Dólokhov, que no tenía ningún motivo para guardar el honor de un hombre que le era un extraño. "Quizá yo habría hecho lo mismo en su lugar", pensaba Pierre. "Probablemente yo habría hecho exactamente lo mismo; ¿por qué entonces este duelo, este asesinato? O yo le mataré, o él me dará en la cabeza, en el codo o en la rodilla. Irme de aquí, huir, enterrarme en alguna parte", le pasaba por la cabeza. Pero precisamente en aquellos momentos en que le asaltaban tales pensamientos, preguntaba con un aire particularmente tranquilo y distraído que inspiraba respeto en quienes le miraban: "¿Será pronto, y está preparado?".

Cuando todo estuvo listo, los sables clavados en la nieve para marcar la barrera hasta la que debían avanzar, y las pistolas cargadas, Nesvítsky se acercó a Pierre.

— No estaría cumpliendo con mi deber, conde —dijo con voz tímida—, y no justificaría la confianza y el honor que me ha hecho al elegirme como su padrino, si en este grave momento, en este gravísimo momento, no le dijera toda la verdad. Considero que este asunto no tiene causa suficiente, y que no merece la pena derramar sangre por él... Se equivocó usted, perdió los estribos...

— Ah, sí, fue terriblemente estúpido... —dijo Pierre.

— Entonces permítame transmitir sus disculpas, y estoy seguro de que nuestros oponentes accederán a aceptar sus excusas —dijo Nesvítsky (que, al igual que los demás participantes en el asunto, y como todos en asuntos de esa índole, aún no creía que se llegara a un duelo real)—. Sabe, conde, que es mucho más noble reconocer el error propio que llevar las cosas hasta lo irreparable. No hubo insulto por ninguna de las partes. Permítame hablar...

— ¡No! ¡De qué hay que hablar! —dijo Pierre—. Da lo mismo... ¿Está listo? —añadió—. ¿Dígame sólo cómo y adónde he de caminar, y adónde disparar? —dijo, sonriendo con una sonrisa antinaturalmente afable. Cogió la pistola en las manos y empezó a preguntar cómo funcionaba el gatillo, pues hasta entonces nunca había tenido una pistola en las manos, hecho que no quería admitir—. Ah, sí, así, ya lo sé, sólo se me había olvidado —dijo.

— Ninguna disculpa, nada en absoluto —le decía Dólokhov a Denísov, que por su parte también había intentado reconciliarse, y también se había acercado al lugar acordado.

El lugar elegido para el duelo estaba a unos ochenta pasos del camino donde habían dejado los trineos, en un pequeño claro del pinar, cubierto por la nieve derretida durante los deshielos de los últimos días. Los adversarios estaban a unos cuarenta pasos el uno del otro, en los bordes del claro. Los padrinos, midiendo los pasos, dejaron huellas en la nieve profunda y húmeda desde los lugares donde habían estado de pie hasta los sables de Nesvítsky y Denísov, que marcaban la barrera y estaban clavados en el suelo a diez pasos de distancia. El deshielo y la niebla continuaban; no se veía nada a cuarenta pasos. Durante unos tres minutos todo estuvo listo, y sin embargo se retrasaba el comienzo. Todos guardaban silencio.

Том II, Часть первая, Глава III

Пьер сидел против Долохова и Николая Ростова. Он много и жадно ел и много пил, как и всегда. Но те, которые его знали коротко, видели, что в нем произошла в нынешний день какая-то большая перемена. Он молчал всё время обеда и, щурясь и морщась, глядел кругом себя или остановив глаза, с видом совершенной рассеянности, потирал пальцем переносицу. Лицо его было уныло и мрачно. Он, казалось, не видел и не слышал ничего, происходящего вокруг него, и думал о чем-то одном, тяжелом и неразрешенном.

Этот неразрешенный, мучивший его вопрос, были намеки княжны в Москве на близость Долохова к его жене и в нынешнее утро полученное им анонимное письмо, в котором было сказано с тою подлою шутливостью, которая свойственна всем анонимным письмам, что он плохо видит сквозь свои очки, и что связь его жены с Долоховым есть тайна только для одного его. Пьер решительно не поверил ни намекам княжны, ни письму, но ему страшно было теперь смотреть на Долохова, сидевшего перед ним. Всякий раз, как нечаянно взгляд его встречался с прекрасными, наглыми глазами Долохова, Пьер чувствовал, как что-то ужасное, безобразное поднималось в его душе, и он скорее отворачивался. Невольно вспоминая всё прошедшее своей жены и ее отношения с Долоховым, Пьер видел ясно, что то, что сказано было в письме, могло быть правда, могло по крайней мере казаться правдой, ежели бы это касалось не его жены. Пьер вспоминал невольно, как Долохов, которому было возвращено всё после кампании, вернулся в Петербург и приехал к нему. Пользуясь своими кутежными отношениями дружбы с Пьером, Долохов прямо приехал к нему в дом, и Пьер поместил его и дал ему взаймы денег. Пьер вспоминал, как Элен улыбаясь выражала свое неудовольствие за то, что Долохов живет в их доме, и как Долохов цинически хвалил ему красоту его жены, и как он с того времени до приезда в Москву ни на минуту не разлучался с ними.

