Volume I, Part Three, Chapter XVI

On the right flank, at Bagration's, the action had not yet begun at nine o'clock. Not wishing to agree to Dolgorukov's demand to commence the action, and wishing to avert responsibility from himself, Prince Bagration proposed to Dolgorukov that they send to inquire of the commander in chief about it. Bagration knew that, because of the distance of almost ten versts separating one flank from the other, even if the person sent were not killed (which was very probable), and even if he did find the commander in chief (which was very difficult), the messenger would not have time to return before evening.

Bagration glanced around his suite with his large, expressionless, sleepy eyes, and the boyish face of Rostov, which involuntarily froze with excitement and hope, was the first to catch his eye. He sent him.

— And what if I meet his majesty before the commander in chief, your excellency? — said Rostov, holding his hand to the visor of his cap.

— You may give the message to his majesty, — said Dolgorukov, hastily interrupting Bagration.

Having been relieved from picket duty, Rostov had managed to sleep for a few hours before morning and felt cheerful, bold, and resolute, with that elasticity of movement, that confidence in his own good fortune, and in that state of mind in which everything seems easy, cheerful, and possible.

All his wishes were being fulfilled that morning: a general engagement was being fought, he was taking part in it; more than that, he was an orderly to the bravest general; and more than that, he was riding with a message to Kutuzov, and perhaps even to the sovereign himself. The morning was clear, the horse under him was good. His soul was joyful and happy. Having received the order, he gave his horse its head and galloped along the line. At first he rode along the line of Bagration's troops, which had not yet entered into action and stood motionless; then he rode into the space occupied by Uvarov's cavalry, and here he already noticed movements and signs of preparation for action; having passed Uvarov's cavalry, he already clearly heard the sounds of cannon and musketry firing ahead of him. The firing grew louder and louder.

In the fresh morning air there were no longer heard, as before, at unequal intervals, two or three shots and then one or two cannon shots, but along the slopes of the hills before Pratzen there were heard the rolling volleys of musketry, interrupted by such frequent shots from the cannons that sometimes several cannon shots were no longer distinguished from one another but merged into one general roar.

It could be seen how puffs of musket smoke seemed to run along the slopes, chasing one another, and how the smoke of the cannons billowed, spread out, and merged with one another. By the gleam of bayonets amid the smoke, moving masses of infantry could be seen, and narrow lines of artillery with green caissons.

Rostov halted his horse for a minute on a hillock to examine what was going on; but strain his attention as he might, he could neither understand nor make out anything of what was taking place: there in the smoke some people were moving about, and strips of troops were moving both in front and behind; but why? who? where? it was impossible to understand. This sight and these sounds not only did not arouse any dismal or timid feeling in him, but, on the contrary, imparted energy and resoluteness to him.

"Come on, come on, give us some more!" he mentally addressed these sounds, and again began to gallop along the line, penetrating further and further into the region of the troops that had already entered into action.

"I don't know how it will be there, but everything will be fine!" thought Rostov.

Passing some Austrian troops, Rostov noticed that the next part of the line (it was the Guards) had already entered into action.

"So much the better! I will see it close up," he thought.

He rode almost along the front line. Several horsemen were galloping towards him. They were our Life Guard Uhlans, who in disordered ranks were returning from an attack. Rostov passed them, involuntarily noticed one of them covered in blood, and galloped on.

"That is no business of mine!" he thought. He had not ridden more than a few hundred paces after that, when to his left, crossing his path, there appeared across the whole extent of the field a huge mass of cavalrymen on black horses, in white shining uniforms, trotting straight towards him. Rostov put his horse to a full gallop to get out of the way of these cavalrymen, and he would have got away from them if they had continued at the same pace, but they kept increasing their speed, so that some horses were already galloping. Rostov heard their tramp and the clatter of their weapons growing louder and louder, and their horses, figures, and even faces became more and more visible. They were our Chevalier Guards going to attack the French cavalry, which was moving to meet them.

The Chevalier Guards were galloping, but still holding in their horses. Rostov could already see their faces and heard the command: "March, march!" pronounced by an officer who urged his blood horse to its utmost speed. Rostov, fearing to be crushed or drawn into the attack on the French, galloped along the front as hard as his horse could go, but still did not manage to pass them.

