Volume I, Part Three, Chapter XIV

At eight o'clock Kutuzov rode to Pratzen at the head of Miloradovich's fourth column, the one that was to take the place of Przhebyshevsky's and Langeron's columns, which had already gone down. He greeted the men of the foremost regiment and gave the order to advance, thereby showing that he intended to lead that column himself. On reaching the village of Pratzen he halted. Prince Andrei, among the huge number of persons forming the commander in chief's suite, stood behind him. Prince Andrei felt excited, irritable, and at the same time restrainedly calm, as a man is when a long-desired moment approaches. He was firmly convinced that today was the day of his Toulon, or his Arcole bridge. How it would happen he did not know, but he was firmly convinced that it would be so. The locality and the position of our troops were known to him as far as they could be known to anyone in our army. His own strategic plan, which obviously there was now no thought of carrying out, had been forgotten by him. Now, already entering into Weyrother's plan, Prince Andrei considered possible contingencies and made new calculations, such as might require his rapidity of thought and decision.

To the left below, in the fog, a fusillade was heard between unseen troops. There, it seemed to Prince Andrei, the battle would be concentrated, there the obstacle would be met, and "there I shall be sent," he thought, "with a brigade or division, and there, flag in hand, I shall go forward and break everything before me."

Prince Andrei could not look with indifference at the flags of the passing battalions. Looking at a flag, he kept thinking: perhaps that is the very flag with which I shall have to lead the troops.

By morning, the night fog had left only hoarfrost on the heights, turning into dew, but in the hollows the fog still spread like a milky-white sea. Nothing could be seen in that hollow to the left into which our troops had descended and from which the sounds of firing came. Above the heights was a dark, clear sky, and to the right the huge orb of the sun. Far ahead, on the other shore of the sea of fog, projecting wooded hills were visible, on which the enemy army was to be, and something could be seen. To the right the Guards were entering the region of fog, resounding with the tramp of feet and wheels and occasionally glinting with bayonets; to the left, beyond the village, similar masses of cavalry were approaching and disappearing into the sea of fog. In front and behind infantry was moving. The commander in chief stood at the exit of the village, letting the troops pass by him. Kutuzov that morning seemed exhausted and irritable. The infantry passing him stopped without orders, evidently because something in front had delayed it.

— Do tell them at last to form battalion columns and go round the village, — Kutuzov said angrily to a general who rode up. — How is it you don't understand, your excellency, my dear sir, that things can't be stretched out along the defile of a village street when we are advancing against the enemy?

— I proposed to form up beyond the village, your high excellency, — answered the general.

Kutuzov gave a bitter laugh.

— You will be in a fine state, deploying in sight of the enemy, very fine indeed.

— The enemy is still far away, your high excellency. According to the disposition...

— The disposition! — Kutuzov cried out bitterly. — And who told you that?... Kindly do what you are ordered.

— Yes, sir.

— Mon cher, — Nesvitsky whispered to Prince Andrei, — le vieux est d'une humeur de chien. [Well, my dear fellow, the old man is in a dog's mood.]

An Austrian officer in a white uniform, with green plumes in his hat, galloped up to Kutuzov and asked in the Emperor's name: had the fourth column gone into action?

Kutuzov, without answering him, turned away, and his glance happened to fall on Prince Andrei, who was standing beside him. On seeing Bolkonsky, Kutuzov softened the angry and caustic expression of his glance, as if recognizing that his adjutant was not to blame for what was being done. And, without answering the Austrian adjutant, he addressed Bolkonsky:

— Allez voir, mon cher, si la troisième division a dépassé le village. Dites-lui de s'arrêter et d'attendre mes ordres. [Go and see, my dear fellow, whether the third division has passed the village. Tell it to stop and wait for my orders.]

As soon as Prince Andrei had ridden off, he stopped him.

— Et demandez-lui, si les tirailleurs sont postés, — he added. — Ce qu'ils font, ce qu'ils font! [And ask whether the skirmishers are posted. — What they are doing, what they are doing!] — he muttered to himself, still not answering the Austrian.

Prince Andrei galloped off to execute the order.

Overtaking all the battalions that were advancing, he stopped the 3rd Division and convinced himself that there really was no skirmish line in front of our columns. The regimental commander of the foremost regiment was very surprised by the order transmitted from the commander in chief to deploy skirmishers. The regimental commander was standing there in full confidence that there were still troops in front of him, and that the enemy could not be nearer than ten versts. Indeed, nothing was visible in front but a desolate tract sloping down and covered with dense fog. Having given orders in the commander in chief's name to rectify the omission, Prince Andrei galloped back. Kutuzov still stood in the same place and, having sunk his stout body heavily into the saddle with the heaviness of age, yawned heavily with his eyes closed. The troops were no longer moving, but stood with their muskets grounded.

