Volume I, Part Three, Chapter XVIII

On the Pratzen hill, on the very spot where he had fallen with the flagstaff in his hands, lay Prince Andrei Bolkonsky, bleeding profusely, and, unconscious of it himself, uttering a low, piteous, and childish moan.

Towards evening he ceased moaning and became quite still. He did not know how long his unconsciousness lasted. Suddenly he again felt himself alive and suffering from a burning and tearing pain in his head.

"Where is it, that lofty sky which I did not know till now, and saw today?" was his first thought. "And I did not know this suffering either, — he thought. — Yes, I knew nothing, nothing till now. But where am I?"

He began to listen and heard the sound of approaching hoofbeats and voices speaking French. He opened his eyes. Above him was again the same lofty sky with clouds that had risen still higher floating across it, through which the blue infinity could be seen. He did not turn his head and did not see those who, judging by the sound of hoofs and voices, rode up to him and stopped.

The horsemen who rode up were Napoleon, accompanied by two adjutants. Bonaparte, riding over the field of battle, had been giving final orders to strengthen the batteries firing at the Augezd dam, and was looking at the dead and wounded left on the field of battle.

— De beaux hommes! [Fine men!] — said Napoleon, looking at a dead Russian grenadier who lay on his stomach with his face thrust into the ground, his nape blackened, and one stiffened arm flung far out.

— Les munitions des pièces de position sont épuisées, sire [The ammunition of the position batteries is exhausted, sire!] — said an adjutant, who had come from the batteries firing at Augezd.

— Faites avancer celles de la réserve, [Order them to be brought from the reserves,] — said Napoleon, and having ridden a few paces away, he stopped over Prince Andrei, who lay on his back with the flagstaff discarded beside him (the flag had already been taken by the French as a trophy).

— Voilà une belle mort, [That is a fine death,] — said Napoleon, looking at Bolkonsky.

Prince Andrei understood that this was said of him, and that it was Napoleon speaking. He heard the person who said these words addressed as sire. But he heard these words as he might have heard the buzzing of a fly. Not only was he not interested in them, but he took no notice of them, and immediately forgot them. His head burned; he felt that he was bleeding to death, and he saw above him the distant, lofty, and eternal sky. He knew that it was Napoleon — his hero, but at that minute Napoleon seemed to him such a small, insignificant creature compared with what was passing now between his soul and that lofty, infinite sky with the clouds racing across it. It was completely all the same to him at that moment who might be standing over him or what might be said of him; he was only glad that people had stopped over him, and wished only that these people would help him and return him to life, which seemed to him so beautiful, because he now understood it so differently. He gathered all his strength to stir and make some sound. He weakly moved his leg and produced a weak, sickly moan that aroused his own pity.

— Ah! he is alive, — said Napoleon. — Lift this young man up, ce jeune homme, and carry him to the dressing station!

Having said this, Napoleon rode on to meet Marshal Lannes, who, with his hat off, smiling and congratulating him on the victory, rode up to the emperor.

Prince Andrei remembered nothing more: he lost consciousness from the terrible pain caused by being placed on the stretcher, the jolting as he was moved, and the probing of the wound at the dressing station. He only came to himself at the end of the day, when he was carried to the hospital together with other Russian wounded and captured officers. On this journey he felt somewhat fresher and was able to look around and even to speak.

The first words he heard on coming to himself were the words of the French convoy officer, who said hastily:

— We must stop here: the emperor is about to pass; it will give him pleasure to see these captive gentlemen.

— There are so many prisoners today, nearly the whole Russian army, that he is probably tired of it, — said another officer.

— Well, but still! This one, they say, is the commander of all Emperor Alexander's Guards, — said the first, pointing to a wounded Russian officer in the white uniform of the Chevalier Guards.

Bolkonsky recognized Prince Repnin, whom he had met in Petersburg society. Beside him stood another, a nineteen-year-old boy, also a wounded officer of the Chevalier Guards.

Bonaparte, riding up at a gallop, stopped his horse.

— Who is the senior? — he said, on seeing the prisoners.

They named the colonel, Prince Repnin.

