Volume I, Part Three, Chapter IX

At dawn on the 16th, Denisov's squadron, in which Nicholas Rostov served, and which was in Prince Bagration's detachment, moved from its night quarters into action, as they said, and after marching about a verst behind the other columns, was halted on the highroad. Rostov saw Cossacks, the 1st and 2nd squadrons of hussars, infantry battalions with artillery pass by him forward, and Generals Bagration and Dolgorukov ride by with their adjutants. All the fear which he, as before, had experienced prior to an action; all the inner struggle by means of which he overcame this fear; all his dreams of how he would distinguish himself like a true hussar in this action — were wasted. Their squadron was left in reserve, and Nicholas Rostov spent this day in a dull and miserable mood. At nine o'clock in the morning he heard firing ahead, shouts of hurrah, saw wounded brought back (there were not many of them), and finally saw a whole detachment of French cavalrymen being led in the midst of a hundred Cossacks. Evidently the action was over, and the action was evidently a small one, but successful. Soldiers and officers returning told of a brilliant victory, of the occupation of the town of Wischau, and of the capture of a whole French squadron. The day was clear and sunny, following a severe night frost, and the cheerful brilliance of the autumn day coincided with the news of victory, which was conveyed not only by the tales of those who had participated in it, but also by the joyful expression on the faces of the soldiers, officers, generals, and adjutants riding back and forth past Rostov. It made Nicholas's heart ache all the more, having suffered all the fear preceding a battle in vain, and having spent this cheerful day in inactivity.

— Rostov, come here, let us drink to drown our grief! — shouted Denisov, sitting down by the side of the road with a flask and some snacks.

The officers gathered in a circle, eating and talking, around Denisov's canteen.

— Here they bring another one! — said one of the officers, pointing to a French captive dragoon, whom two Cossacks were leading on foot.

One of them was leading by the bridle a tall and handsome French horse taken from the captive.

— Sell the horse! — Denisov shouted to the Cossack.

— As you please, your honor...

The officers stood up and surrounded the Cossacks and the French captive. The French dragoon was a young fellow, an Alsatian, who spoke French with a German accent. He was breathless with agitation, his face was red, and, hearing the French language spoken, he rapidly began to speak to the officers, addressing now one, now another. He said that he would not have been taken; that it was not his fault that he had been taken, but the fault of le caporal, who had sent him to fetch some horsecloths, though he had told him the Russians were already there. And to every word he added: mais qu'on ne fasse pas de mal à mon petit cheval [But let no harm be done to my little horse.], and caressed his horse. It was clear that he did not quite understand where he was. He either excused himself for having been taken, or, supposing his own superiors before him, displayed his soldierly smartness and zeal for the service. He brought with him to our rearguard in all its freshness the atmosphere of the French army, which was so alien to us.

The Cossacks sold the horse for two gold pieces, and Rostov, being now the richest of the officers, having received money, bought it.

— Mais qu'on ne fasse pas de mal à mon petit cheval, — the Alsatian said good-naturedly to Rostov, when the horse was handed over to the hussar.

Rostov smiled, reassured the dragoon, and gave him some money.

— Allez! Allez! — said the Cossack, touching the captive by the arm to make him go on.

— The Emperor! The Emperor! — was suddenly heard among the hussars.

Everything ran, hurried, and Rostov saw several horsemen with white plumes in their hats riding up the road from behind. In a minute everyone was in their places and waiting.

Rostov did not remember and did not feel how he ran to his place and mounted his horse. Instantly his regret at not participating in the action vanished, his everyday mood in the circle of familiar faces vanished, instantly every thought of himself disappeared: he was entirely absorbed by a feeling of happiness arising from the proximity of the Emperor. He felt himself rewarded by this proximity alone for the loss of the present day. He was as happy as a lover who has waited for the expected rendezvous. Not daring to look back while in the ranks, and without looking back, he felt his approach with an ecstatic intuition. And he felt this not only from the sound of the hooves of the horses of the approaching cavalcade, but he felt it because, as he approached, everything grew brighter, more joyful, more significant, and more festive around him. This sun moved nearer and nearer to Rostov, spreading around it rays of mild and majestic light, and now he already felt himself caught in these rays, he heard his voice — that gentle, calm, majestic, and at the same time so simple voice. As it should have been according to Rostov's feeling, a dead silence fell, and in this silence the sounds of the Emperor's voice were heard.