— Good, good, — he said to Prince Andrei, and turned to a general who, watch in hand, was saying that it was time to move, since all the columns from the left flank had already descended.

— We shall have time enough, your excellency, — muttered Kutuzov through a yawn. — Time enough! — he repeated.

At that time, far behind Kutuzov, the sounds of regiments greeting someone were heard, and these voices began to approach rapidly along the whole extent of the stretched-out line of advancing Russian columns. It was evident that the person they were greeting was riding fast. When the soldiers of the regiment in front of which Kutuzov stood began to shout, he rode a little to one side and, frowning, looked round. Along the road from Pratzen what looked like a squadron of varicolored horsemen was galloping. Two of them at a fast gallop rode side by side ahead of the rest. One was in a black uniform with a white plume, on a chestnut English horse; the other in a white uniform on a black horse. These were the two Emperors with their suite. Kutuzov, with the affectation of an old soldier at the front, gave the command "attention" to the standing troops and, saluting, rode up to the Emperor. His whole figure and manner suddenly changed. He assumed the air of a subordinate, unreasoning man. With an affectation of respectfulness, which evidently struck the Emperor Alexander unpleasantly, he rode up and saluted him.

The unpleasant impression, merely like the remains of fog on a clear sky, flitted over the young and happy face of the Emperor and disappeared. He was, after his indisposition, a little thinner that day than on the Olmütz field where Bolkonsky had seen him for the first time abroad; but there was the same enchanting combination of majesty and mildness in his beautiful gray eyes, and on his thin lips the same possibility of varied expressions and the predominant expression of good-natured, innocent youth.

At the Olmütz review he had been more majestic; here he was more cheerful and energetic. He had flushed a little after galloping those three versts, and, halting his horse, he drew a restful breath and looked round at the equally young and animated faces of his suite. Czartoryski, Novosiltsev, Prince Volkonsky, Stroganov, and the others, all richly dressed, cheerful young men on beautiful, well-groomed, fresh, slightly sweating horses, stopped behind the sovereign, talking and smiling. The Emperor Francis, a rosy, long-faced young man, sat exceedingly straight on a handsome black stallion, looking around him in an anxious and unhurried manner. He beckoned to one of his white adjutants and asked something. "Probably what time they started," thought Prince Andrei, watching his old acquaintance, with a smile he could not repress as he recalled his audience. In the suite of the Emperors were picked, handsome orderlies, Russian and Austrian, from the Guards and army regiments. Among them equerries led beautiful reserve horses for the Tsars, covered with embroidered cloths.

Just as a breath of fresh country air suddenly blows through an open window into a stuffy room, so a breath of youth, energy, and confidence in success blew upon Kutuzov's cheerless staff from this brilliant galloping youth.

— Why do you not begin, Mikhail Ilarionovich? — the Emperor Alexander said hastily to Kutuzov, at the same time glancing courteously at the Emperor Francis.

— I am waiting, your majesty, — answered Kutuzov, bending forward respectfully.

The Emperor inclined his ear, frowning slightly and showing that he had not heard clearly.

— I am waiting, your majesty, — repeated Kutuzov (Prince Andrei noticed that Kutuzov's upper lip twitched unnaturally as he said the word "waiting"). — Not all the columns have assembled yet, your majesty.

The sovereign heard, but this answer evidently did not please him; he shrugged his rather stooping shoulders and glanced at Novosiltsev, who was standing near, as if complaining with that glance about Kutuzov.

— We are not on the Tsaritsyn Meadow, Mikhail Ilarionovich, where a parade is not begun until all the regiments have arrived, — said the sovereign, glancing again into the eyes of the Emperor Francis, as if inviting him, if not to take part, at least to listen to what he was saying; but the Emperor Francis, continuing to look around, did not listen.

— That is just why I do not begin, sire, — said Kutuzov in a resonant voice, as if to preclude the possibility of not being heard, and something twitched once more in his face. — That is just why I do not begin, sire, because we are not on parade and not on the Tsaritsyn Meadow, — he articulated clearly and distinctly.

In the sovereign's suite all the faces, exchanging instantaneous glances, expressed a murmur and reproach. "Old as he is, he ought not, he certainly ought not to speak like that," those faces expressed.

The sovereign looked fixedly and attentively into Kutuzov's eyes, waiting to see whether he would say anything more. But Kutuzov, for his part, respectfully bowing his head, also seemed to wait. The silence lasted for about a minute.

— However, if you order it, your majesty, — said Kutuzov, raising his head and again altering his tone to the former tone of a dull, unreasoning, but obedient general.

He touched his horse and, calling to him Miloradovich, the commander of the column, gave him the order to advance.

The troops moved again, and two battalions of the Novgorod regiment and a battalion of the Apsheron regiment moved forward past the sovereign.