— Are you the commander of Emperor Alexander's Chevalier Guard regiment? — asked Napoleon.

— I commanded a squadron, — Repnin replied.

— Your regiment honorably did its duty, — said Napoleon.

— The praise of a great commander is a soldier's best reward, — said Repnin.

— I bestow it on you with pleasure, — said Napoleon. — Who is that young man beside you?

Prince Repnin named Lieutenant Sukhtelen.

Looking at him, Napoleon said, smiling:

— Il est venu bien jeune se frotter à nous. [He has come very young to cross swords with us.]

— Youth does not prevent one from being brave, — said Sukhtelen in a breaking voice.

— A fine answer, — said Napoleon; young man, you will go far!

Prince Andrei, thrust forward to complete the trophy of prisoners, also caught the emperor's eye, and could not fail to attract his attention. Napoleon evidently remembered having seen him on the field, and addressing him, used the same designation of young man — jeune homme, under which Bolkonsky was first reflected in his memory.

— Et vous, jeune homme? Well, and you, young man? — he turned to him, — how do you feel, mon brave?

In spite of the fact that five minutes before Prince Andrei had been able to say a few words to the soldiers carrying him, now, fixing his eyes directly on Napoleon, he remained silent... To him at that minute all the interests that engaged Napoleon seemed so insignificant, his hero himself seemed to him so petty, with this petty vanity and joy in victory, compared with that lofty, equitable, and kindly sky which he had seen and understood, — that he could not answer him.

And indeed everything seemed so useless and insignificant in comparison with the stern and majestic train of thought induced in him by his loss of strength from bleeding, his suffering, and his near expectation of death. Looking into Napoleon's eyes, Prince Andrei thought of the insignificance of greatness, the insignificance of life, the meaning of which no one could understand, and the still greater insignificance of death, the meaning of which no one alive could understand or explain.

The emperor, without waiting for an answer, turned away and, as he rode off, addressed one of the commanders:

— Let these gentlemen be taken care of and conveyed to my bivouac: let my doctor Larrey examine their wounds. Au revoir, Prince Repnin, — and touching his horse, he galloped on.

On his face was the radiance of self-satisfaction and happiness.

The soldiers who had carried Prince Andrei and who had taken from him a little gold icon on a chain, which they had come upon and which had been hung on her brother by Princess Marya, seeing the kindness with which the emperor treated the prisoners, hastened to return the icon.

Prince Andrei did not see who put it on again or how, but on his chest over his uniform the icon on its fine gold chain suddenly appeared.

"It would be a good thing, — thought Prince Andrei, glancing at the icon that his sister had hung round his neck with such emotion and reverence, — it would be a good thing if everything were as clear and simple as it seems to Princess Marya. How good it would be to know where to seek help in this life and what to expect after it, there, beyond the grave! How happy and calm I should be if I could say now: Lord, have mercy on me!... But to whom shall I say it! Either a power — indefinite, incomprehensible, which I not only cannot address, but which I cannot express in words, — the great all or nothing, — he said to himself, — or else it is that God who is sewn up here, in this amulet, by Princess Marya? There is nothing, nothing certain, except the insignificance of everything I can understand, and the greatness of something incomprehensible, but most important!"

The stretchers moved on. At every jolt he again felt unbearable pain; his feverish state increased, and he began to be delirious. Those visions of his father, his wife, his sister, and his future son, and the tenderness he had felt the night before the battle, the figure of the small, insignificant Napoleon, and above all this the lofty sky, formed the chief foundation of his feverish fancies.

The quiet life and peaceful family happiness at Bald Hills presented themselves to him. He was already enjoying this happiness when suddenly the little Napoleon appeared with his indifferent, limited, and happy-from-the-misfortune-of-others look, and doubts and torments began, and only the sky promised peace. Towards morning all his dreams merged and dissolved into the chaos and darkness of unconsciousness and oblivion, which, in the opinion of Larrey himself, Napoleon's doctor, were much more likely to end in death than in convalescence.

— C'est un sujet nerveux et bilieux, — said Larrey, — il n'en réchappera pas. [He is a nervous and bilious subject, he will not recover.]