— Les hussards de Pavlograd? — he said inquiringly.

— La réserve, sire! — answered someone's voice, so human after that superhuman voice which had said: Les hussards de Pavlograd?

The Emperor came level with Rostov and stopped. Alexander's face was even more beautiful than at the review three days ago. It shone with such gaiety and youth, such innocent youth, that it recalled the boyish playfulness of a fourteen-year-old, and yet it was nevertheless the face of a majestic emperor. Casually glancing at the squadron, the Emperor's eyes met Rostov's eyes and rested on them for no more than two seconds. Whether the Emperor understood what was going on in Rostov's soul (Rostov felt that he understood everything), but he looked for some two seconds with his blue eyes into Rostov's face. (Softly and mildly light poured from them.) Then suddenly he raised his eyebrows, struck the horse with his left foot with a sharp movement, and galloped forward.

The young Emperor could not restrain his desire to be present at the battle and, despite all the representations of his courtiers, at twelve o'clock, having separated himself from the 3rd column with which he was following, galloped to the vanguard. Even before reaching the hussars, several adjutants met him with news of the successful outcome of the action.

The battle, which consisted only in the capture of a French squadron, was presented as a brilliant victory over the French, and therefore the Emperor and the whole army, especially while the gunpowder smoke on the battlefield had not yet dispersed, believed that the French were defeated and retreating against their will. A few minutes after the Emperor had passed, the Pavlograd division was ordered forward. In Wischau itself, a small German town, Rostov once again saw the Emperor. In the town square, where before the Emperor's arrival there had been quite a heavy exchange of fire, lay several dead and wounded men whom there had not been time to pick up. The Emperor, surrounded by a suite of military and non-military men, was on a chestnut English mare (a different one from the review) and, leaning to one side, gracefully holding a gold lorgnette to his eye, was looking through it at a soldier lying face down, without a shako, with a bloodied head. The wounded soldier was so unclean, coarse, and hideous that Rostov was offended by his proximity to the Emperor. Rostov saw how the Emperor's somewhat stooped shoulders shuddered as if a frost had run down them, how his left foot convulsively began to beat the horse's side with its spur, and how the trained horse looked around indifferently and did not move from the spot. An adjutant dismounted, took the soldier under the arms, and began to lay him on a stretcher that had appeared. The soldier groaned.

— Gently, gently, can't you do it more gently? — the Emperor said, apparently suffering more than the dying soldier, and rode away.

Rostov saw tears filling the Emperor's eyes and heard him say in French to Czartoryski as he rode away:

— What a terrible thing war is, what a terrible thing! Quelle terrible chose que la guerre!

The troops of the vanguard bivouacked in front of Wischau, in sight of the enemy's line, which had yielded its ground to us at the slightest exchange of fire throughout the day. The Emperor's thanks were announced to the vanguard, rewards were promised, and the men were given a double portion of vodka. Even more cheerfully than the previous night, the bivouac fires crackled and soldiers' songs rang out. Denisov celebrated his promotion to major that night, and Rostov, having already drunk quite a bit, proposed a toast at the end of the feast to the health of the Emperor, but "not the Sovereign Emperor, as they say at official dinners," he said, "but to the health of the Emperor, a kind, charming, and great man; let us drink to his health and to a certain victory over the French!"

— If we fought before, — he said, — and gave no quarter to the French, like at Schöngrabern, what will happen now that he is at the front? We will all die, die with delight for him. Is that not so, gentlemen? Perhaps I am not saying it right, I have drunk a lot; but that is how I feel, and you too. To the health of Alexander the First! Hurrah!

— Hurrah! — rang out the enthusiastic voices of the officers.

And the old cavalry captain Kirsten shouted enthusiastically and no less sincerely than the twenty-year-old Rostov.

