Volume II, Part One, Chapter II

On the 3rd of March all the rooms in the English Club were filled with a hum of conversing voices, and like bees swarming in spring, the members and guests of the club wandered back and forth, sat, stood, met, and separated, in uniforms, swallow-tail coats, and even a few in powdered hair and kaftans. Powdered livery footmen, in stockings and shoes, stood at every door and tried tensely to catch every movement of the guests and club members in order to offer their services. The majority of those present were elderly, respected men with broad, self-confident faces, fat fingers, and firm movements and voices. This class of guests and members sat in certain habitual places and met in certain habitual circles. A small portion of those present consisted of casual guests—chiefly young men, among whom were Denísov, Róstov, and Dólokhov, who was again an officer in the Semënov regiment. The faces of these young people, especially those in the military, expressed that feeling of contemptuous respect for old men which seems to say to the older generation: "We are prepared to respect and honor you, but remember that the future belongs to us after all."

Nesvítsky was there as an old member of the club. Pierre, who at his wife's command had let his hair grow, taken off his spectacles, and dressed fashionably, walked about the rooms looking sad and despondent. Here, as everywhere, he was surrounded by an atmosphere of people who bowed before his wealth, and he treated them with the habit of a monarch and absent-minded contempt.

By age he should have been with the young men, but by wealth and connections he was a member of the circles of old, respected guests, and therefore he passed from one circle to another. Some of the most important old men formed the centers of circles which even strangers approached respectfully to hear the well-known men. The largest circles were formed round Count Rostopchín, Valúev, and Narýshkin. Rostopchín was telling how the Russians had been overwhelmed by the fleeing Austrians and had had to force their way through the fugitives with bayonets.

Valúev was confidentially recounting that Uvárov had been sent from Petersburg to find out what the Moscovites thought about Austerlitz.

In the third circle, Narýshkin was speaking of the meeting of the Austrian Council of War at which Suvórov crowed like a rooster in reply to the nonsense spoken by the Austrian generals. Shinshín, standing close by, tried to make a joke, saying that Kutúzov had evidently been unable to learn from Suvórov even so simple an art as crowing like a rooster; but the elder men looked sternly at the joker, making him feel that it was inappropriate to speak of Kutúzov in such a way in that place and on that day.

Count Ilyá Andréyevich Róstov, preoccupied and in a hurry, paced about in his soft boots from the dining room to the drawing room, hastily and in an exactly similar manner greeting important and unimportant people, all of whom he knew, and occasionally searching with his eyes for his well-built, dashing young son, he would rest his gaze joyfully on him and wink. The young Róstov was standing by a window with Dólokhov, whose acquaintance he had recently made and whose society he valued. The old count came up to them and shook hands with Dólokhov.

"Please come and visit me, you are acquainted with my brave boy... you were together there, playing the hero together... Ah! Vasíly Ignátich... how do you do, old fellow," he addressed an old man who was passing, but before he had time to finish his greeting there was a general stir, and a footman who had run in announced with a frightened face: "He's arrived!"

Bells rang; the committee members rushed forward; the guests scattered about the different rooms clustered together like rye shaken on a shovel, and stood in a crowd in the large drawing room by the door of the hall.