Prince Andrei, among other hopeless wounded, was handed over to the care of the inhabitants.

Volumen I, Tercera Parte, Capítulo XVIII

En la colina de Pratzen, en el mismo lugar donde había caído con el asta de la bandera en las manos, yacía el príncipe Andréi Bolkonsky, desangrándose y, sin darse cuenta él mismo, emitiendo un gemido bajo, lastimero y de niño.

Hacia el atardecer dejó de gemir y se quedó completamente inmóvil. No sabía cuánto tiempo había durado su pérdida de conocimiento. De repente volvió a sentirse vivo y sufriendo un dolor ardiente y desgarrador en la cabeza.

«¿Dónde está ese cielo alto que no conocía hasta ahora y que he visto hoy?», fue su primer pensamiento. «Y este sufrimiento tampoco lo conocía —pensó—. Sí, no sabía nada, nada hasta ahora. Pero ¿dónde estoy?».

Empezó a escuchar y oyó el sonido de unos cascos de caballo que se acercaban y voces que hablaban en francés. Abrió los ojos. Por encima de él volvía a estar el mismo cielo alto con nubes flotando aún más altas, a través de las cuales se veía la infinitud azul. No volvió la cabeza ni vio a los que, a juzgar por el sonido de los cascos y de las voces, se habían acercado a él y se habían detenido.

Los jinetes que se habían acercado eran Napoleón, acompañado por dos ayudantes. Bonaparte, recorriendo el campo de batalla, daba las últimas órdenes para reforzar las baterías que disparaban contra el dique de Augezd, y observaba a los muertos y heridos que habían quedado en el campo de batalla.

— De beaux hommes! [¡Hombres espléndidos!] —dijo Napoleón, mirando a un granadero ruso muerto que yacía boca abajo con el rostro hundido en la tierra, la nuca ennegrecida y un brazo, ya rígido, extendido muy lejos.

— Les munitions des pièces de position sont épuisées, sire [¡Las municiones de las baterías de posición se han agotado, majestad!] —dijo un ayudante que venía de las baterías que disparaban contra Augezd.

— Faites avancer celles de la réserve, [Haga avanzar las de la reserva,] —dijo Napoleón, y, alejándose unos pasos, se detuvo ante el príncipe Andréi, que yacía boca arriba con el asta de la bandera tirada a su lado (los franceses ya se habían llevado la bandera como trofeo).

— Voilà une belle mort, [He ahí una hermosa muerte,] —dijo Napoleón, mirando a Bolkonsky.

El príncipe Andréi comprendió que aquello se decía de él, y que era Napoleón quien hablaba. Oyó cómo llamaban sire al que había pronunciado esas palabras. Pero oyó esas palabras como habría oído el zumbido de una mosca. No solo no le interesaban, sino que ni siquiera se fijó en ellas, y las olvidó al instante. Le ardía la cabeza; sentía que se estaba desangrando, y veía sobre él el cielo lejano, alto y eterno. Sabía que era Napoleón, su héroe, pero en aquel momento Napoleón le pareció un hombre tan pequeño e insignificante en comparación con lo que estaba ocurriendo ahora entre su alma y aquel cielo alto e infinito con nubes corriendo por él. En aquel momento le daba absolutamente igual quién estuviera junto a él o lo que se dijera de él; solo se alegraba de que hubiera gente detenida junto a él, y solo deseaba que aquella gente le ayudara y le devolviera a la vida, que le parecía tan hermosa porque ahora la comprendía de otra manera. Reunió todas sus fuerzas para moverse y producir algún sonido. Movió débilmente una pierna y produjo un gemido débil y enfermizo que a él mismo le dio lástima.

— ¡Ah! Está vivo —dijo Napoleón—. ¡Levantad a este joven, ce jeune homme, y llevadlo al puesto de socorro!

Dicho esto, Napoleón siguió cabalgando al encuentro del mariscal Lannes, quien, quitándose el sombrero, sonriendo y felicitándole por la victoria, se acercaba al emperador.