The Chevalier Guard on the extreme flank, a huge pockmarked man, frowned angrily on seeing Rostov before him, with whom he was bound to collide. This Chevalier Guard would certainly have knocked Rostov and his Bedouin down (to himself Rostov seemed so small and weak in comparison with these huge men and horses) if he had not thought of brandishing his whip before the eyes of the Chevalier Guard's horse. The heavy black horse, standing sixteen hands high, shied and laid back its ears; but the pockmarked Chevalier Guard drove his huge spurs into its sides with all his might, and the horse, swishing its tail and stretching out its neck, rushed on even faster. Hardly had the Chevalier Guards passed Rostov when he heard their shout: "Hurrah!" and looking back saw that their front ranks were mingling with strange, probably French, cavalrymen in red epaulets. Further on it was impossible to see anything, because immediately after that cannons began firing from somewhere, and everything was obscured by smoke.

At the minute when the Chevalier Guards, having passed him, disappeared in the smoke, Rostov hesitated whether to gallop after them or to go where he had to go. This was the brilliant attack of the Chevalier Guards, which the French themselves wondered at. It was terrible for Rostov to hear afterwards that of all that mass of huge, handsome men, of all those brilliant, rich young men, officers and cadets, on horses worth thousands, who had galloped past him, only eighteen men remained after the attack.

"Why should I envy them? My turn will not pass me by, and I may see the sovereign at once!" thought Rostov and galloped on.

When he came level with the infantry of the Guards, he noticed that cannonballs were flying over and around them, not so much because he heard the sound of the balls as because he saw uneasiness on the faces of the soldiers, and an unnatural, martial solemnity on the faces of the officers.

Passing behind one of the lines of the infantry Guard regiments, he heard a voice calling him by name.

— Rostov!

— What? — he answered, not recognizing Boris.

— Look what a front line we've landed in! Our regiment went into attack! — said Boris, smiling with that happy smile that young men have when they have been under fire for the first time.

Rostov stopped.

— Is that so! — he said. — Well, how was it?

— We beat them off! — said Boris animatedly, having become talkative. — Can you imagine?

And Boris began to relate how the Guards, having taken their place and seeing troops in front of them, mistook them for Austrians and suddenly, from the cannonballs fired by those troops, realized that they were in the front line, and unexpectedly had to enter into action. Rostov, without listening to Boris to the end, touched his horse.

— Where are you going? — asked Boris.

— With a message to his majesty.

— There he is! — said Boris, who thought Rostov wanted "his highness," instead of "his majesty."

And he pointed out to him the Grand Duke, who, a hundred paces from them, in a helmet and a Chevalier Guard's jacket, with his raised shoulders and frowning brows, was shouting something to a pale Austrian officer in white.

— But that is the Grand Duke, and I must go to the commander in chief or to the sovereign, — said Rostov, and was about to move his horse.

— Count, count! — shouted Berg, as animated as Boris, running up from the other side, — count, I am wounded in the right hand (he said this showing his hand, bleeding and tied up with a handkerchief) and remained at the front. Count, I hold my sword in my left hand: in our family of von Bergs, count, everyone has been a knight.

Berg was saying something else, but Rostov, without listening to him to the end, had already ridden on.

Having passed the Guards and an empty space, Rostov, so as not to fall again into the front line, as he had fallen under the attack of the Chevalier Guards, rode along the line of reserves, going far round the place where the hottest musketry firing and cannonade were heard. Suddenly in front of him and behind our troops, in a place where he could not possibly have suspected the enemy, he heard close musketry firing.

"What can that be? — thought Rostov. — The enemy in the rear of our troops? It cannot be, — thought Rostov, and a terror of fear for himself and for the outcome of the whole battle suddenly came over him. — Whatever it may be, though, — he thought, — there is no going round it now. I must seek the commander in chief here, and if all is lost, then it is my business to perish with the rest."

The bad presentiment that had suddenly come over Rostov was confirmed more and more the further he rode into the space occupied by crowds of varied troops, located behind the village of Pratzen.