"Да, он очень красив, думал Пьер, я знаю его. Для него была бы особенная прелесть в том, чтоб осрамить мое имя и посмеяться надо мной, именно потому, что я хлопотал за него и призрел его, помог ему. Я знаю, я понимаю, какую соль это в его глазах должно бы придавать его обману, ежели бы это была правда. Да, ежели бы это была правда; но я не верю, не имею права и нe могу верить". Он вспоминал то выражение, которое принимало лицо Долохова, когда на него находили минуты жестокости, как те, в которые он связывал квартального с медведем и пускал его на воду, или когда он вызывал без всякой причины на дуэль человека, или убивал из пистолета лошадь ямщика. Это выражение часто было на лице Долохова, когда он смотрел на него. "Да, он бретёр, думал Пьер, ему ничего не значит убить человека, ему должно казаться, что все боятся его, ему должно быть приятно это. Он должен думать, что и я боюсь его. И действительно я боюсь его", думал Пьер, и опять при этих мыслях он чувствовал, как что-то страшное и безобразное поднималось в его душе. Долохов, Денисов и Ростов сидели теперь против Пьера и казались очень веселы. Ростов весело переговаривался с своими двумя приятелями, из которых один был лихой гусар, другой известный бретёр и повеса, и изредка насмешливо поглядывал на Пьера, который на этом обеде поражал своею сосредоточенною, рассеянною, массивною фигурой. Ростов недоброжелательно смотрел на Пьера, во-первых, потому, что Пьер в его гусарских глазах был штатский богач, муж красавицы, вообще баба; во-вторых, потому, что Пьер в сосредоточенности и рассеянности своего настроения не узнал Ростова и не ответил на его поклон. Когда стали пить за здоровье государя, Пьер задумавшись не встал и не взял бокала.

— Что ж вы? — закричал ему Ростов, восторженно-озлобленными глазами глядя на него. — Разве вы не слышите: здоровье государя императора! — Пьер, вздохнув, покорно встал, выпил свой бокал и, дождавшись, когда все сели, с своею доброю улыбкой обратился к Ростову.

— А я вас и не узнал, — сказал он. — Но Ростову было не до этого, он кричал ура!

— Что ж ты не возобновишь знакомства, — сказал Долохов Ростову.

— Бог с ним, дурак, — сказал Ростов.

— Надо лелеять мужей хорошеньких женщин, — сказал Денисов.

Пьер не слышал, что они говорили, но знал, что говорят про него. Он покраснел и отвернулся.

— Ну, теперь за здоровье красивых женщин, — сказал Долохов, и с серьезным выражением, но с улыбающимся в углах ртом, с бокалом обратился к Пьеру.

— За здоровье красивых женщин, Петруша, и их любовников, — сказал он.

Пьер, опустив глаза, пил из своего бокала, не глядя на Долохова и не отвечая ему. Лакей, раздававший кантату Кутузова, положил листок Пьеру, как более почетному гостю. Он хотел взять его, но Долохов перегнулся, выхватил листок из его руки и стал читать. Пьер взглянул на Долохова, зрачки его опустились: что-то страшное и безобразное, мутившее его во всё время обеда, поднялось и овладело им. Он нагнулся всем тучным телом через стол.

— Не смейте брать! — крикнул он.

Услыхав этот крик и увидав, к кому он относился, Несвицкий и сосед с правой стороны испуганно и поспешно обратились к Безухову.

— Полноте, полно, что вы? — шептали испуганные голоса. Долохов посмотрел на Пьера светлыми, веселыми, жестокими глазами, с тою же улыбкой, как будто он говорил: "А, вот это я люблю".

— Не дам, — проговорил он отчетливо.

Бледный, с трясущеюся губой, Пьер рванул лист.

