Volume I, Part Three, Chapter XV

At a footpace Kutuzov, accompanied by his adjutants, rode behind the carabineers.

Having ridden about half a verst in the rear of the column, he stopped at a solitary abandoned house (probably a former inn) near the branching of two roads. Both roads led downhill, and troops were marching along both.

The fog was beginning to disperse, and indistinctly, at a distance of about two versts, enemy troops could already be seen on the opposite heights. Down below on the left the firing was becoming more audible. Kutuzov stopped, talking to an Austrian general. Prince Andrei, standing a little behind, was watching them, and turning to an adjutant to ask him for a field glass, he addressed him.

— Look, look! — said this adjutant, looking not at the distant troops, but down the hill before him. — It's the French!

The two generals and the adjutants began grabbing at the glass, pulling it from one another. All faces suddenly changed, and horror was expressed on them all. The French had been supposed to be two versts away from us, but they had suddenly and unexpectedly appeared just in front of us.

— Is that the enemy?... No!... Yes, look, it is... certainly... What does this mean? — voices were heard saying.

With his naked eye Prince Andrei saw below, to the right, a dense column of Frenchmen rising to meet the Apsheron men, not more than five hundred paces from the spot where Kutuzov stood.

"Here it is, the decisive moment has come! My turn has arrived," thought Prince Andrei, and striking his horse he rode up to Kutuzov.

— The Apsheron men must be stopped, — he shouted, — your high excellency!

But at that very moment everything became obscured by smoke, close firing was heard, and a naively frightened voice two paces from Prince Andrei shouted: "Well, brothers, all is lost!" And as if this voice were a command. At this voice everyone rushed to flee.

Confused, ever-increasing crowds ran back to the spot where five minutes before the troops had passed the emperors. It was not only difficult to stop that crowd, but impossible not to be carried back with it oneself. Bolkonsky only tried not to be left behind by it, and looked around, bewildered and unable to understand what was taking place before him. Nesvitsky with an angry look, red and unlike himself, was shouting to Kutuzov that if he did not ride away at once he would certainly be taken prisoner. Kutuzov remained in the same place and, without answering, took out a handkerchief. Blood was flowing from his cheek. Prince Andrei pushed his way to him.

— You are wounded? — he asked, hardly able to control the trembling of his lower jaw.

— The wound is not here, but there! — said Kutuzov, pressing the handkerchief to his wounded cheek and pointing to the fugitives.

— Stop them! — he shouted, and at the same time, probably convincing himself that it was impossible to stop them, struck his horse and rode to the right.

The fresh wave of the fleeing crowd caught him up and bore him back with it.

The troops were fleeing in such a dense crowd that once caught in the middle of it, it was difficult to get out. Someone shouted: "Get on! Why are you dawdling?" Someone else, turning around, fired into the air; another hit the very horse Kutuzov himself was riding. Having with the greatest difficulty got out of the left stream of the crowd, Kutuzov, with his suite diminished by more than half, rode towards the sounds of nearby cannon shots. Having got out of the crowd of fugitives, Prince Andrei, trying not to fall behind Kutuzov, saw on the slope of the hill, in the smoke, a Russian battery that was still firing and Frenchmen running towards it. Higher up stood Russian infantry, neither advancing to help the battery nor retiring in the same direction as the fugitives. A general on horseback detached himself from that infantry and rode up to Kutuzov. Only four men remained of Kutuzov's suite. All were pale and looked at one another in silence.

— Stop those scoundrels! — gasped Kutuzov to the regimental commander, pointing to the fugitives; but at that very instant, as if in punishment for those words, bullets flew whistling across the regiment and Kutuzov's suite like a flock of little birds.

The French had attacked the battery and, seeing Kutuzov, fired at him. With this volley the regimental commander clutched at his leg; several soldiers fell, and a sub-ensign standing with the flag let it fall from his hands; the flag tottered and fell, catching on the muskets of neighboring soldiers. The soldiers started firing without orders.

— Ooooh! — groaned Kutuzov with an expression of despair and looked around. — Bolkonsky, — he whispered in a voice trembling with a consciousness of his senile impotence. — Bolkonsky, — he whispered, pointing to the disordered battalion and the enemy, — what is this?