When the officers had drunk and smashed their glasses, Kirsten poured others and, in nothing but his shirt and riding breeches, with a glass in his hand, went up to the soldiers' fires, and in a majestic pose, waving his arm upward, with his long gray mustache and white chest visible from behind his unbuttoned shirt, stood in the light of the fire.

— Lads, to the health of the Sovereign Emperor, to victory over the enemies, hurrah! — he shouted in his dashing, old, hussar baritone.

The hussars crowded together and answered amiably with a loud shout.

Late at night, when everyone had dispersed, Denisov patted his favorite Rostov on the shoulder with his short hand.

— Well, there is no one to fall in love with on a campaign, so he has fallen in love with the Tsar, — he said.

— Denisov, do not joke about this, — shouted Rostov, — it is such an exalted, such a beautiful feeling, such a...

— I believe it, I believe it, my friend, and I share and approve...

— No, you don't understand!

And Rostov got up and went to wander among the fires, dreaming of what happiness it would be to die, not saving his life (he did not even dare dream of that), but simply to die before the Emperor's eyes. He really was in love with both the Tsar and the glory of Russian arms, and the hope of future triumph. And he was not the only one to experience this feeling during those memorable days preceding the battle of Austerlitz: nine-tenths of the men of the Russian army at that time were in love, though less ecstatically, with their Tsar and the glory of Russian arms.

Volumen I, Tercera Parte, Capítulo IX

Al amanecer del día 16, el escuadrón de Denísov, en el que servía Nikolái Rostov y que formaba parte del destacamento del príncipe Bagratión, se movió de su campamento nocturno para entrar en combate, como se decía, y tras marchar cerca de una versta detrás de las demás columnas, se detuvo en el camino real. Rostov vio pasar por delante de él a los cosacos, al 1º y 2º escuadrón de húsares, a los batallones de infantería con la artillería y vio cabalgar a los generales Bagratión y Dolgorúkov con sus ayudantes. Todo el miedo que él, al igual que antes, había experimentado ante la batalla; toda la lucha interior mediante la cual superaba ese miedo; todos sus sueños sobre cómo se distinguiría como húsar en esta acción, resultaron en vano. Su escuadrón quedó en reserva, y Nikolái Rostov pasó aquel día aburrido y melancólico. Hacia las nueve de la mañana oyó fuego de fusilería más adelante, gritos de "¡hurra!", vio traer a los heridos hacia atrás (no eran muchos) y, finalmente, vio cómo en medio de una centena de cosacos llevaban a todo un destacamento de jinetes franceses. Evidentemente, la acción había terminado y había sido, al parecer, una escaramuza pequeña pero exitosa. Los soldados y oficiales que regresaban hablaban de una victoria brillante, de la ocupación de la ciudad de Wischau y de la captura de un escuadrón francés completo. El día era claro y soleado, tras una fuerte helada nocturna, y el alegre resplandor del día otoñal coincidía con las noticias de la victoria, que se transmitían no solo por los relatos de quienes habían participado en ella, sino también por la alegre expresión en los rostros de los soldados, oficiales, generales y ayudantes que pasaban de un lado a otro junto a Rostov. Todo esto hacía que el corazón de Nikolái se encogiera de pena al haber sufrido en vano todo aquel temor previo al combate y haber pasado ese alegre día en la inacción.

— ¡Rostov, ven aquí, ahoguemos nuestras penas! — gritó Denísov, sentándose a la orilla del camino frente a un frasco y un aperitivo.

Los oficiales se reunieron en círculo, comiendo y conversando, alrededor de la cantimplora de Denísov.

— ¡Ahí traen a otro! — dijo uno de los oficiales, señalando a un dragón francés prisionero, a quien dos cosacos llevaban a pie.

Uno de ellos llevaba de las riendas un caballo francés, grande y hermoso, arrebatado al prisionero.

— ¡Vende el caballo! — le gritó Denísov al cosaco.

— Como guste, su señoría...