Bagratión appeared in the doorway of the anteroom, without hat or sword, which, in accordance with the club custom, he had left with the hall porter. He was not in the sheepskin cap with a whip slung over his shoulder, as Róstov had seen him on the eve of the battle of Austerlitz, but in a new, tight-fitting uniform with Russian and foreign orders, and the Star of St. George on the left side of his chest. He had evidently just had his hair and whiskers trimmed before dinner, which changed his appearance for the worse. There was something naively festive about his face which, in conjunction with his firm, manly features, gave him a rather comic expression. Bekleshóv and Fëdor Petróvich Uvárov, who had arrived with him, paused at the doorway, wishing him, as the guest of honor, to precede them. Bagratión was confused, not wishing to take advantage of their courtesy; there was a pause at the doors, and finally Bagratión nevertheless went first. He walked shyly and awkwardly over the parquet floor of the reception room, not knowing what to do with his hands; he would have been more accustomed and found it easier to walk under bullets across a plowed field, as he had walked before the Kursk regiment at Schöngrabern. The committee members met him at the first door, saying a few words about the joy of seeing such an esteemed guest, and, without waiting for his reply, surrounded him as if taking possession of him, and led him into the drawing room. At the drawing-room door it was impossible to pass because of the throng of members and guests, crushing one another and trying to peer over each other's shoulders to get a look at Bagratión, as if he were some rare beast. Count Ilyá Andréyevich, more energetic than anyone else, laughing and repeating: "Make way, mon cher, make way, make way," pushed through the crowd, led the guests into the drawing room, and seated them on the middle sofa. The bigwigs, the most honored members of the club, beset the new arrivals. Count Ilyá Andréyevich, thrusting his way through the crowd again, went out of the drawing room and reappeared a minute later with another committee member, carrying a large silver platter which he presented to Prince Bagratión. On the platter lay verses composed and printed in honor of the hero. On seeing the platter, Bagratión looked around in dismay, as though seeking help. But in all eyes there was a demand that he submit. Feeling himself in their power, Bagratión resolutely took the platter with both hands and looked angrily and reproachfully at the count who had presented it to him. Someone obligingly took the platter from Bagratión's hands (or else he seemed inclined to hold it until evening and go in to dinner like that) and drew his attention to the verses. "Well, I will read them," Bagratión seemed to say, and fixing his weary eyes on the paper, began to read them with a concentrated and serious air. The author himself took the verses and began reading them. Prince Bagratión bowed his head and listened.

But before he had finished the verses, a stentorian butler announced: "Dinner is served!" The door opened, and from the dining room thundered a polonaise: "Let the thunder of victory resound, rejoice brave Russian," and Count Ilyá Andréyevich, looking angrily at the author who was still reading his verses, bowed to Bagratión. Everyone rose, feeling that dinner was more important than poetry, and Bagratión again went first to the table. In the place of honor, between two Alexanders—Bekleshóv and Narýshkin, which also had significance regarding the sovereign's name—Bagratión was seated; three hundred persons seated themselves in the dining room according to rank and importance, the more important ones nearer the honored guest: as naturally as water flows deeper where the ground is lower.

Just before dinner, Count Ilyá Andréyevich presented his son to the prince. Bagratión, recognizing him, said a few disjointed, awkward words, like all the words he spoke that day. Count Ilyá Andréyevich joyfully and proudly looked round at everybody while Bagratión spoke to his son.

Nikolái Róstov, with Denísov and his new acquaintance Dólokhov, sat together almost in the middle of the table. Opposite them sat Pierre, next to Prince Nesvítsky. Count Ilyá Andréyevich sat opposite Bagratión with the other committee members, and entertained the prince, personifying Moscow hospitality.

His labors were not in vain. His dinners, both the lenten and the meat, were magnificent, but yet he could not feel quite calm until the end of the meal. He winked at the butler, gave orders in a low voice to the footmen, and awaited each familiar dish with some trepidation. Everything was excellent. At the second course, together with a gigantic sterlet (at the sight of which Ilyá Andréyevich blushed with joy and shyness), the footmen already began popping corks and pouring champagne. After the fish, which made a certain impression, Count Ilyá Andréyevich exchanged glances with the other committee members. "There will be many toasts, it's time to begin!" he whispered, and taking his glass in hand, he stood up. Everyone fell silent and waited for what he would say.