But before he had finished that word, Prince Andrei, feeling tears of shame and anger surging up in his throat, was already leaping from his horse and running towards the flag.

— Lads, forward! — he cried with childishly piercing tones.

"Here it is!" thought Prince Andrei, seizing the staff of the flag and hearing with delight the whistle of bullets evidently aimed precisely against him. Several soldiers fell.

— Hurrah! — shouted Prince Andrei, scarcely able to hold the heavy flag in his hands, and he ran forward with unquestionable conviction that the whole battalion would follow him.

And really he only ran a few steps alone. One soldier moved, then another, and the whole battalion ran forward with a shout of "Hurrah!" and overtook him. A noncommissioned officer of the battalion ran up and took the flag that was swaying from its weight in Prince Andrei's hands, but was immediately killed. Prince Andrei again seized the flag and, dragging it by the staff, ran with the battalion. In front of him he saw our artillerymen, some of whom were fighting, while others, having abandoned their guns, were running toward him; he also saw French infantrymen who were seizing the artillery horses and turning the guns around. Prince Andrei and the battalion were already within twenty paces of the cannons. He heard the incessant whistle of bullets over him, and soldiers continually groaned and fell to his right and left. But he did not look at them; he was looking only at what was taking place in front of him — at the battery. He already saw clearly the figure of a red-haired gunner with his shako knocked awry, pulling one end of a sponge, while a French soldier pulled the other side towards himself. Prince Andrei could already clearly see the confused and at the same time angry expression on the faces of these two men, who evidently did not understand what they were doing.

"What are they doing?" thought Prince Andrei as he looked at them: "Why doesn't the red-haired gunner run away as he has no weapon? Why doesn't the Frenchman stab him? He won't have time to run away before the Frenchman remembers his musket and stabs him."

And really another Frenchman, with his musket at the ready, ran up to the struggling men, and the fate of the red-haired gunner, who still did not realize what awaited him, and was triumphantly pulling the sponge out, must have been decided. But Prince Andrei did not see how it ended. It seemed to him as though one of the nearest soldiers hit him in the head with a strong stick from a full swing. It hurt a little, but the chief feeling was unpleasant, because the pain distracted him and prevented him from seeing what he was looking at.

"What's this? am I falling? my legs are giving way," thought he, and fell on his back. He opened his eyes, hoping to see how the struggle of the Frenchmen with the artillerymen ended, and wishing to know whether the red-haired gunner had been killed or not and whether the cannons had been taken or saved. But he saw nothing. Above him there was nothing but the sky — the lofty sky, not clear yet still immeasurably lofty, with gray clouds creeping quietly across it. "How quiet, peaceful, and solemn; not at all as I ran," thought Prince Andrei — "not as we ran, shouting and fighting, not at all as the Frenchman and the artilleryman with angry and frightened faces struggled for the sponge: how differently do those clouds creep across that lofty infinite sky! How was it I did not see that lofty sky before? And how happy I am to have found it at last. Yes! All is vanity, all falsehood, except that infinite sky. There is nothing, nothing, but that. But even it does not exist, there is nothing but quiet and peace. And thank God!..."

Volumen I, Tercera Parte, Capítulo XV

Al paso, Kutúzov, acompañado por sus ayudantes, cabalgaba tras los carabineros.

Después de recorrer media versta a la cola de la columna, se detuvo ante una casa solitaria y abandonada (probablemente una antigua posada) cerca de la bifurcación de dos caminos. Ambos caminos descendían por la colina, y por ambos marchaban tropas.

La niebla empezaba a disiparse y, de forma difusa, a unas dos verstas de distancia, ya se veían las tropas enemigas en las alturas opuestas. Abajo, a la izquierda, los disparos se oían cada vez más. Kutúzov se detuvo y se puso a hablar con un general austriaco. El príncipe Andréi, de pie un poco más atrás, los miraba, y queriendo pedirle el catalejo a un ayudante, se dirigió a él.