Los oficiales se pusieron de pie y rodearon a los cosacos y al francés prisionero. El dragón francés era un muchacho joven, alsaciano, que hablaba francés con acento alemán. Jadeaba de agitación, tenía el rostro rojo y, al oír que hablaban francés, empezó a dirigirse rápidamente a los oficiales, hablándoles a unos y a otros. Decía que no lo habrían capturado; que no era culpa suya que lo hubieran tomado prisionero, sino de le caporal, que lo había enviado a buscar unas mantas para los caballos a pesar de que él le había advertido de que los rusos ya estaban allí. Y a cada palabra añadía: mais qu'on ne fasse pas de mal à mon petit cheval [Pero que no le hagan daño a mi caballito.], y acariciaba a su caballo. Se veía claramente que no comprendía del todo dónde se encontraba. Ya se disculpaba por haber sido capturado, ya, imaginando que estaba ante sus superiores, hacía gala de su gallardía militar y celo por el servicio. Trajo consigo a nuestra retaguardia, en toda su frescura, la atmósfera del ejército francés, que nos era tan ajena.

Los cosacos vendieron el caballo por dos monedas de oro y Rostov, que en ese momento era el oficial más rico al haber recibido dinero, lo compró.

— Mais qu'on ne fasse pas de mal à mon petit cheval, — dijo afablemente el alsaciano a Rostov cuando le entregaron el caballo al húsar.

Rostov sonrió, tranquilizó al dragón y le dio algo de dinero.

— ¡Allez! ¡Allez! — dijo el cosaco, tocando al prisionero en el brazo para que siguiera andando.

— ¡El Emperador! ¡El Emperador! — se oyó de pronto entre los húsares.

Todos corrieron y se apresuraron, y Rostov vio que por el camino se acercaban desde atrás varios jinetes con penachos blancos en los sombreros. En un minuto todos ocuparon sus puestos y esperaron.

Rostov no recordaba ni sentía cómo había corrido a su puesto ni cómo había montado en su caballo. Al instante desapareció su pesar por no haber participado en la acción, desapareció su estado de ánimo cotidiano en medio del círculo de caras conocidas, desapareció al instante todo pensamiento sobre sí mismo: estaba enteramente absorto por un sentimiento de felicidad que emanaba de la proximidad del Emperador. Se sentía recompensado por la pérdida de aquel día con solo estar tan cerca. Era tan feliz como un enamorado que ha esperado su anhelada cita. Sin atreverse a mirar hacia atrás estando en formación, y sin hacerlo, percibía su acercamiento por pura intuición extática. Y no lo percibía solo por el sonido de los cascos de los caballos de la cabalgata que se aproximaba, sino porque, a medida que él se acercaba, todo a su alrededor se volvía más luminoso, más alegre, más significativo y festivo. Este sol se acercaba más y más a Rostov, esparciendo en torno suyo rayos de una luz mansa y majestuosa, y ya se sentía atrapado por estos rayos, oía su voz: esa voz dulce, serena, majestuosa y al mismo tiempo tan sencilla. Como debía suceder de acuerdo con los sentimientos de Rostov, se hizo un silencio sepulcral, y en ese silencio se dejaron oír los sonidos de la voz del Emperador.

— Les hussards de Pavlograd? — dijo en tono de pregunta.

— La réserve, sire! — respondió la voz de alguien, una voz tan humana después de aquella voz sobrehumana que había dicho: Les hussards de Pavlograd?

El Emperador llegó a la altura de Rostov y se detuvo. El rostro de Alejandro estaba aún más hermoso que en la revista militar de tres días atrás. Irradiaba tanta alegría y juventud, una juventud tan inocente, que recordaba la vivacidad de un chiquillo de catorce años, y, sin embargo, seguía siendo el rostro de un emperador majestuoso. Al pasar casualmente la vista por el escuadrón, los ojos del Emperador se encontraron con los de Rostov y se detuvieron en ellos no más de dos segundos. Si el Emperador comprendió lo que ocurría en el alma de Rostov (Rostov sentía que lo comprendía todo), lo cierto es que le miró a la cara con sus ojos azules durante unos dos segundos. (Una luz suave y apacible brotaba de ellos.) Luego, de pronto, enarcó las cejas, golpeó el caballo con el pie izquierdo en un movimiento brusco y salió galopando hacia adelante.