El príncipe Andréi no recordó nada más: perdió el conocimiento por el terrible dolor que le causaron al colocarle en la camilla, las sacudidas durante el trayecto y la exploración de la herida en el puesto de socorro. Solo volvió en sí al final del día, cuando, junto a otros oficiales rusos heridos y prisioneros, le llevaron al hospital. En este traslado se sintió un poco más despejado y pudo mirar a su alrededor e incluso hablar.

Las primeras palabras que oyó al volver en sí fueron las del oficial francés de la escolta, que decía apresuradamente:

— Hay que detenerse aquí: el emperador va a pasar ahora; le complacerá ver a estos señores prisioneros.

— Hoy hay tantos prisioneros, casi todo el ejército ruso, que probablemente estará aburrido de ello —dijo otro oficial.

— ¡Bueno, de todos modos! Este, según dicen, es el comandante de toda la Guardia del emperador Alejandro —dijo el primero, señalando a un oficial ruso herido con el uniforme blanco de los caballeros guardia.

Bolkonsky reconoció al príncipe Repnín, a quien había tratado en la sociedad de San Petersburgo. A su lado estaba otro joven de diecinueve años, también oficial de los caballeros guardia herido.

Bonaparte, acercándose al galope, detuvo su caballo.

— ¿Quién es el mayor graduación? —preguntó, al ver a los prisioneros.

Le nombraron al coronel, el príncipe Repnín.

— ¿Es usted el comandante del regimiento de caballeros guardia del emperador Alejandro? —preguntó Napoleón.

— Yo mandaba un escuadrón —respondió Repnín.

— Su regimiento ha cumplido honorablemente con su deber —dijo Napoleón.

— El elogio de un gran general es la mejor recompensa para un soldado —dijo Repnín.

— Se la concedo con mucho gusto —dijo Napoleón—. ¿Quién es ese joven que está a su lado?

El príncipe Repnín nombró al teniente Sujtelen.

Al mirarle, Napoleón dijo sonriendo:

— Il est venu bien jeune se frotter à nous. [Ha venido muy joven a medirse con nosotros.]

— La juventud no impide ser valiente —dijo Sujtelen con voz entrecortada.

— Una hermosa respuesta —dijo Napoleón—; ¡joven, llegará usted lejos!

El príncipe Andréi, colocado delante también para completar el trofeo de los prisioneros a los ojos del emperador, no pudo dejar de llamar su atención. Evidentemente, Napoleón recordó haberle visto en el campo y, dirigiéndose a él, empleó el mismo apelativo de joven —jeune homme—, con el que Bolkonsky se había grabado por primera vez en su memoria.

— Et vous, jeune homme? Y bien, ¿y usted, joven? —se dirigió a él—, ¿cómo se encuentra, mon brave?

A pesar de que cinco minutos antes el príncipe Andréi había podido decir algunas palabras a los soldados que lo llevaban, ahora, clavando los ojos directamente en Napoleón, guardaba silencio... En aquel momento le parecían tan insignificantes todos los intereses que ocupaban a Napoleón, tan mezquino le parecía su propio héroe, con aquella mezquina vanidad y alegría por la victoria, en comparación con aquel cielo alto, justo y bondadoso que él había visto y comprendido, que no podía contestarle.

Y, en efecto, todo le parecía tan inútil e insignificante en comparación con el severo y majestuoso curso de pensamientos que despertaban en él la pérdida de fuerzas por la sangre derramada, el sufrimiento y la cercana espera de la muerte. Al mirar a Napoleón a los ojos, el príncipe Andréi pensaba en la insignificancia de la grandeza, en la insignificancia de la vida, cuyo sentido nadie podía comprender, y en la insignificancia aún mayor de la muerte, cuyo sentido nadie entre los vivos podía comprender ni explicar.

El emperador, sin esperar respuesta, se dio la vuelta y, al alejarse, se dirigió a uno de los mandos:

— Que se ocupen de estos señores y los lleven a mi vivac: que mi médico Larrey examine sus heridas. Hasta la vista, príncipe Repnín —y, espoleando al caballo, se alejó al galope.