As this Apsheron battalion passed, the ruddy Miloradovich, without an overcoat, in a uniform with orders, and with his hat bearing a huge plume worn askew and brim forward, galloped forward at full speed and, saluting dashingly, reined in his horse before the sovereign.

— With God, general, — said the sovereign to him.

— Ma foi, sire, nous ferons ce que qui sera dans notre possibilité, sire, [Your majesty, we shall do everything that is in our power, your majesty,] — he answered cheerfully, nevertheless bringing a mocking smile to the lips of the gentlemen of the sovereign's suite by his bad French pronunciation.

Miloradovich turned his horse sharply and placed himself a little behind the sovereign. The Apsheron men, excited by the presence of the sovereign, went past the Emperors and their suites with a dashing, brisk step, beating time with their feet.

— Lads! — shouted Miloradovich in a loud, self-confident, and cheerful voice, evidently so excited by the sounds of firing, by the expectation of battle, and by the sight of the gallant Apsheron men, still his comrades from Suvorov's time, passing briskly before the Emperors, that he forgot the presence of the sovereign. — Lads, it's not the first village you've had to take! — he shouted.

— Glad to do our best! — shouted the soldiers.

The sovereign's horse shied at the unexpected shout. This horse, which had carried the sovereign at reviews in Russia, was here on the Austerlitz field carrying its rider, enduring his absent-minded kicks with his left foot, and pricking its ears at the sounds of the shots, just as it had done on the Field of Mars, not understanding the meaning either of those shots being heard, or of the proximity of the Emperor Francis's black stallion, or of all that the man who rode it was saying, thinking, and feeling that day.

The sovereign turned with a smile to one of his entourage, pointing to the gallant Apsheron men, and said something to him.

Volumen I, Tercera Parte, Capítulo XIV

A las ocho, Kutúzov se dirigió a caballo hacia Pratzen, a la cabeza de la cuarta columna de Milorádovich, la que debía ocupar el lugar de las columnas de Przhebyshevsky y Langeron, que ya habían descendido. Saludó a los hombres del regimiento de vanguardia y dio la orden de avanzar, demostrando así que tenía intención de dirigir él mismo aquella columna. Al llegar a la aldea de Pratzen, se detuvo. El príncipe Andréi, entre el enorme número de personas que formaban el séquito del comandante en jefe, estaba detrás de él. El príncipe Andréi se sentía excitado, irritable y al mismo tiempo con esa calma contenida de quien ve acercarse el momento largo tiempo deseado. Estaba firmemente convencido de que aquel era el día de su Tolón o de su puente de Arcole. Cómo iba a suceder, no lo sabía, pero estaba firmemente convencido de que sucedería. Conocía el terreno y la posición de nuestras tropas en la medida en que podían ser conocidos por cualquiera en nuestro ejército. Su propio plan estratégico, que evidentemente ya no había ni que pensar en llevar a cabo, había sido olvidado por él. Ahora, aceptando ya el plan de Weyrother, el príncipe Andréi consideraba las posibles eventualidades y hacía nuevos cálculos, cálculos que podrían requerir su rapidez de pensamiento y su decisión.

A la izquierda, abajo en la niebla, se oía un tiroteo entre tropas invisibles. Allí, le parecía al príncipe Andréi, se concentraría la batalla, allí se encontraría el obstáculo, y «allí me enviarán —pensaba— con una brigada o una división, y allí, con la bandera en la mano, iré hacia delante y destrozaré todo lo que se me ponga por delante».

El príncipe Andréi no podía mirar con indiferencia las banderas de los batallones que pasaban. Al mirar una bandera, siempre pensaba: tal vez sea esa la bandera con la que tendré que ir al frente de las tropas.

Hacia la mañana, la niebla nocturna solo había dejado escarcha en las alturas, convirtiéndose en rocío, pero en las hondonadas la niebla seguía extendiéndose como un mar blanco lechoso. No se veía nada en aquella hondonada de la izquierda a la que habían descendido nuestras tropas y de la que llegaban los sonidos de los disparos. Sobre las alturas había un cielo oscuro y despejado, y a la derecha, el enorme globo del sol. A lo lejos, en la otra orilla del mar de niebla, se divisaban unas colinas boscosas que sobresalían, en las que debía de estar el ejército enemigo, y se vislumbraba algo. A la derecha entraba en la zona de niebla la Guardia, resonando con el pisar de pies y ruedas y brillando de vez en cuando con las bayonetas; a la izquierda, más allá de la aldea, unas masas de caballería semejantes se acercaban y desaparecían en el mar de niebla. Por delante y por detrás se movía la infantería. El comandante en jefe estaba a la salida de la aldea, dejando pasar a las tropas ante él. Kutúzov parecía aquella mañana agotado e irritable. La infantería que pasaba junto a él se detuvo sin que se diera ninguna orden, evidentemente porque algo la había retrasado más adelante.