— Вы... вы... негодяй!.. я вас вызываю, — проговорил он, и двинув стул, встал из-за стола. В ту самую секунду, как Пьер сделал это и произнес эти слова, он почувствовал, что вопрос о виновности его жены, мучивший его эти последние сутки, был окончательно и несомненно решен утвердительно. Он ненавидел ее и навсегда был разорван с нею. Несмотря на просьбы Денисова, чтобы Ростов не вмешивался в это дело, Ростов согласился быть секундантом Долохова, и после стола переговорил с Несвицким, секундантом Безухова, об условиях дуэли. Пьер уехал домой, а Ростов с Долоховым и Денисовым до позднего вечера просидели в клубе, слушая цыган и песенников.

— Так до завтра, в Сокольниках, — сказал Долохов, прощаясь с Ростовым на крыльце клуба.

— И ты спокоен? — спросил Ростов.

Долохов остановился.

— Вот видишь ли, я тебе в двух словах открою всю тайну дуэли. Ежели ты идешь на дуэль и пишешь завещания да нежные письма родителям, ежели ты думаешь о том, что тебя могут убить, ты — дурак и наверно пропал; а ты иди с твердым намерением его убить, как можно поскорее и повернее, тогда всё исправно. Как мне говаривал наш костромской медвежатник: медведя-то, говорит, как не бояться? да как увидишь его, и страх прошел, как бы только не ушел! Ну, так-то и я. A demain, mon cher! [До завтра, мой милый!]

На другой день, в 8 часов утра, Пьер с Несвицким приехали в Сокольницкий лес и нашли там уже Долохова, Денисова и Ростова. Пьер имел вид человека, занятого какими-то соображениями, вовсе не касающимися до предстоящего дела. Осунувшееся лицо его было желто. Он видимо не спал эту ночь. Он рассеянно оглядывался вокруг себя и морщился, как будто от яркого солнца. Два соображения исключительно занимали его: виновность его жены, в которой после бессонной ночи уже не оставалось ни малейшего сомнения, и невинность Долохова, не имевшего никакой причины беречь честь чужого для него человека. "Может быть, я бы то же самое сделал бы на его месте, думал Пьер. Даже наверное я бы сделал то же самое; к чему же эта дуэль, это убийство? Или я убью его, или он попадет мне в голову, в локоть, в коленку. Уйти отсюда, бежать, зарыться куда-нибудь", приходило ему в голову. Но именно в те минуты, когда ему приходили такие мысли, он с особенно-спокойным и рассеянным видом, внушавшим уважение смотревшим на него, спрашивал: "Скоро ли, и готово ли?"

Когда всё было готово, сабли воткнуты в снег, означая барьер, до которого следовало сходиться, и пистолеты заряжены, Несвицкий подошел к Пьеру.

— Я бы не исполнил своей обязанности, граф, — сказал он робким голосом, — и не оправдал бы того доверия и чести, которые вы мне сделали, выбрав меня своим секундантом, ежели бы я в эту важную минуту, очень важную минуту, не сказал вам всей правды. Я полагаю, что дело это не имеет достаточно причин, и что не стоит того, чтобы за него проливать кровь... Вы были неправы, вы погорячились...

— Ах, да, ужасно глупо... — сказал Пьер.

— Так позвольте мне передать ваше сожаление, и я уверен, что наши противники согласятся принять ваше извинение, — сказал Несвицкий (так же как и другие участники дела и как и все в подобных делах, не веря еще, чтобы дело дошло до действительной дуэли). — Вы знаете, граф, гораздо благороднее сознать свою ошибку, чем довести дело до непоправимого. Обиды ни с одной стороны не было. Позвольте мне переговорить...

— Нет, о чем же говорить! — сказал Пьер, — всё равно... Так готово? — прибавил он. — Вы мне скажите только, как куда ходить, и стрелять куда? — сказал он, неестественно-кротко улыбаясь. — Он взял в руки пистолет, стал расспрашивать о способе спуска, так как он до сих пор не держал в руках пистолета, в чем он не хотел сознаваться. — Ах, да, вот так, я знаю, я забыл только, — говорил он.

— Никаких извинений, ничего решительно, — говорил Долохов Денисову, который с своей стороны тоже сделал попытку примирения, и тоже подошел к назначенному месту.

Место для поединка было выбрано шагах в 80-ти от дороги, на которой остались сани, на небольшой полянке соснового леса, покрытой истаявшим от стоявших последние дни оттепелей снегом. Противники стояли шагах в сорока друг от друга, у краев поляны. Секунданты, размеряя шаги, проложили, отпечатавшиеся по мокрому, глубокому снегу, следы от того места, где они стояли, до сабель Несвицкого и Денисова, означавших барьер и воткнутых в десяти шагах друг от друга. Оттепель и туман продолжались; за сорок шагов ничего не было видно. Минуты три всё было уже готово, и всё-таки медлили начинать. Все молчали.