— What is it? What is it? Whom are they firing at? Who is firing? — Rostov asked, drawing level with Russian and Austrian soldiers who were fleeing in mixed crowds across his path.

— The devil knows! They've killed everyone! All is lost! — crowds of fugitives answered him in Russian, German, and Czech, understanding as little as he did what was happening there.

— Kill the Germans! — shouted one.

— The devil take them! — the traitors.

— Zum Henker diese Russen!... [To the hangman with these Russians!..] — a German muttered something.

Several wounded men were walking along the road. Oaths, shouts, groans merged into one general roar. The firing died down, and, as Rostov learned later, Russian and Austrian soldiers had been firing at one another.

"My God! What is this? — thought Rostov. — And here, where the sovereign may see them at any minute... But no, it's surely only a few scoundrels. It will pass, it is not so, it cannot be, — he thought. — Only to pass them quicker, quicker!"

The thought of defeat and flight could not enter Rostov's head. Though he saw French guns and troops exactly on the Pratzen hill, on the very hill where he had been ordered to seek the commander in chief, he could not and would not believe it.

Volumen I, Tercera Parte, Capítulo XVI

En el flanco derecho, en la posición de Bagration, la batalla aún no había comenzado a las nueve. Al no querer acceder a la exigencia de Dolgorúkov de iniciar el combate y al querer eludir la responsabilidad, el príncipe Bagration le propuso a Dolgorúkov enviar a alguien a preguntárselo al comandante en jefe. Bagration sabía que, debido a la distancia de casi diez verstas que separaba un flanco del otro, aunque no mataran al enviado (lo cual era muy probable), y aunque lograra encontrar al comandante en jefe (lo cual era muy difícil), no le daría tiempo a regresar antes del anochecer.

Bagration paseó su mirada por su séquito con sus ojos grandes, inexpresivos y soñolientos, y el rostro aniñado de Rostov, que se paralizaba involuntariamente de emoción y esperanza, fue el primero que le llamó la atención. Lo envió a él.

— ¿Y si me encuentro a su majestad antes que al comandante en jefe, su excelencia? —dijo Rostov, llevándose la mano a la visera.

— Puede transmitirle el mensaje a su majestad —dijo Dolgorúkov, interrumpiendo apresuradamente a Bagration.

Habiendo sido relevado de la línea de piquetes, Rostov había logrado dormir unas horas antes del amanecer y se sentía alegre, audaz y resuelto, con esa elasticidad de movimientos, esa confianza en su propia suerte y ese estado de ánimo en el que todo parece fácil, alegre y posible.

Todos sus deseos se estaban cumpliendo aquella mañana: se estaba librando una batalla general y él participaba en ella; es más, era el ordenanza del general más valiente; y es más aún, iba con un encargo para Kutúzov, y tal vez incluso para el mismísimo soberano. La mañana era clara y el caballo que montaba era bueno. En su alma había alegría y felicidad. Tras recibir la orden, soltó las riendas y salió al galope a lo largo de la línea. Al principio cabalgó por la línea de las tropas de Bagration, que aún no habían entrado en combate y permanecían inmóviles; luego se adentró en el espacio ocupado por la caballería de Uvárov, y allí ya notó movimientos y señales de preparación para la acción; una vez pasada la caballería de Uvárov, ya oía claramente los sonidos de los disparos de cañón y de fusilería delante de él. El tiroteo era cada vez más intenso.

En el aire fresco de la mañana ya no se oían, como antes, a intervalos irregulares, dos o tres disparos y luego uno o dos cañonazos, sino que por las laderas de las colinas, frente a Pratzen, se oían las descargas continuas de fusilería, interrumpidas por disparos de cañón tan frecuentes que a veces varios cañonazos ya no se distinguían unos de otros, sino que se fundían en un solo estruendo general.

Se veía cómo las nubes de humo de los fusiles parecían correr por las laderas persiguiéndose unas a otras, y cómo el humo de los cañones se arremolinaba, se extendía y se mezclaba. Por el brillo de las bayonetas entre el humo, se veían masas de infantería en movimiento, y estrechas líneas de artillería con cajones verdes.