— ¡Pero díganles de una vez que formen en columnas de batallón y rodeen la aldea! —dijo Kutúzov enojado a un general que se había acercado a caballo—. ¿Cómo no comprende, su excelencia, mi querido señor, que no se puede avanzar en fila india por el desfiladero de la calle de la aldea cuando vamos contra el enemigo?

— Tenía intención de formar detrás de la aldea, su alta excelencia —respondió el general.

Kutúzov soltó una risa amarga.

— Bueno se va a ver usted, desplegando el frente a la vista del enemigo, muy bueno de verdad.

— El enemigo aún está lejos, su alta excelencia. Según la disposición...

— ¡La disposición! —gritó Kutúzov con amargura—. ¿Y quién le ha dicho eso?... Tenga la bondad de hacer lo que se le ordena.

— A sus órdenes.

— Mon cher —susurró Nesvitski al príncipe Andréi—, le vieux est d'une humeur de chien. [Bueno, querido, el viejo está de un humor de perros.]

Un oficial austriaco de uniforme blanco, con plumas verdes en el sombrero, se acercó al galope a Kutúzov y le preguntó en nombre del emperador: ¿había entrado en combate la cuarta columna?

Kutúzov, sin contestarle, volvió la cabeza, y su mirada se posó por casualidad en el príncipe Andréi, que estaba a su lado. Al ver a Bolkonski, Kutúzov suavizó la expresión airada y mordaz de su mirada, como si reconociera que su ayudante no tenía la culpa de lo que se estaba haciendo. Y, sin contestar al ayudante austriaco, se dirigió a Bolkonski:

— Allez voir, mon cher, si la troisième division a dépassé le village. Dites-lui de s'arrêter et d'attendre mes ordres. [Vaya a ver, querido, si la tercera división ha pasado la aldea. Dígale que se detenga y espere mis órdenes.]

Apenas se había alejado el príncipe Andréi, lo detuvo.

— Et demandez-lui, si les tirailleurs sont postés —añadió—. Ce qu'ils font, ce qu'ils font! [Y pregúntele si los tiradores están en sus puestos. — ¡Qué estarán haciendo, qué estarán haciendo!] —murmuró para sí, sin contestar aún al austriaco.

El príncipe Andréi salió al galope a cumplir el encargo.

Adelantando a todos los batallones que iban en cabeza, detuvo a la 3ª División y se cercioró de que, efectivamente, no había línea de tiradores delante de nuestras columnas. El comandante del regimiento que iba en cabeza se sorprendió mucho al recibir la orden del comandante en jefe de desplegar tiradores. El comandante del regimiento estaba allí con la plena seguridad de que todavía había tropas delante de él, y de que el enemigo no podía estar a menos de diez verstas. En efecto, delante no se veía nada más que un terreno desierto que descendía y estaba cubierto por una espesa niebla. Tras dar la orden en nombre del comandante en jefe de subsanar la omisión, el príncipe Andréi regresó al galope. Kutúzov seguía en el mismo sitio y, dejando caer pesadamente su corpulento cuerpo sobre la silla de montar con la pesadez de la edad, bostezaba profundamente con los ojos cerrados. Las tropas ya no se movían, sino que permanecían con las armas descansando en el suelo.

— Bien, bien —dijo al príncipe Andréi, y se dirigió a un general que, reloj en mano, decía que ya era hora de moverse, pues todas las columnas del flanco izquierdo ya habían bajado.

— Todavía tenemos tiempo, su excelencia —murmuró Kutúzov entre bostezos—. ¡Tenemos tiempo! —repitió.

En aquel momento, muy por detrás de Kutúzov, se oyeron los sonidos de los regimientos saludando a alguien, y aquellas voces empezaron a acercarse rápidamente a lo largo de toda la línea extendida de las columnas rusas que avanzaban. Era evidente que aquel a quien saludaban cabalgaba deprisa. Cuando los soldados del regimiento delante del cual estaba Kutúzov empezaron a gritar, él se apartó un poco a un lado y, frunciendo el ceño, miró hacia atrás. Por el camino de Pratzen se acercaba al galope lo que parecía un escuadrón de jinetes multicolores. Dos de ellos galopaban a gran velocidad uno al lado del otro por delante del resto. Uno iba con uniforme negro y penacho blanco, montado en un caballo inglés alazán; el otro, con uniforme blanco, en un caballo negro. Eran los dos emperadores con su séquito. Kutúzov, con la afectación de un viejo soldado en el frente, dio la voz de «¡firmes!» a las tropas y, saludando, se acercó a caballo al soberano. Toda su figura y sus modales cambiaron de repente. Adoptó el aire de un hombre subordinado y falto de raciocinio. Con una afectación de respeto, que evidentemente causó una impresión desagradable en el emperador Alejandro, se acercó a caballo y lo saludó.