"The health of the Emperor!" he cried, and at the same moment his kind eyes grew moist with tears of joy and enthusiasm. At the same moment the band struck up: "Let the thunder of victory resound." All rose from their places and shouted "Hurrah!" And Bagratión shouted "Hurrah!" in the same voice in which he had shouted it on the field of Schöngrabern. The enthusiastic voice of young Róstov could be heard above all the three hundred voices. He was almost weeping. "The health of the Emperor," he shouted, "Hurrah!" Draining his glass at one gulp, he dashed it to the floor. Many followed his example. And the loud shouts continued for a long time. When the voices subsided, the footmen cleared away the broken glass, and everyone began to sit down, and conversing, smiled at their own shouting. Count Ilyá Andréyevich rose again, glanced at a note lying beside his plate, and proposed a toast to the health of the hero of our last campaign, Prince Pëtr Ivánovich Bagratión, and again the count's blue eyes moistened with tears. "Hurrah!" cried the voices of the three hundred guests again, and instead of music, singers were heard singing a cantata composed by Pável Ivánovich Kutúzov.

No sooner had the singers finished than toast after toast followed, at which Count Ilyá Andréyevich grew more and more touched, and more glass was broken, and there was still more shouting. They drank to the health of Bekleshóv, Narýshkin, Uvárov, Dolgorúkov, Apráksin, Valúev, to the health of the committee members, to the health of the manager, to the health of all the club members, to the health of all the club guests, and finally, separately, to the health of the founder of the dinner, Count Ilyá Andréyevich. At that toast the count took out his handkerchief and, covering his face with it, wept outright.

Volumen II, Primera Parte, Capítulo II

El 3 de marzo, en todos los salones del Club Inglés se oía el zumbido de voces conversando y, como abejas pululando en primavera, iban de un lado a otro, se sentaban, se ponían de pie, se reunían y se separaban, vestidos con uniformes, fracs y hasta algunos con el pelo empolvado y caftanes, los socios y los invitados del club. Lacayos de librea empolvados, con medias y zapatos, estaban de pie en cada puerta y se esforzaban tensamente por captar cada movimiento de los invitados y de los socios del club para ofrecer sus servicios. La mayoría de los presentes eran hombres mayores y respetables, de rostros anchos y seguros de sí mismos, dedos gruesos y movimientos y voces firmes. Esta clase de invitados y socios se sentaban en ciertos lugares habituales y se reunían en ciertos círculos acostumbrados. Una pequeña parte de los presentes estaba formada por invitados ocasionales, principalmente jóvenes, entre los que se encontraban Denísov, Róstov y Dólokhov, que volvía a ser oficial en el regimiento Semiónovski. En los rostros de aquellos jóvenes, especialmente de los militares, había una expresión de ese sentimiento de respeto desdeñoso hacia los ancianos que parece decirle a la generación mayor: "Estamos dispuestos a respetaros y honraros, pero recordad que el futuro es nuestro al fin y al cabo".

Nesvítsky estaba allí como antiguo socio del club. Pierre, que por orden de su esposa se había dejado crecer el pelo, se había quitado las gafas y vestía a la moda, paseaba por los salones con aspecto triste y abatido. Allí, como en todas partes, le rodeaba una atmósfera de gente que se inclinaba ante su riqueza, y él los trataba con la costumbre de un monarca y un desdén distraído.

Por edad habría debido estar con los jóvenes, pero por riqueza y relaciones era miembro de los círculos de los invitados viejos y respetables, y por eso pasaba de un círculo a otro. Los ancianos más importantes constituían el centro de los círculos, a los que incluso los desconocidos se acercaban con respeto para escuchar a hombres famosos. Los círculos más grandes se formaban en torno al conde Rostopchín, Valúev y Narýshkin. Rostopchín contaba cómo los rusos habían sido arrollados por la huida de los austríacos y habían tenido que abrirse paso a bayonetazos a través de los fugitivos.

Valúev contaba confidencialmente que Uvárov había sido enviado desde San Petersburgo para averiguar qué pensaban los moscovitas de Austerlitz.