Rostov detuvo a su caballo un momento en un montículo para examinar lo que estaba ocurriendo; pero por mucho que tensara la atención, no podía comprender ni distinguir nada de lo que sucedía: allí, entre el humo, se movía gente, y delante y detrás se movían unas franjas de tropas; pero ¿por qué? ¿quién? ¿adónde? Era imposible comprenderlo. Aquella vista y aquellos sonidos no solo no despertaban en él ningún sentimiento de tristeza o timidez, sino que, por el contrario, le infundían energía y resolución.

«¡Venga, venga, dadles más!», se dirigía mentalmente a aquellos sonidos, y volvía a lanzarse al galope a lo largo de la línea, adentrándose cada vez más en la zona de las tropas que ya habían entrado en combate.

«No sé cómo será allí, ¡pero todo saldrá bien!», pensaba Rostov.

Tras pasar a unas tropas austriacas, Rostov se dio cuenta de que la siguiente parte de la línea (era la Guardia) ya había entrado en combate.

«¡Tanto mejor! Lo veré de cerca», pensó.

Cabalgaba casi por la primera línea. Varios jinetes galopaban hacia él. Eran nuestros ulanos de la Guardia, que regresaban de un ataque en filas desordenadas. Rostov pasó junto a ellos, vio involuntariamente a uno de ellos cubierto de sangre, y siguió cabalgando.

«¡No es asunto mío!», pensó. Aún no había recorrido unos cientos de pasos después de esto, cuando a su izquierda, cruzándose en su camino, apareció a todo lo largo del campo una enorme masa de jinetes sobre caballos negros, con brillantes uniformes blancos, que se dirigían al trote directamente hacia él. Rostov puso a su caballo a todo galope para apartarse del camino de aquellos jinetes, y se habría alejado de ellos si hubieran seguido al mismo paso, pero iban aumentando la velocidad, de modo que algunos caballos ya iban al galope. Rostov oía cada vez más fuerte el ruido de sus cascos y el chocar de sus armas, y veía cada vez mejor sus caballos, sus figuras e incluso sus rostros. Eran nuestros caballeros guardia, que iban a atacar a la caballería francesa, la cual avanzaba a su encuentro.

Los caballeros guardia galopaban, pero aún refrenando a sus caballos. Rostov ya veía sus rostros y oyó la orden: «¡Marchen, marchen!», pronunciada por un oficial que espoleó a fondo a su caballo de pura sangre. Rostov, temiendo ser aplastado o arrastrado al ataque contra los franceses, galopó por el frente tan rápido como le permitía su caballo, pero aun así no logró pasarlos.

El caballero guardia del extremo, un hombre corpulento y picado de viruelas, frunció el ceño con enfado al ver ante sí a Rostov, con quien iba a chocar inevitablemente. Aquel caballero guardia seguramente habría derribado a Rostov con su Beduino (el propio Rostov se sentía tan pequeño y débil en comparación con aquellos hombres y caballos enormes) si no se le hubiera ocurrido agitar el látigo ante los ojos del caballo del caballero guardia. El pesado caballo negro, de cinco vershok, se asustó y echó las orejas hacia atrás; pero el caballero guardia picado de viruelas le clavó con fuerza sus enormes espuelas en los costados, y el caballo, agitando la cola y estirando el cuello, se lanzó aún más rápido. Apenas habían pasado los caballeros guardia a Rostov cuando oyó su grito: «¡Hurra!» y, al mirar hacia atrás, vio que sus primeras filas se mezclaban con unos jinetes extraños, probablemente franceses, de charreteras rojas. Más allá era imposible ver nada, porque inmediatamente después de eso empezaron a disparar cañones desde algún lugar, y todo se cubrió de humo.

En el momento en que los caballeros guardia, tras pasarlo, desaparecieron en el humo, Rostov dudó si galopar tras ellos o ir a donde tenía que ir. Aquel fue el brillante ataque de los caballeros guardia, del que se admiraron los propios franceses. A Rostov le horrorizó saber después que de toda aquella masa de hombres enormes y apuestos, de todos aquellos jóvenes, oficiales y cadetes ricos, brillantes, montados en caballos que costaban miles, que habían galopado junto a él, después del ataque solo quedaban dieciocho hombres.