La impresión desagradable, apenas como los restos de niebla en un cielo despejado, cruzó por el rostro joven y feliz del emperador y desapareció. Tras su indisposición, aquel día estaba un poco más delgado que en el campo de Olmütz, donde Bolkonski lo había visto por primera vez en el extranjero; pero en sus hermosos ojos grises había la misma encantadora combinación de majestuosidad y dulzura, y en sus finos labios la misma posibilidad de expresiones variadas y la expresión predominante de juventud bondadosa e inocente.

En la revista de Olmütz había estado más majestuoso; aquí estaba más alegre y enérgico. Se había sonrojado un poco después de galopar aquellas tres verstas, y, deteniendo a su caballo, respiró hondo para descansar y miró a su alrededor a los rostros de su séquito, igualmente jóvenes y animados. Czartoryski, Novosíltsev, el príncipe Volkonski, Stróganov y los demás, todos jóvenes ricamente vestidos y alegres, montados en caballos hermosos, bien cuidados, descansados y ligeramente sudados, se detuvieron detrás del soberano, charlando y sonriendo. El emperador Francisco, un joven de rostro alargado y sonrosado, estaba sentado muy erguido sobre un hermoso semental negro, y miraba a su alrededor con aire preocupado y sin prisa. Llamó a uno de sus ayudantes blancos y le preguntó algo. «Seguro que a qué hora han salido», pensó el príncipe Andréi, observando a su viejo conocido con una sonrisa que no pudo reprimir al recordar su audiencia. En el séquito de los emperadores había apuestos ordenanzas elegidos, rusos y austriacos, de la Guardia y de los regimientos del ejército. Entre ellos, los palafreneros llevaban hermosos caballos de reserva para los zares, cubiertos con mantas bordadas.

Al igual que una bocanada de aire fresco del campo entra de pronto por una ventana abierta en una habitación viciada, una bocanada de juventud, energía y confianza en el éxito sopló sobre el triste Estado Mayor de Kutúzov procedente de aquella brillante y veloz juventud.

— ¿Por qué no empieza usted, Mijaíl Ilariónovich? —se dirigió apresuradamente el emperador Alejandro a Kutúzov, mirando al mismo tiempo cortésmente al emperador Francisco.

— Estoy esperando, su majestad —respondió Kutúzov, inclinándose respetuosamente hacia delante.

El emperador acercó la oreja, frunciendo ligeramente el ceño y dando a entender que no había oído bien.

— Estoy esperando, su majestad —repitió Kutúzov (el príncipe Andréi notó que el labio superior de Kutúzov temblaba de forma poco natural al decir la palabra «esperando»)—. Aún no se han reunido todas las columnas, su majestad.

El soberano lo oyó, pero era evidente que la respuesta no le gustó; se encogió de sus hombros un poco encorvados y miró a Novosíltsev, que estaba a su lado, como quejándose con aquella mirada de Kutúzov.

— No estamos en el prado de Tsaritsyn, Mijaíl Ilariónovich, donde no se empieza un desfile hasta que no han llegado todos los regimientos —dijo el soberano, mirando de nuevo a los ojos al emperador Francisco, como invitándole, si no a participar, al menos a escuchar lo que decía; pero el emperador Francisco, que seguía mirando a su alrededor, no escuchaba.

— Precisamente por eso no empiezo, majestad —dijo Kutúzov con voz sonora, como para evitar la posibilidad de que no le oyeran, y algo tembló una vez más en su rostro—. Precisamente por eso no empiezo, majestad, porque no estamos en un desfile y no estamos en el prado de Tsaritsyn —articuló clara y distintamente.

En el séquito del soberano todos los rostros, que se cruzaron miradas instantáneas, expresaron murmullo y reproche. «Por muy viejo que sea, no debería, en absoluto no debería hablar así», expresaban aquellos rostros.

El soberano miró atenta y fijamente a los ojos de Kutúzov, esperando a ver si decía algo más. Pero Kutúzov, por su parte, inclinando respetuosamente la cabeza, también parecía esperar. El silencio duró cerca de un minuto.

— Sin embargo, si usted lo ordena, su majestad —dijo Kutúzov, levantando la cabeza y volviendo a cambiar su tono por el de antes, el de un general obtuso, falto de raciocinio, pero obediente.

Picó espuelas a su caballo y, llamando a Milorádovich, el comandante de la columna, le dio la orden de avanzar.

Las tropas volvieron a ponerse en movimiento, y dos batallones del regimiento de Nóvgorod y un batallón del regimiento de Apsheron avanzaron por delante del soberano.

Al pasar aquel batallón de Apsheron, el rubicundo Milorádovich, sin capote, con su uniforme y sus condecoraciones y con el sombrero de enorme penacho inclinado y con el ala hacia delante, se adelantó al galope y, saludando con brío, refrenó a su caballo ante el soberano.

— Con Dios, general —le dijo el soberano.