— ¡Mire, mire! —decía aquel ayudante, sin mirar a las tropas lejanas, sino abajo, por la colina que tenía delante—. ¡Son los franceses!

Los dos generales y los ayudantes empezaron a agarrar el catalejo, arrebatándoselo unos a otros. Todos los rostros cambiaron de repente, y en todos se reflejó el horror. Se suponía que los franceses estaban a dos verstas de nosotros, pero de repente habían aparecido, de forma inesperada, frente a nosotros.

— ¿Es el enemigo?... ¡No!... Sí, mire, es... sin duda... ¿Qué significa esto? —se oyeron voces.

A simple vista, el príncipe Andréi vio abajo a la derecha una densa columna de franceses que subía al encuentro de los hombres de Apsheron, a no más de quinientos pasos del lugar donde estaba Kutúzov.

«¡Aquí está, ha llegado el momento decisivo! Me toca a mí», pensó el príncipe Andréi, y picando espuelas a su caballo, se acercó a Kutúzov.

— ¡Hay que detener a los hombres de Apsheron! —gritó—, ¡su alta excelencia!

Pero en aquel mismo instante todo se cubrió de humo, se oyeron disparos muy cerca, y una voz ingenuamente asustada gritó a dos pasos del príncipe Andréi: «¡Bueno, hermanos, se acabó!». Y como si aquella voz fuera una orden. Ante aquella voz todos echaron a correr.

Multitudes confusas y cada vez mayores corrían hacia atrás, hacia el lugar por donde cinco minutos antes las tropas habían pasado ante los emperadores. No solo era difícil detener a aquella multitud, sino que era imposible no dejarse arrastrar hacia atrás junto con ella. Bolkonski solo procuraba no quedarse atrás y miraba a su alrededor, desconcertado e incapaz de comprender lo que sucedía ante él. Nesvitski, con expresión airada, rojo y fuera de sí, le gritaba a Kutúzov que si no se iba inmediatamente lo harían prisionero con toda seguridad. Kutúzov permaneció en el mismo sitio y, sin contestar, sacó un pañuelo. Le manaba sangre de la mejilla. El príncipe Andréi se abrió paso hasta él.

— ¿Está herido? —preguntó, logrando a duras penas controlar el temblor de su mandíbula inferior.

— ¡La herida no está aquí, sino ahí! —dijo Kutúzov, apretándose el pañuelo contra la mejilla herida y señalando a los fugitivos.

— ¡Deténganlos! —gritó, y al mismo tiempo, probablemente convencido de que era imposible detenerlos, espoleó a su caballo y se dirigió a la derecha.

La oleada de la multitud que huía lo atrapó de nuevo y lo arrastró hacia atrás con ella.

Las tropas huían en una multitud tan densa que, una vez atrapado en medio de ella, era difícil salir. Alguien gritó: «¡Avanza! ¿Por qué te entretienes?». Otro, dándose la vuelta, disparó al aire; otro golpeó al mismo caballo en el que cabalgaba el propio Kutúzov. Habiendo salido con grandísimo esfuerzo de la corriente de la multitud hacia la izquierda, Kutúzov, con su séquito reducido a menos de la mitad, se dirigió hacia los sonidos de los disparos de los cañones cercanos. Al salir de la multitud de fugitivos, el príncipe Andréi, procurando no quedarse atrás de Kutúzov, vio en la ladera de la colina, entre el humo, una batería rusa que aún disparaba y a los franceses corriendo hacia ella. Más arriba había infantería rusa, que no avanzaba para ayudar a la batería, ni retrocedía en la misma dirección que los fugitivos. Un general a caballo se separó de aquella infantería y se acercó a Kutúzov. Del séquito de Kutúzov solo quedaban cuatro hombres. Todos estaban pálidos y se miraban en silencio.

— ¡Detengan a esos canallas! —dijo Kutúzov jadeando al comandante del regimiento, señalando a los fugitivos; pero en ese mismo instante, como en castigo por aquellas palabras, una bandada de balas pasó silbando como pajaritos por encima del regimiento y del séquito de Kutúzov.