En el tercer círculo, Narýshkin hablaba de la reunión del Consejo de Guerra austríaco en la que Suvórov cacareó como un gallo en respuesta a los disparates que decían los generales austríacos. Shinshín, que estaba allí cerca, quiso gastar una broma diciendo que, por lo visto, Kutúzov no había sido capaz de aprender de Suvórov un arte tan sencillo como el de cacarear como un gallo; pero los ancianos miraron severamente al bromista, dándole a entender que era inapropiado hablar de Kutúzov de aquella manera en aquel lugar y en aquel día.

El conde Ilyá Andréyevich Róstov, atareado y apresurado, paseaba con sus botas blandas del comedor al salón, saludando de prisa y de manera exactamente igual a personas importantes y no importantes, a todas las cuales conocía, y de vez en cuando buscando con los ojos a su gallardo y esbelto hijo, detenía su mirada alegremente en él y le guiñaba un ojo. El joven Róstov estaba junto a una ventana con Dólokhov, a quien había conocido recientemente y cuya compañía valoraba. El viejo conde se acercó a ellos y estrechó la mano a Dólokhov.

— Por favor, venid a visitarme, ya conoces a mi muchacho... estuvisteis juntos allí, haciéndoos los héroes juntos... ¡Ah! Vasíly Ignátich... hola, viejo amigo —se dirigió a un anciano que pasaba, pero antes de que tuviera tiempo de terminar su saludo hubo un revuelo general, y un lacayo que entró corriendo anunció con rostro asustado—: ¡Ha llegado!

Sonaron las campanas; los directivos se adelantaron corriendo; los invitados esparcidos por los distintos salones se agolparon como centeno agitado en una pala, y se detuvieron en tropel en el gran salón junto a la puerta de la antesala.

En la puerta de la antesala apareció Bagratión, sin sombrero y sin espada, que, según la costumbre del club, había dejado al portero. No llevaba el gorro de piel de oveja con el látigo colgado del hombro, como le había visto Róstov la víspera de la batalla de Austerlitz, sino un uniforme nuevo y ajustado, con condecoraciones rusas y extranjeras y la estrella de San Jorge en el lado izquierdo del pecho. Evidentemente se acababa de recortar el pelo y las patillas antes de la cena, lo que había cambiado su aspecto para mal. Había algo ingenuamente festivo en su rostro que, unido a sus rasgos firmes y varoniles, le daba una expresión un tanto cómica. Bekleshóv y Fiódor Petróvich Uvárov, que habían llegado con él, se detuvieron en la puerta, deseando que pasara delante de ellos por ser el invitado de honor. Bagratión se turbó, no queriendo aprovecharse de su cortesía; hubo una pausa en la puerta, y por fin Bagratión pasó delante de todos modos. Avanzaba tímida y torpemente por el parqué de la sala de recepción, sin saber qué hacer con las manos; le habría sido más familiar y fácil caminar bajo las balas por un campo arado, como había marchado ante el regimiento de Kursk en Schöngrabern. Los directivos salieron a su encuentro en la primera puerta, diciéndole unas palabras sobre la alegría de ver a un invitado tan apreciado, y sin esperar su respuesta, como si se hubieran apoderado de él, lo rodearon y lo condujeron al salón. En la puerta del salón era imposible pasar debido a la multitud de socios e invitados, que se apretujaban e intentaban mirar por encima de los hombros de los demás para ver a Bagratión como si fuera un animal raro. El conde Ilyá Andréyevich, más enérgico que nadie, riendo y repitiendo: "Paso, mon cher, paso, paso", se abrió camino entre la multitud, condujo a los invitados al salón y los sentó en el sofá del centro. Los mandamases, los socios más respetados del club, rodearon a los recién llegados. El conde Ilyá Andréyevich, abriéndose paso de nuevo entre la multitud, salió del salón y reapareció un minuto después con otro directivo, llevando una gran bandeja de plata que ofreció al príncipe Bagratión. En la bandeja había unos versos compuestos e impresos en honor del héroe. Al ver la bandeja, Bagratión miró a su alrededor asustado, como si buscara ayuda. Pero en los ojos de todos había una exigencia de que se sometiera. Sintiéndose en su poder, Bagratión tomó la bandeja con ambas manos resueltamente y miró enfadado y con reproche al conde que se la había presentado. Alguien quitó servicialmente la bandeja de las manos de Bagratión (que de otro modo habría estado dispuesto a sostenerla hasta la noche y entrar a cenar de aquel modo) y llamó su atención sobre los versos. "Bueno, los leeré", parecía decir Bagratión, y fijando sus ojos cansados en el papel, empezó a leerlos con expresión concentrada y seria. El propio autor tomó los versos y comenzó a leerlos. El príncipe Bagratión bajó la cabeza y escuchó.