En su rostro había un resplandor de autosatisfacción y de felicidad.

Los soldados que habían traído al príncipe Andréi y que le habían quitado el pequeño icono de oro que habían encontrado, y que le había colgado a su hermano la princesa María, al ver la amabilidad con la que el emperador trataba a los prisioneros, se apresuraron a devolverle el icono.

El príncipe Andréi no vio quién ni cómo se lo volvió a poner, pero de pronto el icono con su fina cadena de oro apareció sobre su pecho, por encima del uniforme.

«Estaría bien —pensó el príncipe Andréi, mirando aquel icono que con tanto sentimiento y veneración le había colgado su hermana—, estaría bien que todo fuera tan claro y sencillo como le parece a la princesa María. ¡Qué bien estaría saber dónde buscar ayuda en esta vida y qué esperar después de ella, allí, más allá de la tumba! ¡Qué feliz y tranquilo me sentiría si pudiera decir ahora: Señor, ten piedad de mí!... ¡Pero a quién se lo voy a decir! ¿O bien a una fuerza indefinida, incomprensible, a la que no solo no puedo dirigirme, sino que no puedo expresar con palabras —el gran todo o la nada—, se decía a sí mismo, o bien a ese Dios que está cosido aquí, en este amuleto, por la princesa María? ¡No hay nada, nada seguro, excepto la insignificancia de todo lo que comprendo, y la grandeza de algo incomprensible, pero importantísimo!».

Las camillas se pusieron en marcha. Con cada sacudida volvía a sentir un dolor insoportable; su estado febril aumentó y empezó a delirar. Aquellos sueños con su padre, su esposa, su hermana y su futuro hijo, y la ternura que había sentido la noche anterior a la batalla, la figura del pequeño e insignificante Napoleón y, por encima de todo ello, el cielo alto, formaban la base principal de sus imaginaciones febriles.

Se le presentaba la vida tranquila y la apacible felicidad familiar en Lísiye Góri. Ya estaba disfrutando de esa felicidad, cuando de pronto aparecía el pequeño Napoleón con su mirada indiferente, limitada y feliz por la desgracia ajena, y empezaban las dudas, los tormentos, y solo el cielo prometía el consuelo. Hacia la mañana, todos los sueños se mezclaron y se fundieron en el caos y las tinieblas de la inconsciencia y el olvido que, según la opinión del propio Larrey, el médico de Napoleón, era mucho más probable que desembocaran en la muerte que en la recuperación.

— C'est un sujet nerveux et bilieux, —dijo Larrey—, il n'en réchappera pas. [Es un sujeto nervioso y bilioso, no se salvará.]

El príncipe Andréi, junto con otros heridos desahuciados, fue entregado al cuidado de los habitantes del lugar.

Том I, Часть третья, Глава XVIII

На Праценской горе, на том самом месте, где он упал с древком знамени в руках, лежал князь Андрей Болконский, истекая кровью, и, сам не зная того, стонал тихим, жалостным и детским стоном.

К вечеру он перестал стонать и совершенно затих. Он не знал, как долго продолжалось его забытьё. Вдруг он опять почувствовал себя живым и страдающим от жгучей и разрывающей что-то боли в голове.

"Где оно, это высокое небо, которого я не знал до сих пор и увидал нынче?" было первою его мыслью. "И страдания этого я не знал также, — подумал он. — Да, я ничего, ничего не знал до сих пор. Но где я?"

Он стал прислушиваться и услыхал звуки приближающегося топота лошадей и звуки голосов, говоривших по-французски. Он раскрыл глаза. Над ним было опять всё то же высокое небо с еще выше поднявшимися плывущими облаками, сквозь которые виднелась синеющая бесконечность. Он не поворачивал головы и не видал тех, которые, судя по звуку копыт и голосов, подъехали к нему и остановились.

Подъехавшие верховые были Наполеон, сопутствуемый двумя адъютантами. Бонапарте, объезжая поле сражения, отдавал последние приказания об усилении батарей, стреляющих по плотине Аугеста, и рассматривал убитых и раненых, оставшихся на поле сражения.