El joven Emperador no había podido refrenar su deseo de presenciar la batalla y, a pesar de las recomendaciones de sus cortesanos, a las doce en punto, separándose de la tercera columna a la que acompañaba, salió galopando hacia la vanguardia. Incluso antes de llegar a los húsares, varios ayudantes salieron a su encuentro con la noticia del exitoso resultado del combate.

La batalla, que consistió únicamente en la captura de un escuadrón francés, fue presentada como una brillante victoria sobre los franceses, y por lo tanto el Emperador y todo el ejército, especialmente mientras el humo de la pólvora en el campo de batalla aún no se había disipado, creyeron que los franceses habían sido derrotados y se retiraban en contra de su voluntad. Unos minutos después de que pasara el Emperador, se ordenó avanzar a la división de Pavlograd. En la propia Wischau, una pequeña ciudad alemana, Rostov volvió a ver al Emperador. En la plaza de la ciudad, donde antes de la llegada del Emperador se había producido un tiroteo bastante intenso, yacían varios muertos y heridos que no habían tenido tiempo de recoger. El Emperador, rodeado por su séquito de militares y civiles, montaba una yegua inglesa alazana (distinta a la de la revista) y, ladeándose con un gesto elegante, se llevaba al ojo unos impertinentes de oro a través de los cuales miraba a un soldado tumbado boca abajo, sin chacó y con la cabeza ensangrentada. El soldado herido estaba tan sucio, era tan tosco y repulsivo que a Rostov le ofendió que estuviese tan cerca del Emperador. Rostov vio cómo los hombros, un tanto encorvados, del Emperador se estremecieron como si le hubiera recorrido un escalofrío, cómo su pie izquierdo empezó a golpear convulsivamente el ijar del caballo con la espuela, y cómo el caballo, bien domado, miraba alrededor con indiferencia sin moverse del sitio. Un ayudante desmontó, tomó al soldado por debajo de los brazos y empezó a colocarle sobre una camilla que había aparecido por allí. El soldado gimió.

— Despacio, despacio, ¿no se puede hacer con más cuidado? — dijo el Emperador, que parecía sufrir más que el soldado moribundo, y se alejó al galope.

Rostov vio las lágrimas asomar a los ojos del Emperador y le oyó decir en francés a Czartoryski mientras se alejaba:

— ¡Qué cosa tan terrible es la guerra, qué cosa tan terrible! Quelle terrible chose que la guerre!

Las tropas de vanguardia acamparon frente a Wischau, a la vista de las líneas enemigas, que nos habían cedido el terreno al menor intercambio de disparos durante todo el día. Se anunció el agradecimiento del Emperador a la vanguardia, se prometieron recompensas y se repartió a los hombres una ración doble de vodka. Aún con más alegría que la noche anterior, crujían las hogueras de los vivacs y resonaban las canciones de los soldados. Esa noche Denísov celebraba su ascenso a comandante y Rostov, que ya había bebido bastante, propuso un brindis al final del festín a la salud del Emperador, pero "no al Soberano Emperador, como dicen en las cenas oficiales", dijo, "sino a la salud del Emperador, un hombre bondadoso, encantador y grande; ¡bebamos a su salud y a la victoria segura sobre los franceses!"

— Si ya peleamos antes — dijo —, y no dimos tregua a los franceses, como en Schöngrabern, ¿qué pasará ahora que él está en el frente? Moriremos todos, moriremos con deleite por él. ¿Acaso no es así, caballeros? Tal vez no me exprese bien, he bebido mucho; pero así es como lo siento, y ustedes también. ¡A la salud de Alejandro I! ¡Hurra!

— ¡Hurra! — resonaron las voces entusiastas de los oficiales.

Y el viejo capitán de caballería Kirsten gritó con tanto entusiasmo y sinceridad como el joven Rostov, de veinte años.