«¿Por qué voy a envidiarles? ¡Mi momento no pasará de largo, y puede que ahora mismo vea al soberano!», pensó Rostov y siguió cabalgando.

Al llegar a la altura de la infantería de la Guardia, se dio cuenta de que por encima y a su alrededor volaban balas de cañón, no tanto porque oyera su sonido, sino porque vio inquietud en los rostros de los soldados, y una solemnidad guerrera y antinatural en los rostros de los oficiales.

Al pasar por detrás de una de las líneas de los regimientos de infantería de la Guardia, oyó una voz que le llamaba por su nombre.

— ¡Rostov!

— ¿Qué? —respondió, sin reconocer a Borís.

— ¡Vaya primera línea en la que hemos caído! ¡Nuestro regimiento ha ido al ataque! —dijo Borís, sonriendo con esa sonrisa feliz que tienen los jóvenes cuando han estado bajo fuego por primera vez.

Rostov se detuvo.

— ¡Vaya! —dijo—. ¿Y qué tal?

— ¡Los hemos rechazado! —dijo Borís animadamente, volviéndose locuaz—. ¿Te lo puedes imaginar?

Y Borís empezó a contar cómo la Guardia, al ocupar su puesto y ver a unas tropas ante ella, las tomó por austriacas, y de repente, por las balas de cañón que disparaban aquellas tropas, se dio cuenta de que estaba en primera línea y que, inesperadamente, tenía que entrar en combate. Rostov, sin escuchar a Borís hasta el final, picó espuelas a su caballo.

— ¿Adónde vas? —preguntó Borís.

— Con un encargo para su majestad.

— ¡Ahí está! —dijo Borís, a quien le había parecido que Rostov buscaba a «su alteza», en lugar de a «su majestad».

Y le señaló al gran duque, que, a cien pasos de ellos, con casco y guerrera de caballero guardia, con los hombros encogidos y el ceño fruncido, le gritaba algo a un oficial austriaco pálido y de uniforme blanco.

— Pero si ese es el gran duque, y yo tengo que ir al comandante en jefe o al soberano —dijo Rostov, y se dispuso a poner en marcha su caballo.

— ¡Conde, conde! —gritó Berg, tan animado como Borís, acercándose corriendo desde el otro lado—, conde, estoy herido en la mano derecha (dijo, mostrando la mano ensangrentada y vendada con un pañuelo) y me he quedado en el frente. Conde, llevo la espada en la mano izquierda: en nuestra familia de von Berg, conde, todos han sido caballeros.

Berg seguía diciendo algo más, pero Rostov, sin escucharle hasta el final, ya había seguido su camino.

Tras pasar la Guardia y un espacio vacío, Rostov, para no volver a caer en la primera línea, como le había ocurrido bajo el ataque de los caballeros guardia, cabalgó por la línea de las reservas, dando un gran rodeo por el lugar donde se oían los disparos de fusilería y el cañoneo más intensos. De repente, delante de él y detrás de nuestras tropas, en un lugar donde de ningún modo podía suponer que estuviera el enemigo, oyó disparos de fusilería muy cerca.

«¿Qué puede ser esto? —pensó Rostov—. ¿El enemigo en la retaguardia de nuestras tropas? No puede ser —pensó Rostov, y un terror cerval por sí mismo y por el desenlace de toda la batalla se apoderó de él de repente—. Sea lo que sea, sin embargo —pensó—, ya no tiene sentido dar rodeos. Debo buscar al comandante en jefe aquí, y si todo está perdido, entonces es mi deber perecer junto con todos los demás».

El mal presentimiento que se había apoderado de pronto de Rostov se iba confirmando cada vez más a medida que se adentraba en el espacio ocupado por multitudes de tropas heterogéneas, situado detrás del pueblo de Pratzen.

— ¿Qué pasa? ¿Qué pasa? ¿A quién disparan? ¿Quién dispara? —preguntaba Rostov, poniéndose a la altura de los soldados rusos y austriacos que huían en multitudes mezcladas cruzándose en su camino.