— Ma foi, sire, nous ferons ce que qui sera dans notre possibilité, sire, [Su majestad, haremos todo lo que esté en nuestra mano, su majestad,] —respondió alegremente, provocando no obstante una sonrisa burlona en los labios de los señores del séquito del soberano por su mala pronunciación del francés.

Milorádovich hizo dar una vuelta en redondo a su caballo y se colocó un poco detrás del soberano. Los hombres de Apsheron, excitados por la presencia del soberano, pasaron ante los emperadores y sus séquitos con paso gallardo y brioso, marcando el compás con los pies.

— ¡Muchachos! —gritó Milorádovich con voz fuerte, segura de sí misma y alegre, evidentemente tan excitado por los sonidos de los disparos, por la espera de la batalla y por la vista de los gallardos hombres de Apsheron, que aún eran sus camaradas de los tiempos de Suvórov, pasando con brío ante los emperadores, que olvidó la presencia del soberano—. ¡Muchachos, no es la primera aldea que tenéis que tomar! —gritó.

— ¡Encantados de esforzarnos! —gritaron los soldados.

El caballo del soberano se asustó ante aquel grito inesperado. Aquel caballo, que había llevado al soberano en las revistas de Rusia, llevaba ahora a su jinete en el campo de Austerlitz, soportando sus patadas distraídas con el pie izquierdo, y aguzando las orejas a los sonidos de los disparos, igual que lo había hecho en el Campo de Marte, sin comprender el significado ni de aquellos disparos que se oían, ni de la vecindad del semental negro del emperador Francisco, ni de todo lo que decía, pensaba y sentía aquel día el hombre que lo montaba.

El soberano se volvió con una sonrisa a uno de sus allegados, señalando a los gallardos hombres de Apsheron, y le dijo algo.

Том I, Часть третья, Глава XIV

В 8 часов Кутузов выехал верхом к Працу, впереди 4-й Милорадовичевской колонны, той, которая должна была занять места колонн Пржебышевского и Ланжерона, спустившихся уже вниз. Он поздоровался с людьми переднего полка и отдал приказание к движению, показывая тем, что он сам намерен был вести эту колонну. Выехав к деревне Прац, он остановился. Князь Андрей, в числе огромного количества лиц, составлявших свиту главнокомандующего, стоял позади его. Князь Андрей чувствовал себя взволнованным, раздраженным и вместе с тем сдержанно спокойным, каким бывает человек при наступлении давно желанной минуты. Он твердо был уверен, что нынче был день его Тулона или его Аркольского моста. Как это случится, он не знал, но он твердо был уверен, что это будет. Местность и положение наших войск были ему известны, насколько они могли быть известны кому-нибудь из нашей армии. Его собственный стратегический план, который, очевидно, теперь и думать нечего было привести в исполнение, был им забыт. Теперь, уже входя в план Вейротера, князь Андрей обдумывал могущие произойти случайности и делал новые соображения, такие, в которых могли бы потребоваться его быстрота соображения и решительность.

Налево внизу, в тумане, слышалась перестрелка между невидными войсками. Там, казалось князю Андрею, сосредоточится сражение, там встретится препятствие, и "туда-то я буду послан, — думал он, — с бригадой или дивизией, и там-то с знаменем в руке я пойду вперед и сломлю всё, что будет передо мной".

Князь Андрей не мог равнодушно смотреть на знамена проходивших батальонов. Глядя на знамя, ему всё думалось: может быть, это то самое знамя, с которым мне придется итти впереди войск.

Ночной туман к утру оставил на высотах только иней, переходивший в росу, в лощинах же туман расстилался еще молочно-белым морем. Ничего не было видно в той лощине налево, куда спустились наши войска и откуда долетали звуки стрельбы. Над высотами было темное, ясное небо, и направо огромный шар солнца. Впереди, далеко, на том берегу туманного моря, виднелись выступающие лесистые холмы, на которых должна была быть неприятельская армия, и виднелось что-то. Вправо вступала в область тумана гвардия, звучавшая топотом и колесами и изредка блестевшая штыками; налево, за деревней, такие же массы кавалерии подходили и скрывались в море тумана. Спереди и сзади двигалась пехота. Главнокомандующий стоял на выезде деревни, пропуская мимо себя войска. Кутузов в это утро казался изнуренным и раздражительным. Шедшая мимо его пехота остановилась без приказания, очевидно, потому, что впереди что-нибудь задержало ее.

— Да скажите же, наконец, чтобы строились в батальонные колонны и шли в обход деревни, — сердито сказал Кутузов подъехавшему генералу. — Как же вы не поймете, ваше превосходительство, милостивый государь, что растянуться по этому дефилею улицы деревни нельзя, когда мы идем против неприятеля.

— Я предполагал построиться за деревней, ваше высокопревосходительство, — отвечал генерал.