Los franceses habían atacado la batería y, al ver a Kutúzov, le dispararon. Con aquella descarga, el comandante del regimiento se llevó las manos a la pierna; cayeron varios soldados, y el suboficial que estaba con la bandera la soltó; la bandera se tambaleó y cayó, quedando enganchada en los fusiles de los soldados vecinos. Los soldados empezaron a disparar sin que se les hubiera ordenado.

— ¡Ooooh! —gimió Kutúzov con expresión de desesperación, y miró a su alrededor—. Bolkonski —susurró con voz temblorosa por la conciencia de su impotencia senil—. Bolkonski —susurró, señalando al batallón desorganizado y al enemigo—, ¿qué es esto?

Pero antes de que terminara aquella palabra, el príncipe Andréi, sintiendo que las lágrimas de vergüenza y de rabia le subían a la garganta, ya estaba saltando del caballo y corriendo hacia la bandera.

— ¡Muchachos, adelante! —gritó con voz penetrante e infantil.

«¡Aquí está!», pensó el príncipe Andréi, agarrando el asta de la bandera y oyendo con deleite el silbido de las balas que, evidentemente, iban dirigidas contra él. Cayeron varios soldados.

— ¡Hurra! —gritó el príncipe Andréi, logrando a duras penas sostener la pesada bandera en sus manos, y echó a correr hacia delante con la indudable seguridad de que todo el batallón le seguiría.

Y la verdad es que solo corrió solo unos pasos. Se movió un soldado, luego otro, y todo el batallón, con el grito de «¡hurra!», echó a correr hacia delante y lo adelantó. Un suboficial del batallón corrió y tomó la bandera que se tambaleaba por su peso en las manos del príncipe Andréi, pero fue abatido al instante. El príncipe Andréi volvió a agarrar la bandera y, arrastrándola por el asta, corrió con el batallón. Delante de él vio a nuestros artilleros, algunos de los cuales luchaban, mientras otros, habiendo abandonado los cañones, corrían a su encuentro; también vio a soldados de infantería franceses que agarraban a los caballos de la artillería y daban la vuelta a los cañones. El príncipe Andréi y el batallón ya estaban a veinte pasos de los cañones. Oía incesantemente el silbido de las balas por encima de él, y continuamente a su derecha y a su izquierda los soldados gemían y caían. Pero él no los miraba; solo miraba lo que ocurría delante de él: en la batería. Ya veía claramente la figura de un artillero pelirrojo con el chacó ladeado, que tiraba de un lado de un escobillón, mientras un soldado francés tiraba del otro lado hacia sí. El príncipe Andréi ya veía claramente la expresión confusa y a la vez airada en los rostros de aquellos dos hombres, que evidentemente no comprendían lo que estaban haciendo.

«¿Qué hacen? —pensó el príncipe Andréi, mirándolos—: ¿Por qué no huye el artillero pelirrojo si no tiene armas? ¿Por qué no lo apuñala el francés? No tendrá tiempo de huir antes de que el francés se acuerde de su fusil y lo apuñale».

Y, en efecto, otro francés, con el fusil preparado, corrió hacia los combatientes, y la suerte del artillero pelirrojo, que aún no comprendía lo que le esperaba y que había sacado triunfalmente el escobillón, iba a decidirse. Pero el príncipe Andréi no vio cómo terminó aquello. Le pareció como si uno de los soldados más cercanos le golpeara en la cabeza con un palo fuerte, con todo su impulso. Le dolió un poco, pero, sobre todo, fue desagradable, porque aquel dolor le distrajo y le impidió ver lo que estaba mirando.

«¿Qué es esto? ¿Me estoy cayendo? Me fallan las piernas», pensó, y cayó de espaldas. Abrió los ojos, con la esperanza de ver cómo terminaba la lucha de los franceses con los artilleros, y deseando saber si el artillero pelirrojo había muerto o no, y si los cañones habían sido tomados o salvados. Pero no vio nada. Por encima de él no había nada más que el cielo: el cielo alto, no despejado, pero inmensamente alto, con nubes grises que se deslizaban lentamente por él. «Qué silencio, qué paz y qué solemnidad, no tiene nada que ver con cuando corría —pensó el príncipe Andréi—, no tiene nada que ver con cuando corríamos, gritábamos y luchábamos; no tiene nada que ver con el francés y el artillero que, con rostros enfurecidos y asustados, se disputaban el escobillón: ¡qué diferente se deslizan las nubes por este cielo alto e infinito! ¿Cómo es que no había visto antes este cielo alto? Y qué feliz soy de haberlo descubierto por fin. ¡Sí! Todo es vanidad, todo es falsedad, excepto este cielo infinito. No hay nada, nada más que él. Pero ni siquiera eso existe, no hay nada más que silencio y paz. ¡Y a Dios gracias!...»