Pero antes de que hubiera terminado los versos, un mayordomo de voz estentórea anunció: "¡La cena está servida!". La puerta se abrió, y desde el comedor atronó una polonesa: "Que resuene el trueno de la victoria, alégrate valiente ruso", y el conde Ilyá Andréyevich, mirando con enfado al autor que aún seguía leyendo sus versos, hizo una reverencia a Bagratión. Todos se levantaron, presintiendo que la cena era más importante que la poesía, y Bagratión volvió a pasar primero a la mesa. En el lugar de honor, entre dos Alejandros —Bekleshóv y Narýshkin, lo que también tenía su significado respecto al nombre del soberano— sentaron a Bagratión; trescientas personas tomaron asiento en el comedor según su rango e importancia, los más importantes más cerca del invitado de honor: de forma tan natural como el agua fluye a mayor profundidad donde el terreno es más bajo.

Justo antes de la cena, el conde Ilyá Andréyevich presentó su hijo al príncipe. Bagratión, al reconocerle, pronunció unas palabras inconexas y torpes, como todas las palabras que pronunció aquel día. El conde Ilyá Andréyevich miró a todos a su alrededor con alegría y orgullo mientras Bagratión hablaba con su hijo.

Nikolái Róstov, con Denísov y su nuevo conocido Dólokhov, se sentaron juntos casi en el centro de la mesa. Frente a ellos se sentó Pierre, junto al príncipe Nesvítsky. El conde Ilyá Andréyevich se sentó frente a Bagratión con los otros directivos, y agasajó al príncipe, personificando la hospitalidad de Moscú.

Sus esfuerzos no fueron en vano. Sus cenas, tanto las de Cuaresma como las de carne, eran magníficas, pero aun así no pudo estar del todo tranquilo hasta el final de la comida. Guiñaba un ojo al mayordomo, daba órdenes en voz baja a los lacayos, y esperaba con cierta trepidación cada plato familiar para él. Todo estaba excelente. En el segundo plato, junto a un esturión gigantesco (a cuya vista Ilyá Andréyevich se sonrojó de alegría y timidez), los lacayos ya empezaron a descorchar botellas y a servir champán. Después del pescado, que causó cierta impresión, el conde Ilyá Andréyevich intercambió miradas con los demás directivos. "¡Habrá muchos brindis, es hora de empezar!", susurró y, con la copa en la mano, se levantó. Todos callaron y esperaron a ver qué decía.