— ¡El diablo lo sabe! ¡Han matado a todos! ¡Todo está perdido! —le contestaban en ruso, alemán y checo las multitudes de fugitivos, que comprendían tan poco como él lo que allí estaba sucediendo.

— ¡Matad a los alemanes! —gritaba uno.

— ¡Que se los lleve el diablo! —los traidores.

— Zum Henker diese Russen!... [¡Al verdugo con estos rusos!..] —murmuraba algo un alemán.

Varios heridos caminaban por el camino. Juramentos, gritos, gemidos se fundían en un solo estruendo general. El tiroteo cesó y, como supo más tarde Rostov, los soldados rusos y austriacos se habían estado disparando unos a otros.

«¡Dios mío! ¿Qué es esto? —pensaba Rostov—. Y aquí, donde el soberano puede verlos en cualquier momento... Pero no, seguro que son solo unos cuantos canallas. Pasará, no es así, no puede ser —pensaba—. ¡Solo tengo que pasarlos rápido, más rápido!»

La idea de la derrota y de la huida no podía entrarle en la cabeza a Rostov. Aunque veía cañones y tropas francesas precisamente en la colina de Pratzen, en la misma colina donde se le había ordenado buscar al comandante en jefe, no podía ni quería creerlo.

Том I, Часть третья, Глава XVI

На правом фланге у Багратиона в 9 часов дело еще не начиналось. Не желая согласиться на требование Долгорукова начинать дело и желая отклонить от себя ответственность, князь Багратион предложил Долгорукову послать спросить о том главнокомандующего. Багратион знал, что, по расстоянию почти 10-ти верст, отделявшему один фланг от другого, ежели не убьют того, кого пошлют (чтó было очень вероятно), и ежели он даже и найдет главнокомандующего, чтó было весьма трудно, посланный не успеет вернуться раньше вечера.

Багратион оглянул свою свиту своими большими, ничего невыражающими, невыспавшимися глазами, и невольно замиравшее от волнения и надежды детское лицо Ростова первое бросилось ему в глаза. Он послал его.

— А ежели я встречу его величество прежде, чем главнокомандующего, ваше сиятельство? — сказал Ростов, держа руку у козырька.

— Можете передать его величеству, — поспешно перебивая Багратиона, сказал Долгоруков.

Сменившись из цепи, Ростов успел соснуть несколько часов перед утром и чувствовал себя веселым, смелым, решительным, с тою упругостью движений, уверенностью в свое счастие и в том расположении духа, в котором всё кажется легко, весело и возможно.

Все желания его исполнялись в это утро; давалось генеральное сражение, он участвовал в нем; мало того, он был ординарцем при храбрейшем генерале; мало того, он ехал с поручением к Кутузову, а может быть, и к самому государю. Утро было ясное, лошадь под ним была добрая. На душе его было радостно и счастливо. Получив приказание, он пустил лошадь и поскакал вдоль по линии. Сначала он ехал по линии багратионовых войск, еще не вступавших в дело и стоявших неподвижно; потом он въехал в пространство, занимаемое кавалерией Уварова и здесь заметил уже передвижения и признаки приготовлений к делу; проехав кавалерию Уварова, он уже ясно услыхал звуки пушечной и орудийной стрельбы впереди себя. Стрельба всё усиливалась.

В свежем, утреннем воздухе раздавались уже, не как прежде в неравные промежутки, по два, по три выстрела и потом один или два орудийных выстрела, а по скатам гор, впереди Працена, слышались перекаты ружейной пальбы, перебиваемой такими частыми выстрелами из орудий, что иногда несколько пушечных выстрелов уже не отделялись друг от друга, а сливались в один общий гул.

Видно было, как по скатам дымки ружей как будто бегали, догоняя друг друга, и как дымы орудий клубились, расплывались и сливались одни с другими. Видны были, по блеску штыков между дымом, двигавшиеся массы пехоты и узкие полосы артиллерии с зелеными ящиками.