— De beaux hommes! [Славный народ!] — сказал Наполеон, глядя на убитого русского гренадера, который с уткнутым в землю лицом и почернелым затылком лежал на животе, откинув далеко одну уже закоченевшую руку.

— Les munitions des pièces de position sont épuisées, sire [Батарейных зарядов больше нет, ваше величество!] — сказал в это время адъютант, приехавший с батарей, стрелявших по Аугесту.

— Faites avancer celles de la réserve, [Велите привезти из резервов,] — сказал Наполеон, и, отъехав несколько шагов, он остановился над князем Андреем, лежавшим навзничь с брошенным подле него древком знамени (знамя уже, как трофей, было взято французами).

— Voilà une belle mort, [Вот прекрасная смерть,] — сказал Наполеон, глядя на Болконского.

Князь Андрей понял, что это было сказано о нем, и что говорит это Наполеон. Он слышал, как называли sire ["ваше величество"] того, кто сказал эти слова. Но он слышал эти слова, как бы он слышал жужжание мухи. Он не только не интересовался ими, но он и не заметил, а тотчас же забыл их. Ему жгло голову; он чувствовал, что он исходит кровью, и он видел над собою далекое, высокое и вечное небо. Он знал, что это был Наполеон — его герой, но в эту минуту Наполеон казался ему столь маленьким, ничтожным человеком в сравнении с тем, что происходило теперь между его душой и этим высоким, бесконечным небом с бегущими по нем облаками. Ему было совершенно всё равно в эту минуту, кто бы ни стоял над ним, чтó бы ни говорил о нем; он рад был только тому, что остановились над ним люди, и желал только, чтоб эти люди помогли ему и возвратили бы его к жизни, которая казалась ему столь прекрасною, потому что он так иначе понимал ее теперь. Он собрал все свои силы, чтобы пошевелиться и произвести какой-нибудь звук. Он слабо пошевелил ногою и произвел самого его разжалобивший, слабый, болезненный стон.

— А! он жив, — сказал Наполеон. — Поднять этого молодого человека, ce jeune homme, и снести на перевязочный пункт!

Сказав это, Наполеон поехал дальше навстречу к маршалу Лану, который, сняв шляпу, улыбаясь и поздравляя с победой, подъезжал к императору.

Князь Андрей не помнил ничего дальше: он потерял сознание от страшной боли, которую причинили ему укладывание на носилки, толчки во время движения и сондирование раны на перевязочном пункте. Он очнулся уже только в конце дня, когда его, соединив с другими русскими ранеными и пленными офицерами, понесли в госпиталь. На этом передвижении он чувствовал себя несколько свежее и мог оглядываться и даже говорить.

Первые слова, которые он услыхал, когда очнулся, — были слова французского конвойного офицера, который поспешно говорил:

— Надо здесь остановиться: император сейчас проедет; ему доставит удовольствие видеть этих пленных господ.

— Нынче так много пленных, чуть не вся русская армия, что ему, вероятно, это наскучило, — сказал другой офицер.

— Ну, однако! Этот, говорят, командир всей гвардии императора Александра, — сказал первый, указывая на раненого русского офицера в белом кавалергардском мундире.

Болконский узнал князя Репнина, которого он встречал в петербургском свете. Рядом с ним стоял другой, 19-ти-летний мальчик, тоже раненый кавалергардский офицер.

Бонапарте, подъехав галопом, остановил лошадь.

— Кто старший? — сказал он, увидав пленных.

Назвали полковника, князя Репнина.

— Вы командир кавалергардского полка императора Александра? — спросил Наполеон.

— Я командовал эскадроном, — отвечал Репнин.

— Ваш полк честно исполнил долг свой, — сказал Наполеон.

— Похвала великого полководца есть лучшая награда солдату, — сказал Репнин.

— С удовольствием отдаю ее вам, — сказал Наполеон. — Кто этот молодой человек подле вас?

Князь Репнин назвал поручика Сухтелена.

Посмотрев на него, Наполеон сказал, улыбаясь:

— Il est venu bien jeune se frotter à nous. [Молод же он сунулся биться с нами.]