Cuando los oficiales terminaron de beber y estrellaron sus vasos, Kirsten sirvió otros y, vestido solo con su camisa y los pantalones de montar, con un vaso en la mano, se acercó a las hogueras de los soldados, y en una postura majestuosa, alzando el brazo, con sus largos bigotes grises y su pecho blanco asomando por la camisa desabrochada, se detuvo a la luz del fuego.

— ¡Muchachos, a la salud del Soberano Emperador, por la victoria sobre nuestros enemigos, hurra! — gritó con su arrogante voz de viejo barítono húsar.

Los húsares se apiñaron y respondieron amistosamente con un fuerte grito.

A altas horas de la noche, cuando todos se habían dispersado, Denísov palmeó con su mano corta el hombro de su favorito, Rostov.

— Vaya, no hay de quién enamorarse en una campaña, así que se ha enamorado del Zar — dijo.

— Denísov, no bromees con eso — gritó Rostov —, es un sentimiento tan elevado, tan hermoso, tan...

— Te creo, te creo, amigo mío, y lo comparto y lo apruebo...

— ¡No, no lo entiendes!

Y Rostov se levantó y se alejó a deambular entre las hogueras, soñando con la felicidad que sería morir, no salvándole la vida (ni siquiera se atrevía a soñar con eso), sino simplemente morir bajo la mirada del Emperador. Estaba verdaderamente enamorado tanto del Zar como de la gloria de las armas rusas y de la esperanza de un triunfo futuro. Y no era el único que experimentaba este sentimiento durante aquellos días memorables que precedieron a la batalla de Austerlitz: nueve décimas partes de los hombres del ejército ruso en aquel tiempo estaban enamorados, aunque de un modo menos extasiado, de su Zar y de la gloria de las armas rusas.

Том I, Часть третья, Глава IX

На заре 16-го числа эскадрон Денисова, в котором служил Николай Ростов, и который был в отряде князя Багратиона, двинулся с ночлега в дело, как говорили, и, пройдя около версты позади других колонн, был остановлен на большой дороге. Ростов видел, как мимо его прошли вперед казаки, 1-й и 2-й эскадрон гусар, пехотные батальоны с артиллерией и проехали генералы Багратион и Долгоруков с адъютантами. Весь страх, который он, как и прежде, испытывал перед делом; вся внутренняя борьба, посредством которой он преодолевал этот страх; все его мечтания о том, как он по-гусарски отличится в этом деле, — пропали даром. Эскадрон их был оставлен в резерве, и Николай Ростов скучно и тоскливо провел этот день. В 9-м часу утра он услыхал пальбу впереди себя, крики ура, видел привозимых назад раненых (их было немного) и, наконец, видел, как в середине сотни казаков провели целый отряд французских кавалеристов. Очевидно, дело было кончено, и дело было, очевидно небольшое, но счастливое. Проходившие назад солдаты и офицеры рассказывали о блестящей победе, о занятии города Вишау и взятии в плен целого французского эскадрона. День был ясный, солнечный, после сильного ночного заморозка, и веселый блеск осеннего дня совпадал с известием о победе, которое передавали не только рассказы участвовавших в нем, но и радостное выражение лиц солдат, офицеров, генералов и адъютантов, ехавших туда и оттуда мимо Ростова. Тем больнее щемило сердце Николая, напрасно перестрадавшего весь страх, предшествующий сражению, и пробывшего этот веселый день в бездействии.

— Ростов, иди сюда, выпьем с горя! — крикнул Денисов, усевшись на краю дороги перед фляжкой и закуской.

Офицеры собрались кружком, закусывая и разговаривая, около погребца Денисова.

— Вот еще одного ведут! — сказал один из офицеров, указывая на французского пленного драгуна, которого вели пешком два казака.

Один из них вел в поводу взятую у пленного рослую и красивую французскую лошадь.

— Продай лошадь! — крикнул Денисов казаку.

— Изволь, ваше благородие...