Ростов на пригорке остановил на минуту лошадь, чтобы рассмотреть то, чтó делалось; но как он ни напрягал внимание, он ничего не мог ни понять, ни разобрать из того, чтó делалось: двигались там в дыму какие-то люди, двигались и спереди и сзади какие-то холсты войск; но зачем? кто? куда? нельзя было понять. Вид этот и звуки эти не только не возбуждали в нем какого-нибудь унылого или робкого чувства, но, напротив, придавали ему энергии и решительности.

"Ну, еще, еще наддай!" — обращался он мысленно к этим звукам и опять пускался скакать по линии, всё дальше и дальше проникая в область войск, уже вступивших в дело.

"Уж как это там будет, не знаю, а всё будет хорошо!" думал Ростов.

Проехав какие-то австрийские войска, Ростов заметил, что следующая за тем часть линии (это была гвардия) уже вступила в дело.

"Тем лучше! посмотрю вблизи", подумал он.

Он ехал почти по передней линии. Несколько всадников скакали по направлению к нему. Это были наши лейб-уланы, которые расстроенными рядами возвращались из атаки. Ростов миновал их, заметил невольно одного из них в крови и поскакал дальше.

"Мне до этого дела нет!" подумал он. Не успел он проехать нескольких сот шагов после этого, как влево от него, наперерез ему, показалась на всем протяжении поля огромная масса кавалеристов на вороных лошадях, в белых блестящих мундирах, которые рысью шли прямо на него. Ростов пустил лошадь во весь скок, для того чтоб уехать с дороги от этих кавалеристов, и он бы уехал от них, ежели бы они шли всё тем же аллюром, но они всё прибавляли хода, так что некоторые лошади уже скакали. Ростову всё слышнее и слышнее становился их топот и бряцание их оружия и виднее становились их лошади, фигуры и даже лица. Это были наши кавалергарды, шедшие в атаку на французскую кавалерию, подвигавшуюся им навстречу.

Кавалергарды скакали, но еще удерживая лошадей. Ростов уже видел их лица и услышал команду: "марш, марш!" произнесенную офицером, выпустившим во весь мах свою кровную лошадь. Ростов, опасаясь быть раздавленным или завлеченным в атаку на французов, скакал вдоль фронта, что было мочи у его лошади, и всё-таки не успел миновать их.

Крайний кавалергард, огромный ростом рябой мужчина, злобно нахмурился, увидав перед собой Ростова, с которым он неминуемо должен был столкнуться. Этот кавалергард непременно сбил бы с ног Ростова с его Бедуином (Ростов сам себе казался таким маленьким и слабеньким в сравнении с этими громадными людьми и лошадьми), ежели бы он не догадался взмахнуть нагайкой в глаза кавалергардовой лошади. Вороная, тяжелая, пятивершковая лошадь шарахнулась, приложив уши; но рябой кавалергард всадил ей с размаху в бока огромные шпоры, и лошадь, взмахнув хвостом и вытянув шею, понеслась еще быстрее. Едва кавалергарды миновали Ростова, как он услыхал их крик: "Ура!" и оглянувшись увидал, что передние ряды их смешивались с чужими, вероятно французскими, кавалеристами в красных эполетах. Дальше нельзя было ничего видеть, потому что тотчас же после этого откуда-то стали стрелять пушки, и всё застлалось дымом.

В ту минуту как кавалергарды, миновав его, скрылись в дыму, Ростов колебался, скакать ли ему за ними или ехать туда, куда ему нужно было. Это была та блестящая атака кавалергардов, которой удивлялись сами французы. Ростову страшно было слышать потом, что из всей этой массы огромных красавцев-людей, из всех этих блестящих, на тысячных лошадях, богачей, юношей, офицеров и юнкеров, проскакавших мимо его, после атаки осталось только осьмнадцать человек.

"Чтó мне завидовать, мое не уйдет, и я сейчас, может быть, увижу государя!" подумал Ростов и поскакал дальше.

Поровнявшись с гвардейскою пехотой, он заметил, что чрез нее и около нее летали ядры, не столько потому, что он слышал звук ядер, сколько потому, что на лицах солдат он увидал беспокойство и на лицах офицеров — неестественную, воинственную торжественность.