— ¡A la salud del emperador! —gritó, y en ese mismo momento sus ojos bondadosos se humedecieron con lágrimas de alegría y entusiasmo. Al mismo tiempo la banda empezó a tocar: "Que resuene el trueno de la victoria". Todos se levantaron de sus asientos y gritaron "¡Hurra!". Y Bagratión gritó "¡Hurra!" con la misma voz con que lo había gritado en el campo de Schöngrabern. La voz entusiasta del joven Róstov se oía por encima de las trescientas voces. Casi lloraba. "A la salud del emperador", gritaba, "¡Hurra!". Vaciando su copa de un trago, la arrojó al suelo. Muchos siguieron su ejemplo. Y los fuertes gritos continuaron durante mucho tiempo. Cuando las voces se apagaron, los lacayos recogieron los cristales rotos, y todos empezaron a sentarse, y conversando, sonreían de sus propios gritos. El conde Ilyá Andréyevich volvió a levantarse, miró una nota que había junto a su plato y propuso un brindis por la salud del héroe de nuestra última campaña, el príncipe Piótr Ivánovich Bagratión, y de nuevo los ojos azules del conde se humedecieron por las lágrimas. "¡Hurra!", volvieron a gritar las voces de los trescientos invitados, y en lugar de música, se oyeron unos cantores que cantaban una cantata compuesta por Pável Ivánovich Kutúzov.

No bien hubieron terminado los cantores cuando se sucedieron brindis tras brindis, con los que el conde Ilyá Andréyevich se iba emocionando más y más, y se rompían más cristales, y se gritaba aún más. Bebieron por la salud de Bekleshóv, de Narýshkin, de Uvárov, de Dolgorúkov, de Apráksin, de Valúev, a la salud de los directivos, a la salud del administrador, a la salud de todos los socios del club, a la salud de todos los invitados al club y, por último, por separado, a la salud del fundador de la cena, el conde Ilyá Andréyevich. Al oír ese brindis el conde sacó su pañuelo y, tapándose la cara con él, se echó a llorar abiertamente.

Том II, Часть первая, Глава II

3-го марта во всех комнатах Английского клуба стоял стон разговаривающих голосов и, как пчелы на весеннем пролете, сновали взад и вперед, сидели, стояли, сходились и расходились, в мундирах, фраках и еще кое-кто в пудре и кафтанах, члены и гости клуба. Пудреные, в чулках и башмаках, ливрейные лакеи стояли у каждой двери и напряженно старались уловить каждое движение гостей и членов клуба, чтобы предложить свои услуги. Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами. Этого рода гости и члены сидели по известным, привычным местам и сходились в известных, привычных кружках. Малая часть присутствовавших состояла из случайных гостей — преимущественно молодежи, в числе которой были Денисов, Ростов и Долохов, который был опять семеновским офицером. На лицах молодежи, особенно военной, было выражение того чувства презрительной почтительности к старикам, которое как будто говорит старому поколению: "уважать и почитать вас мы готовы, но помните, что всё-таки за нами будущность".

Несвицкий был тут же, как старый член клуба. Пьер, по приказанию жены отпустивший волоса, снявший очки и одетый по модному, но с грустным и унылым видом, ходил по залам. Его, как и везде, окружала атмосфера людей, преклонявшихся перед его богатством, и он с привычкой царствования и рассеянною презрительностью обращался с ними.

По годам он бы должен был быть с молодыми, по богатству и связям он был членом кружков старых, почтенных гостей, и потому он переходил от одного кружка к другому. Старики из самых значительных составляли центр кружков, к которым почтительно приближались даже незнакомые, чтобы послушать известных людей. Большие кружки составлялись около графа Растопчина, Валуева и Нарышкина. Растопчин рассказывал про то, как русские были смяты бежавшими австрийцами и должны были штыком прокладывать себе дорогу сквозь беглецов.

Валуев конфиденциально рассказывал, что Уваров был прислан из Петербурга, для того, чтоб узнать мнение москвичей об Аустерлице.

В третьем кружке Нарышкин говорил о заседании австрийского военного совета, в котором Суворов закричал петухом в ответ на глупость австрийских генералов. Шиншин, стоявший тут же, хотел пошутить, сказав, что Кутузов, видно, и этому нетрудному искусству — кричать по петушиному — не мог выучиться у Суворова; но старички строго посмотрели на шутника, давая ему тем чувствовать, что здесь и в нынешний день так неприлично было говорить про Кутузова.