Офицеры встали и окружили казаков и пленного француза. Французский драгун был молодой малый, альзасец, говоривший по-французски с немецким акцентом. Он задыхался от волнения, лицо его было красно, и, услыхав французский язык, он быстро заговорил с офицерами, обращаясь то к тому, то к другому. Он говорил, что его бы не взяли; что он не виноват в том, что его взяли, а виноват le caporal, который послал его захватить попоны, что он ему говорил, что уже русские там. И ко всякому слову он прибавлял: mais qu'on ne fasse pas de mal à mon petit cheval [Лошадку-то мою пожалейте,] и ласкал свою лошадь. Видно было, что он не понимал хорошенько, где он находится. Он то извинялся, что его взяли, то, предполагая перед собою свое начальство, выказывал свою солдатскую исправность и заботливость о службе. Он донес с собой в наш ариергард во всей свежести атмосферу французского войска, которое так чуждо было для нас.

Казаки отдали лошадь за два червонца, и Ростов, теперь, получив деньги, самый богатый из офицеров, купил ее.

— Mais qu'on ne fasse pas de mal à mon petit cheval, [А пожалейте лошадку!] — добродушно сказал альзасец Ростову, когда лошадь передана была гусару.

Ростов, улыбаясь, успокоил драгуна и дал ему денег.

— Алё, Алё! — сказал казак, трогая за руку пленного, чтоб он шел дальше.

— Государь! Государь! — вдруг послышалось между гусарами.

Всё побежало, заторопилось, и Ростов увидал сзади по дороге несколько подъезжающих всадников с белыми султанами на шляпах. В одну минуту все были на местах и ждали.

Ростов не помнил и не чувствовал, как он добежал до своего места и сел на лошадь. Мгновенно прошло его сожаление о неучастии в деле, его будничное расположение духа в кругу приглядевшихся лиц, мгновенно исчезла всякая мысль о себе: он весь поглощен был чувством счастия, происходящего от близости государя. Он чувствовал себя одною этою близостью вознагражденным за потерю нынешнего дня. Он был счастлив, как любовник, дождавшийся ожидаемого свидания. Не смея оглядываться во фронте и не оглядываясь, он чувствовал восторженным чутьем его приближение. И он чувствовал это не по одному звуку копыт лошадей приближавшейся кавалькады, но он чувствовал это потому, что, по мере приближения, всё светлее, радостнее и значительнее и праздничнее делалось вокруг него. Всё ближе и ближе подвигалось это солнце для Ростова, распространяя вокруг себя лучи кроткого и величественного света, и вот он уже чувствует себя захваченным этими лучами, он слышит его голос — этот ласковый, спокойный, величественный и вместе с тем столь простой голос. Как и должно было быть по чувству Ростова, наступила мертвая тишина, и в этой тишине раздались звуки голоса государя.

— Les huzards de Pavlograd? [Павлоградские гусары?] — вопросительно сказал он.

— La réserve, sire! [Резерв, ваше величество!] — отвечал чей-то голос, столь человеческий после того нечеловеческого голоса, который сказал: Les huzards de Pavlograd?

Государь поровнялся с Ростовым и остановился. Лицо Александра было еще прекраснее, чем на смотру три дня тому назад. Оно сияло такою веселостью и молодостью, такою невинною молодостью, что напоминало ребяческую четырнадцатилетнюю резвость, и вместе с тем это было всё-таки лицо величественного императора. Случайно оглядывая эскадрон, глаза государя встретились с глазами Ростова и не более как на две секунды остановились на них. Понял ли государь, что делалось в душе Ростова (Ростову казалось, что он всё понял), но он посмотрел секунды две своими голубыми глазами в лицо Ростова. (Мягко и кротко лился из них свет.) Потом вдруг он приподнял брови, резким движением ударил левою ногой лошадь и галопом поехал вперед.

Молодой император не мог воздержаться от желания присутствовать при сражении и, несмотря на все представления придворных, в 12 часов, отделившись от 3-й колонны, при которой он следовал, поскакал к авангарду. Еще не доезжая до гусар, несколько адъютантов встретили его с известием о счастливом исходе дела.