Проезжая позади одной из линий пехотных гвардейских полков, он услыхал голос, называвший его по имени.

— Ростов!

— Чтó? — откликнулся он, не узнавая Бориса.

— Каково в первую линию попали! Наш полк в атаку ходил! — сказал Борис, улыбаясь тою счастливою улыбкой, которая бывает у молодых людей, в первый раз побывавших в огне.

Ростов остановился.

— Вот как! — сказал он. — Ну чтó?

— Отбили! — оживленно сказал Борис, сделавшийся болтливым. — Ты можешь себе представить?

И Борис стал рассказывать, каким образом гвардия, ставши на место и увидав перед собой войска, приняла их за австрийцев и вдруг по ядрам, пущенным из этих войск, узнала, что она в первой линии, и неожиданно должна была вступить в дело. Ростов, не дослушав Бориса, тронул свою лошадь.

— Ты куда? — спросил Борис.

— К его величеству с поручением.

— Вот он! — сказал Борис, которому послышалось, что Ростову нужно было "его высочество", вместо "его величества".

И он указал ему на великого князя, который в ста шагах от них, в каске и в кавалергардском колете, с своими поднятыми плечами и нахмуренными бровями, что-то кричал австрийскому белому и бледному офицеру.

— Да ведь это великий князь, а мне к главнокомандующему или к государю, — сказал Ростов и тронул было лошадь.

— Граф, граф! — кричал Берг, такой же оживленный, как и Борис, подбегая с другой стороны, — граф, я в правую руку ранен (говорил он, показывая кисть руки, окровавленную, обвязанную носовым платком) и остался во фронте. Граф, держу шпагу в левой руке: в нашей породе фон Бергов, граф, все были рыцари.

Берг еще что-то говорил, но Ростов, не дослушав его, уже поехал дальше.

Проехав гвардию и пустой промежуток, Ростов, для того чтобы не попасть опять в первую линию, как он попал под атаку кавалергардов, поехал по линии резервов, далеко объезжая то место, где слышалась самая жаркая стрельба и канонада. Вдруг впереди себя и позади наших войск, в таком месте, где он никак не мог предполагать неприятеля, он услыхал близкую ружейную стрельбу.

"Чтó это может быть? — подумал Ростов. — Неприятель в тылу наших войск? Не может быть, — подумал Ростов, и ужас страха за себя и за исход всего сражения вдруг нашел на него. — Чтó бы это ни было, однако, — подумал он, — теперь уже нечего объезжать. Я должен искать главнокомандующего здесь, и ежели всё погибло, то и мое дело погибнуть со всеми вместе".

Дурное предчувствие, нашедшее вдруг на Ростова, подтверждалось всё более и более, чем дальше он въезжал в занятое толпами разнородных войск пространство, находящееся за деревнею Працом.

— Чтó такое? Чтó такое? По ком стреляют? Кто стреляет? — спрашивал Ростов, ровняясь с русскими и австрийскими солдатами, бежавшими перемешанными толпами наперерез его дороги.

— А чорт их знает? Всех побил! Пропадай всё! — отвечали ему по-русски, по-немецки и по-чешски толпы бегущих и непонимавших точно так же, как и он, того, чтó тут делалось.

— Бей немцев! — кричал один.

— А чорт их дери! — изменников.

— Zum Henker diese Russen!... [К чорту этих русских!..] — что-то ворчал немец.

Несколько раненых шли по дороге. Ругательства, крики, стоны сливались в один общий гул. Стрельба затихла и, как потом узнал Ростов, стреляли друг в друга русские и австрийские солдаты.

"Боже мой! чтó ж это такое? — думал Ростов. — И здесь, где всякую минуту государь может увидать их... Но нет, это, верно, только несколько мерзавцев. Это пройдет, это не то, это не может быть, — думал он. — Только поскорее, поскорее проехать их!"

Мысль о поражении и бегстве не могла прийти в голову Ростову. Хотя он и видел французские орудия и войска именно на Праценской горе, на той самой, где ему велено было отыскивать главнокомандующего, он не мог и не хотел верить этому.