Кутузов желчно засмеялся.

— Хороши вы будете, развертывая фронт в виду неприятеля, очень хороши.

— Неприятель еще далеко, ваше высокопревосходительство. По диспозиции...

— Диспозиция, — желчно вскрикнул Кутузов, — а это вам кто сказал?... Извольте делать, что вам приказывают.

— Слушаю-с.

— Mon cher, — сказал шопотом князю Андрею Несвицкий, — le vieux est d'une humeur de chien. [Ну, любезный, — старик сильно не в духе.]

К Кутузову подскакал австрийский офицер с зеленым плюмажем на шляпе, в белом мундире, и спросил от имени императора: выступила ли в дело четвертая колонна?

Кутузов, не отвечая ему, отвернулся, и взгляд его нечаянно попал на князя Андрея, стоявшего подле него. Увидав Болконского, Кутузов смягчил злое и едкое выражение взгляда, как бы сознавая, что его адъютант не был виноват в том, что делалось. И, не отвечая австрийскому адъютанту, он обратился к Болконскому;

— Allez voir, mon cher, si la troisième division a dépassé le village. Dites-lui de s'arrêter et d'attendre mes ordres. [Ступайте, мой милый, посмотрите, прошла ли третья дивизия через деревню. Велите ей остановиться и ждать моего приказания.]

Только что князь Андрей отъехал, он остановил его.

— Et demandez-lui, si les tirailleurs sont postés, — прибавил он. — Ce qu'ils font, ce qu'ils font! [И спросите, поставлены ли застрельщики. — Чтò делают, чтò делают!] — проговорил он про себя, все не отвечая австрийцу.

Князь Андрей поскакал исполнять поручение.

Обогнав все шедшие впереди батальоны, он остановил 3-ю дивизию и убедился, что, действительно, впереди наших колонн не было стрелковой цепи. Полковой командир бывшего впереди полка был очень удивлен переданным ему от главнокомандующего приказанием рассыпать стрелков. Полковой командир стоял тут в полной уверенности, что впереди его есть еще войска, и что неприятель не может быть ближе 10-ти верст. Действительно, впереди ничего не было видно, кроме пустынной местности, склоняющейся вперед и застланной густым туманом. Приказав от имени главнокомандующего исполнить упущенное, князь Андрей поскакал назад. Кутузов стоял всё на том же месте и, старчески опустившись на седле своим тучным телом, тяжело зевал, закрывши глаза. Войска уже не двигались, а стояли ружья к ноге.

— Хорошо, хорошо, — сказал он князю Андрею и обратился к генералу, который с часами в руках говорил, что пора бы двигаться, так как все колонны с левого фланга уже спустились.

— Еще успеем, ваше превосходительство, — сквозь зевоту проговорил Кутузов. — Успеем! — повторил он.

В это время позади Кутузова послышались вдали звуки здоровающихся полков и голоса эти стали быстро приближаться по всему протяжению растянувшейся линии наступавших русских колонн. Видно было, что тот, с кем здоровались, ехал скоро. Когда закричали солдаты того полка, перед которым стоял Кутузов, он отъехал несколько в сторону и сморщившись оглянулся. По дороге из Працена скакал как бы эскадрон разноцветных всадников. Два из них крупным галопом скакали рядом впереди остальных. Один был в черном мундире с белым султаном на рыжей энглизированной лошади, другой в белом мундире на вороной лошади. Это были два императора со свитой. Кутузов, с аффектацией служаки, находящегося во фронте, скомандовал "смирно" стоявшим войскам и, салютуя, подъехал к императору. Вся его фигура и манера вдруг изменились. Он принял вид подначальственного, нерассуждающего человека. Он с аффектацией почтительности, которая, очевидно, неприятно поразила императора Александра, подъехал и салютовал ему.

Неприятное впечатление, только как остатки тумана на ясном небе, пробежало по молодому и счастливому лицу императора и исчезло. Он был, после нездоровья, несколько худее в этот день, чем на ольмюцком поле, где его в первый раз за границей видел Болконский; но то же обворожительное соединение величавости и кротости было в его прекрасных, серых глазах, и на тонких губах та же возможность разнообразных выражений и преобладающее выражение благодушной, невинной молодости.

На ольмюцком смотру он был величавее, здесь он был веселее и энергичнее. Он несколько разрумянился, прогалопировав эти три версты, и, остановив лошадь, отдохновенно вздохнул и оглянулся на такие же молодые, такие же оживленные, как и его, лица своей свиты. Чарторижский и Новосильцев, и князь Волконский, и Строганов, и другие, все богато одетые, веселые, молодые люди, на прекрасных, выхоленных, свежих, только что слегка вспотевших лошадях, переговариваясь и улыбаясь, остановились позади государя. Император Франц, румяный длиннолицый молодой человек, чрезвычайно прямо сидел на красивом вороном жеребце и озабоченно и неторопливо оглядывался вокруг себя. Он подозвал одного из своих белых адъютантов и спросил что-то. "Верно, в котором часу они выехали", подумал князь Андрей, наблюдая своего старого знакомого, с улыбкой, которой он не мог удержать, вспоминая свою аудиенцию. В свите императоров были отобранные молодцы-ординарцы, русские и австрийские, гвардейских и армейских полков. Между ними велись берейторами в расшитых попонах красивые запасные царские лошади.