Том I, Часть третья, Глава XV

Кутузов, сопутствуемый своими адъютантами, поехал шагом за карабинерами.

Проехав с полверсты в хвосте колонны, он остановился у одинокого заброшенного дома (вероятно, бывшего трактира) подле разветвления двух дорог. Обе дорога спускались под гору, и по обеим шли войска.

Туман начинал расходиться, и неопределенно, верстах в двух расстояния, виднелись уже неприятельские войска на противоположных возвышенностях. Налево внизу стрельба становилась слышнее. Кутузов остановился, разговаривая с австрийским генералом. Князь Андрей, стоя несколько позади, вглядывался в них и, желая попросить зрительную трубу у адъютанта, обратился к нему.

— Посмотрите, посмотрите, — говорил этот адъютант, глядя не на дальнее войско, а вниз по горе перед собой. — Это французы!

Два генерала и адъютанты стали хвататься за трубу, вырывая ее один у другого. Все лица вдруг изменились, и на всех выразился ужас. Французов предполагали за две версты от нас, а они явились вдруг, неожиданно перед нами.

— Это неприятель?... Нет!... Да, смотрите, он... наверное... Что ж это? — послышались голоса.

Князь Андрей простым глазом увидал внизу направо поднимавшуюся навстречу апшеронцам густую колонну французов, не дальше пятисот шагов от того места, где стоял Кутузов.

"Вот она, наступила решительная минута! Дошло до меня дело", подумал князь Андрей, и ударив лошадь, подъехал к Кутузову.

— Надо остановить апшеронцев, — закричал он, — ваше высокопревосходительство!

Но в тот же миг всё застлалось дымом, раздалась близкая стрельба, и наивно испуганный голос в двух шагах от князя Андрея закричал: "ну, братцы, шабаш!" И как будто голос этот был команда. По этому голосу всё бросилось бежать.

Смешанные, всё увеличивающиеся толпы бежали назад к тому месту, где пять минут тому назад войска проходили мимо императоров. Не только трудно было остановить эту толпу, но невозможно было самим не податься назад вместе с толпой. Болконский только старался не отставать от нее и оглядывался, недоумевая и не в силах понять того, что делалось перед ним. Несвицкий с озлобленным видом, красный и на себя не похожий, кричал Кутузову, что ежели он не уедет сейчас, он будет взят в плен наверное. Кутузов стоял на том же месте и, не отвечая, доставал платок. Из щеки его текла кровь. Князь Андрей протеснился до него.

— Вы ранены? — спросил он, едва удерживая дрожание нижней челюсти.

— Рана не здесь, а вот где! — сказал Кутузов, прижимая платок к раненой щеке и указывая на бегущих.

— Остановите их! — крикнул он и в то же время, вероятно убедясь, что невозможно было их остановить, ударил лошадь и поехал вправо.

Вновь нахлынувшая толпа бегущих захватила его с собой и повлекла назад.

Войска бежали такою густою толпою, что, раз попавши в середину толпы, трудно было из нее выбраться. Кто кричал: "Пошел! что замешкался?" Кто тут же, оборачиваясь, стрелял в воздух; кто бил лошадь, на которой ехал сам Кутузов. С величайшим усилием выбравшись из потока толпы влево, Кутузов со свитой, уменьшенною более чем вдвое, поехал на звуки близких орудийных выстрелов. Выбравшись из толпы бегущих, князь Андрей, стараясь не отставать от Кутузова, увидал на спуске горы, в дыму, еще стрелявшую русскую батарею и подбегающих к ней французов. Повыше стояла русская пехота, не двигаясь ни вперед на помощь батарее, ни назад по одному направлению с бегущими. Генерал верхом отделился от этой пехоты и подъехал к Кутузову. Из свиты Кутузова осталось только четыре человека. Все были бледны и молча переглядывались.