Граф Илья Андреич Ростов, озабоченно, торопливо похаживал в своих мягких сапогах из столовой в гостиную, поспешно и совершенно одинаково здороваясь с важными и неважными лицами, которых он всех знал, и изредка отыскивая глазами своего стройного молодца-сына, радостно останавливал на нем свой взгляд и подмигивал ему. Молодой Ростов стоял у окна с Долоховым, с которым он недавно познакомился, и знакомством которого он дорожил. Старый граф подошел к ним и пожал руку Долохову.

— Ко мне милости прошу, вот ты с моим молодцом знаком... вместе там, вместе геройствовали... А! Василий Игнатьич... здорово, старый, — обратился он к проходившему старичку, но не успел еще договорить приветствия, как всё зашевелилось, и прибежавший лакей, с испуганным лицом, доложил: "пожаловали!"

Раздались звонки; старшины бросились вперед; разбросанные в разных комнатах гости, как встряхнутая рожь на лопате, столпились в одну кучу и остановились в большой гостиной у дверей залы.

В дверях передней показался Багратион, без шляпы и шпаги, которые он, по клубному обычаю, оставил у швейцара. Он был не в смушковом картузе с нагайкой через плечо, как видел его Ростов в ночь накануне Аустерлицкого сражения, а в новом узком мундире с русскими и иностранными орденами и с Георгиевскою звездой на левой стороне груди. Он видимо сейчас, перед обедом, подстриг волосы и бакенбарды, что невыгодно изменяло его физиономию. На лице его было что-то наивно-праздничное, дававшее, в соединении с его твердыми, мужественными чертами, даже несколько комическое выражение его лицу. Беклешов и Федор Петрович Уваров, приехавшие с ним вместе, остановились в дверях, желая, чтоб он, как главный гость, прошел вперед их. Багратион смешался, не желая воспользоваться их учтивостью; произошла остановка в дверях, и наконец Багратион всё-таки прошел вперед. Он шел, не зная куда девать руки, застенчиво и неловко, по паркету приемной: ему привычнее и легче было ходить под пулями по вспаханному полю, как он шел перед Курским полком в Шенграбене. Старшины встретили его у первой двери, сказав ему несколько слов о радости видеть столь дорогого гостя, и не дождавшись его ответа, как бы завладев им, окружили его и повели в гостиную. В дверях гостиной не было возможности пройти от столпившихся членов и гостей, давивших друг друга и через плечи друг друга старавшихся, как редкого зверя, рассмотреть Багратиона. Граф Илья Андреич, энергичнее всех, смеясь и приговаривая: "пусти, mon cher, пусти, пусти", протолкал толпу, провел гостей в гостиную и посадил на средний диван. Тузы, почетнейшие члены клуба, обступили вновь прибывших. Граф Илья Андреич, проталкиваясь опять через толпу, вышел из гостиной и с другим старшиной через минуту явился, неся большое серебряное блюдо, которое он поднес князю Багратиону. На блюде лежали сочиненные и напечатанные в честь героя стихи. Багратион, увидав блюдо, испуганно оглянулся, как бы отыскивая помощи. Но во всех глазах было требование того, чтоб он покорился. Чувствуя себя в их власти, Багратион решительно, обеими руками, взял блюдо и сердито, укоризненно посмотрел на графа, подносившего его. Кто-то услужливо вынул из рук Багратиона блюдо (а то бы он, казалось, намерен был держать его так до вечера и так итти к столу) и обратил его внимание на стихи. "Ну и прочту", как будто сказал Багратион и устремив усталые глаза на бумагу, стал читать с сосредоточенным и серьезным видом. Сам сочинитель взял стихи и стал читать. Князь Багратион склонил голову и слушал.

"Славь тако Александра век

И охраняй нам Тита на престоле.

Будь купно страшный вождь и добрый человек,

Рифей в отечестве, а

Цесарь в бранном поле.

Да счастливый Наполеон,

Познав чрез опыты, каков Багратион,

Не смеет утруждать Алкидов русских боле..."