Сражение, состоявшее только в том, что захвачен эскадрон французов, было представлено как блестящая победа над французами, и потому государь и вся армия, особенно пока не разошелся еще пороховой дым на поле сражения, верили, что французы побеждены и отступают против своей воли. Несколько минут после того, как проехал государь, дивизион павлоградцев потребовали вперед. В самом Вишау, маленьком немецком городке, Ростов еще раз увидал государя. На площади города, на которой была до приезда государя довольно сильная перестрелка, лежало несколько человек убитых и раненых, которых не успели подобрать. Государь, окруженный свитою военных и невоенных, был на рыжей, уже другой, чем на смотру, энглизированной кобыле и, склонившись на бок, грациозным жестом держа золотой лорнет у глаза, смотрел в него на лежащего ничком, без кивера, с окровавленною головою солдата. Солдат раненый был так нечист, груб и гадок, что Ростова оскорбила близость его к государю. Ростов видел, как содрогнулись, как бы от пробежавшего мороза, сутуловатые плечи государя, как левая нога его судорожно стала бить шпорой бок лошади, и как приученная лошадь равнодушно оглядывалась и не трогалась с места. Слезший с лошади адъютант взял под руки солдата и стал класть на появившиеся носилки. Солдат застонал.

— Тише, тише, разве нельзя тише? — видимо, более страдая, чем умирающий солдат, проговорил государь и отъехал прочь.

Ростов видел слезы, наполнившие глаза государя, и слышал, как он, отъезжая, по-французски сказал Чарторижскому:

— Какая ужасная вещь война, какая ужасная вещь! Quelle Au terrible chose que la guerre!

Войска авангарда расположились впереди Вишау, в виду цепи неприятельской, уступавшей нам место при малейшей перестрелке в продолжение всего дня. Авангарду объявлена была благодарность государя, обещаны награды, и людям роздана двойная порция водки. Еще веселее, чем в прошлую ночь, трещали бивачные костры и раздавались солдатские песни. Денисов в эту ночь праздновал производство свое в майоры, и Ростов, уже довольно выпивший, в конце пирушки предложил тост за здоровье государя, но "не государя-императора, как говорят на официальных обедах, — сказал он, — а за здоровье государя, доброго, обворожительного и великого человека; пьем за его здоровье и за верную победу над французами!"

— Коли мы прежде дрались, — сказал он, — и не давали спуску французам, как под Шенграбеном, что же теперь будет, когда он впереди? Мы все умрем, с наслаждением умрем за него. Так, господа? Может быть, я не так говорю, я много выпил; да я так чувствую, и вы тоже. За здоровье Александра первого! Урра!

— Урра! — зазвучали воодушевленные голоса офицеров.

И старый ротмистр Кирстен кричал воодушевленно и не менее искренно, чем двадцатилетний Ростов.

Когда офицеры выпили и разбили свои стаканы, Кирстен налил другие и, в одной рубашке и рейтузах, с стаканом в руке подошел к солдатским кострам и в величественной позе взмахнув кверху рукой, с своими длинными седыми усами, белою грудью, видневшейся из-за распахнувшейся рубашки, остановился в свете костра.

— Ребята, за здоровье государя-императора, за победу над врагами, урра! — крикнул он своим молодецким, старческим, гусарским баритоном.

Гусары столпились и дружно отвечали громким криком.

Поздно ночью, когда все разошлись, Денисов потрепал своею коротенькою рукой по плечу своего любимца Ростова.

— Вот на походе не в кого влюбиться, так он в царя влюбился, — сказал он.

— Денисов, ты этим не шути, — крикнул Ростов, — это такое высокое, такое прекрасное чувство, такое...

— Верю, верю, дружок, и разделяю и одобряю...

— Нет, не понимаешь!

И Ростов встал и пошел бродить между костров, мечтая о том, какое было бы счастие умереть, не спасая жизнь (об этом он и не смел мечтать), а просто умереть в глазах государя. Он действительно был влюблен и в царя, и в славу русского оружия, и в надежду будущего торжества. И не он один испытывал это чувство в те памятные дни, предшествующие Аустерлицкому сражению: девять десятых людей русской армии в то время были влюблены, хотя и менее восторженно, в своего царя и в славу русского оружия.