Как будто через растворенное окно вдруг пахнуло свежим полевым воздухом в душную комнату, так пахнуло на невеселый Кутузовский штаб молодостью, энергией и уверенностью в успехе от этой прискакавшей блестящей молодежи.

— Что ж вы не начинаете, Михаил Ларионович? — поспешно обратился император Александр к Кутузову, в то же время учтиво взглянув на императора Франца.

— Я поджидаю, ваше величество, — отвечал Кутузов, почтительно наклоняясь вперед.

Император пригнул ухо, слегка нахмурясь и показывая, что он не расслышал.

— Поджидаю, ваше величество, — повторил Кутузов (князь Андрей заметил, что у Кутузова неестественно дрогнула верхняя губа, в то время как он говорил это "поджидаю"). — Не все колонны еще собрались, ваше величество.

Государь расслышал, но ответ этот, видимо, не понравился ему; он пожал сутуловатыми плечами, взглянул на Новосильцова, стоявшего подле, как будто взглядом этим жалуясь на Кутузова.

— Ведь мы не на Царицыном лугу, Михаил Ларионович, где не начинают парада, пока не придут все полки, — сказал государь, снова взглянул в глаза императору Францу, как бы приглашая его, если не принять участие, то прислушаться к тому, что он говорит; но император Франц, продолжая оглядываться, не слушал.

— Потому и не начинаю, государь, — сказал звучным голосом Кутузов, как бы предупреждая возможность не быть расслышанным, и в лице его еще раз что-то дрогнуло. — Потому и не начинаю, государь, что мы не на параде, и не на Царицыном лугу, — выговорил он ясно и отчетливо.

В свите государя на всех лицах, мгновенно переглянувшихся друг с другом, выразился ропот и упрек. "Как он ни стар, он не должен бы, никак не должен бы говорить этак", выразили эти лица.

Государь пристально и внимательно посмотрел в глаза Кутузову, ожидая, не скажет ли он еще чего. Но Кутузов, с своей стороны, почтительно нагнув голову, тоже, казалось, ожидал. Молчание продолжалось около минуты.

— Впрочем, если прикажете, ваше величество, — сказал Кутузов, поднимая голову и снова изменяя тон на прежний тон тупого, нерассуждающего, но повинующегося генерала.

Он тронул лошадь и, подозвав к себе начальника колонны Милорадовича, передал ему приказание к наступлению.

Войско опять зашевелилось, и два батальона Новгородского полка и батальон Апшеронского полка тронулись вперед мимо государя.

В то время как проходил этот Апшеронский батальон, румяный Милорадович, без шинели, в мундире и орденах и со шляпой с огромным султаном, надетою набекрень и с поля, марш-марш выскакал вперед и, молодецки салютуя, осадил лошадь перед государем.

— С Богом, генерал, — сказал ему государь.

— Ma foi, sire, nous ferons ce que qui sera dans notre possibilité, sire, [Ваше величество, мы сделаем все, чтò будет возможно сделать, ваше величество,] — отвечал он весело, тем не менее вызывая насмешливую улыбку у господ свиты государя своим дурным французским выговором.

Милорадович круто повернул свою лошадь и стал несколько позади государя. Апшеронцы, возбуждаемые присутствием государя, молодецким, бойким шагом отбивая ногу, проходили мимо императоров и их свиты.

— Ребята! — крикнул громким, самоуверенным и веселым голосом Милорадович, видимо, до такой степени возбужденный звуками стрельбы, ожиданием сражения и видом молодцов-апшеронцев, еще своих суворовских товарищей, бойко проходивших мимо императоров, что забыл о присутствии государя. — Ребята, вам не первую деревню брать! — крикнул он.

— Рады стараться! — прокричали солдаты.

Лошадь государя шарахнулась от неожиданного крика. Лошадь эта, носившая государя еще на смотрах в России, здесь, на Аустерлицком поле, несла своего седока, выдерживая его рассеянные удары левою ногой, настораживала уши от звуков выстрелов, точно так же, как она делала это на Марсовом поле, не понимая значения ни этих слышавшихся выстрелов, ни соседства вороного жеребца императора Франца, ни всего того, что говорил, думал, чувствовал в этот день тот, кто ехал на ней.

Государь с улыбкой обратился к одному из своих приближенных, указывая на молодцов-апшеронцев, и что-то сказал ему.