Но еще он не кончил стихов, как громогласный дворецкий провозгласил: "Кушанье готово!" Дверь отворилась, загремел из столовой польский: "Гром победы раздавайся, веселися храбрый Росс", и граф Илья Андреич, сердито посмотрев на автора, продолжавшего читать стихи, раскланялся перед Багратионом. Все встали, чувствуя, что обед был важнее стихов, и опять Багратион впереди всех пошел к столу. На первом месте, между двух Александров — Беклешова и Нарышкина, что тоже имело значение по отношению к имени государя, посадили Багратиона: 300 человек разместились в столовой по чинам и важности, кто поважнее, — поближе к чествуемому гостю: так же естественно, как вода разливается туда глубже, где местность ниже.

Перед самым обедом граф Илья Андреич представил князю своего сына. Багратион, узнав его, сказал несколько нескладных, неловких слов, как и все слова, которые он говорил в этот день. Граф Илья Андреич радостно и гордо оглядывал всех в то время, как Багратион говорил с его сыном.

Николай Ростов с Денисовым и новым знакомцем Долоховым сели вместе почти на середине стола. Напротив их сел Пьер рядом с князем Несвицким. Граф Илья Андреич сидел напротив Багратиона с другими старшинами и угащивал князя, олицетворяя в себе московское радушие.

Труды его не пропали даром. Обеды его, постный и скоромный, были великолепны, но совершенно спокоен он всё-таки не мог быть до конца обеда. Он подмигивал буфетчику, топотом приказывал лакеям, и не без волнения ожидал каждого, знакомого ему блюда. Всё было прекрасно. На втором блюде, вместе с исполинскою стерлядью (увидав которую, Илья Андреич покраснел от радости и застенчивости), уже лакеи стали хлопать пробками и наливать шампанское. После рыбы, которая произвела некоторое впечатление, граф Илья Андреич переглянулся с другими старшинами. — "Много тостов будет, пора начинать!" — шепнул он и взяв бокал в руки — встал. Все замолкли и ожидали, что он скажет.

— Здоровье государя императора! — крикнул он, и в ту же минуту добрые глаза его увлажились слезами радости и восторга. В ту же минуту заиграли: "Гром победы раздавайся". Все встали с своих мест и закричали ура! И Багратион закричал ура! тем же голосом, каким он кричал на Шенграбенском поле. Восторженный голос молодого Ростова был слышен из за всех 300 голосов. Он чуть не плакал. — Здоровье государя императора, — кричал он, — ура! — Выпив залпом свой бокал, он бросил его на пол. Многие последовали его примеру. И долго продолжались громкие крики. Когда замолкли голоса, лакеи подобрали разбитую посуду, и все стали усаживаться, и улыбаясь своему крику переговариваться. Граф Илья Андреич поднялся опять, взглянул на записочку, лежавшую подле его тарелки и провозгласил тост за здоровье героя нашей последней кампании, князя Петра Ивановича Багратиона и опять голубые глаза графа увлажились слезами. Ура! опять закричали голоса 300 гостей, и вместо музыки послышались певчие, певшие кантату сочинения Павла Ивановича Кутузова.

"Тщетны Россам все препоны,

Храбрость есть побед залог,

Есть у нас Багратионы,

Будут все враги у ног" и т. д.

Только что кончили певчие, как последовали новые и новые тосты, при которых всё больше и больше расчувствовался граф Илья Андреич, и еще больше билось посуды, и еще больше кричалось. Пили за здоровье Беклешова, Нарышкина, Уварова, Долгорукова, Апраксина, Валуева, за здоровье старшин, за здоровье распорядителя, за здоровье всех членов клуба, за здоровье всех гостей клуба и наконец отдельно за здоровье учредителя обеда графа Ильи Андреича. При этом тосте граф вынул платок и, закрыв им лицо, совершенно расплакался.