— Молодость не мешает быть храбрым, — проговорил обрывающимся голосом Сухтелен.

— Прекрасный ответ, — сказал Наполеон; молодой человек, вы далеко пойдете!

Князь Андрей, для полноты трофея пленников выставленный также вперед, на глаза императору, не мог не привлечь его внимания. Наполеон, видимо, вспомнил, что он видел его на поле и, обращаясь к нему, употребил то самое наименование молодого человека — jeune homme, под которым Болконский в первый раз отразился в его памяти.

— Et vous, jeune homme? Ну, a вы, молодой человек? — обратился он к нему, — как вы себя чувствуете, mon brave?

Несмотря на то, что за пять минут перед этим князь Андрей мог сказать несколько слов солдатам, переносившим его, он теперь, прямо устремив свои глаза на Наполеона, молчал... Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял, — что он не мог отвечать ему.

Да и всё казалось так бесполезно и ничтожно в сравнении с тем строгим и величественным строем мысли, который вызывали в нем ослабление сил от истекшей крови, страдание и близкое ожидание смерти. Глядя в глаза Наполеону, князь Андрей думал о ничтожности величия, о ничтожности жизни, которой никто не мог понять значения, и о еще большем ничтожестве смерти, смысл которой никто не мог понять и объяснить из живущих.

Император, не дождавшись ответа, отвернулся и, отъезжая, обратился к одному из начальников:

— Пусть позаботятся об этих господах и свезут их в мой бивуак: пускай мой доктор Ларрей осмотрит их раны. До свидания, князь Репнин, — и он, тронув лошадь, галопом поехал дальше.

На лице его было сиянье самодовольства и счастия.

Солдаты, принесшие князя Андрея и снявшие с него попавшийся им золотой образок, навешенный на брата княжною Марьею, увидав ласковость, с которою обращался император с пленными, поспешили возвратить образок.

Князь Андрей не видал, кто и как надел его опять, но на груди его сверх мундира вдруг очутился образок на мелкой золотой цепочке.

"Хорошо бы это было, — подумал князь Андрей, взглянув на этот образок, который с таким чувством и благоговением навесила на него сестра, — хорошо бы это было, ежели бы всё было так ясно и просто, как оно кажется княжне Марье. Как хорошо бы было знать, где искать помощи в этой жизни и чего ждать после нее, там, за гробом! Как бы счастлив и спокоен я был, ежели бы мог сказать теперь: Господи, помилуй меня!... Но кому я скажу это! Или сила — неопределенная, непостижимая, к которой я не только не могу обращаться, но которой не могу выразить словами, — великое всё или ничего, — говорил он сам себе, — или это тот Бог, который вот здесь зашит, в этой ладонке, княжной Марьей? Ничего, ничего нет верного, кроме ничтожества всего того, что мне понятно, и величия чего-то непонятного, но важнейшего!"

Носилки тронулись. При каждом толчке он опять чувствовал невыносимую боль; лихорадочное состояние усилилось, и он начинал бредить. Те мечтания об отце, жене, сестре и будущем сыне и нежность, которую он испытывал в ночь накануне сражения, фигура маленького, ничтожного Наполеона и над всем этим высокое небо, составляли главное основание его горячечных представлений.

Тихая жизнь и спокойное семейное счастие в Лысых Горах представлялись ему. Он уже наслаждался этим счастием, когда вдруг являлся маленький Наполеон с своим безучастным, ограниченным и счастливым от несчастия других взглядом, и начинались сомнения, муки, и только небо обещало успокоение. К утру все мечтания смешались и слились в хаос и мрак беспамятства и забвения, которые гораздо вероятнее, по мнению самого Ларрея, доктора Наполеонова, должны были разрешиться смертью, чем выздоровлением.

— C'est un sujet nerveux et bilieux, — сказал Ларрей, — il n'en rechappera pas. [Это субъект нервный и желчный, — он не выздоровеет.]

Князь Андрей, в числе других безнадежных раненых, был сдан на попечение жителей.