— Остановите этих мерзавцев! — задыхаясь, проговорил Кутузов полковому командиру, указывая на бегущих; но в то же мгновение, как будто в наказание за эти слова, как рой птичек, со свистом пролетели пули по полку и свите Кутузова.

Французы атаковали батарею и, увидав Кутузова, выстрелили по нем. С этим залпом полковой командир схватился за ногу; упало несколько солдат, и подпрапорщик, стоявший с знаменем, выпустил его из рук; знамя зашаталось и упало, задержавшись на ружьях соседних солдат. Солдаты без команды стали стрелять.

— Ооох! — с выражением отчаяния промычал Кутузов и оглянулся. — Болконский, — прошептал он дрожащим от сознания своего старческого бессилия голосом. — Болконский, — прошептал он, указывая на расстроенный батальон и на неприятеля, — чтó ж это?

Но прежде чем он договорил это слово, князь Андрей, чувствуя слезы стыда и злобы, подступавшие ему к горлу, уже соскакивал с лошади и бежал к знамени.

— Ребята, вперед! — крикнул он детски-пронзительно.

"Вот оно!" думал князь Андрей, схватив древко знамени и с наслаждением слыша свист пуль, очевидно, направленных именно против него. Несколько солдат упало.

— Ура! — закричал князь Андрей, едва удерживая в руках тяжелое знамя, и побежал вперед с несомненною уверенностью, что весь батальон побежит за ним.

Действительно, он пробежал один только несколько шагов. Тронулся один, другой солдат, и весь батальон с криком "ура!" побежал вперед и обогнал его. Унтер-офицер батальона, подбежав взял колебавшееся от тяжести в руках князя Андрея знамя, но тотчас же был убит. Князь Андрей опять схватил знамя и, волоча его за древко, бежал с батальоном. Впереди себя он видел наших артиллеристов, из которых одни дрались, другие бросали пушки и бежали к нему навстречу; он видел и французских пехотных солдат, которые хватали артиллерийских лошадей и поворачивали пушки. Князь Андрей с батальоном уже был в 20-ти шагах от орудий. Он слышал над собою неперестававший свист пуль, и беспрестанно справа и слева от него охали и падали солдаты. Но он не смотрел на них; он вглядывался только в то, чтó происходило впереди его — на батарее. Он ясно видел уже одну фигуру рыжего артиллериста с сбитым на бок кивером, тянущего с одной стороны банник, тогда как французский солдат тянул банник к себе за другую сторону. Князь Андрей видел уже ясно растерянное и вместе озлобленное выражение лиц этих двух людей, видимо, не понимавших того, чтó они делали.

"Чтó они делают? — думал князь Андрей, глядя на них: — зачем не бежит рыжий артиллерист, когда у него нет оружия? Зачем не колет его француз? Не успеет добежать, как француз вспомнит о ружье и заколет его".

Действительно, другой француз, с ружьем на-перевес подбежал к борющимся, и участь рыжего артиллериста, всё еще не понимавшего того, чтó ожидает его, и с торжеством выдернувшего банник, должна была решиться. Но князь Андрей не видал, чем это кончилось. Как бы со всего размаха крепкою палкой кто-то из ближайших солдат, как ему показалось, ударил его в голову. Немного это больно было, а главное, неприятно, потому что боль эта развлекала его и мешала ему видеть то, на чтó он смотрел.

"Чтó это? я падаю? у меня ноги подкашиваются", подумал он и упал на спину. Он раскрыл глаза, надеясь увидать, чем кончилась борьба французов с артиллеристами, и желая знать, убит или нет рыжий артиллерист, взяты или спасены пушки. Но он ничего не видал. Над ним не было ничего уже, кроме неба — высокого неба, не ясного, но всё-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками. "Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, — подумал князь Андрей, — не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, — совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!..."