Volume I, Part Two, Chapter XVIII

The attack of the Sixth Chasseurs secured the retreat of our right flank. In the center Tushin's forgotten battery, which had managed to set fire to the Schöngrabern village, delayed the French advance. The French were putting out the fire which the wind was spreading, and thus gave us time to retreat. The retirement of the center to the other side of the dip in the ground at the rear was hurried and noisy, but the different companies did not get mixed. But our left — which consisted of the Azov and Podolsk infantry and the Pavlograd hussars — was simultaneously attacked and outflanked by superior French forces under Lannes and was thrown into confusion. Bagration had sent Zherkov to the general commanding that left flank with orders to retreat immediately.

Zherkov, not removing his hand from his cap, turned his horse about and galloped off. But no sooner had he left Bagration than his courage failed him. He was seized by an unmanageable panic and could not go where it was dangerous.

Having reached the troops of the left flank, he did not go to the front where the firing was, but began looking for the general and officers where they could not possibly be, and so did not deliver the order.

The command of the left flank belonged by seniority to the commander of the regiment Kutuzov had reviewed at Braunau and in which Dolokhov was serving as a private. But the command of the extreme left flank had been assigned to the commander of the Pavlograd regiment in which Rostov was serving, and a misunderstanding had arisen. The two commanders were much exasperated with one another, and long after the action had begun on the right flank and the French were already advancing, they were engaged in a discussion with the sole object of offending one another. But the regiments, both cavalry and infantry, were by no means ready for the impending action. From private to general they were not expecting a battle and were engaged in peaceful occupations: feeding their horses in the cavalry, and gathering wood in the infantry.

— He is, however, my senior in rank, — said the German colonel of the hussars, flushing and addressing an adjutant who had ridden up. — So let him do as he pleases. I cannot sacrifice my hussars. Bugler, sound the retreat!

But things were becoming serious. The cannonade and musketry, mingling together, grew louder on the right and in the center, and the French capotes of Lannes' sharpshooters were already passing the milldam and forming up within twice the range of a musket shot. The infantry colonel, with a quivering walk, went up to his horse and mounting it, drawing himself up very straight and tall, rode to the Pavlograd commander. The two commanders met with polite bows and with secret malevolence in their hearts.

— Once again, Colonel, — said the general, — I cannot leave half my men in the wood. I beg of you, I beg of you, — he repeated, — to occupy the position and prepare for an attack.

— I beg of you not to meddle in what is not your business, — replied the irate colonel. — If you were a cavalryman...

— I am not a cavalryman, Colonel, but I am a Russian general, and if you are not aware of the fact...

— I am very well aware of it, your excellency, — suddenly shouted the colonel, touching his horse and turning purple. — Will you be so good as to come to the front and see that this position is no good? I don't wish to destroy my regiment for your satisfaction.

— You forget yourself, Colonel. I am not considering my own satisfaction, and I won't allow it to be said.

Taking the colonel's outburst as a challenge to his courage, the general expanded his chest and rode, frowning, beside him to the front line, as if their differences would be settled there amongst the bullets. They reached the line, several bullets flew over them, and they halted in silence. There was nothing to be seen from the line but what was evident from where they had stood before: that it was impossible for cavalry to act among the bushes and ravines, and that the French were outflanking their left. The general and colonel looked sternly and significantly at one another like two cocks preparing for battle, each vainly trying to detect signs of cowardice in the other. Both passed the examination successfully. As there was nothing to be said, and neither wished to give the other a pretext for saying that he had been the first to leave the line of fire, they would have remained there a long time testing each other's courage, had it not been that just then they heard the rattle of musketry and a muffled shout almost behind them in the wood. The French had attacked the soldiers gathering wood in the copse. It was no longer possible for the hussars to retreat with the infantry. They were cut off from the line of retreat on the left by the French line. Now, however unfavorable the ground, it was necessary to attack in order to cut a way through.

The squadron in which Rostov was serving had scarcely time to mount before it was halted facing the enemy. Again, as at the Enns bridge, there was nothing between the squadron and the enemy, and again that terrible dividing line of uncertainty and fear — resembling the line separating the living from the dead — lay between them. All the men felt this line, and the question whether they would cross it or not, and how they would cross it, agitated them all.

The colonel rode to the front, angrily gave some reply to questions put to him by the officers, and, like a man desperately insisting on having his own way, gave an order. No one said anything definite, but the rumor of an attack spread through the squadron. The command to form up was given and the sabers clattered as they were drawn from their scabbards. Still no one moved. The troops of the left flank, infantry and hussars alike, felt that their commanders did not know what to do, and this irresolution communicated itself to the men.

"If only they would be quick," thought Rostov, feeling that at last the time had come to experience the joy of an attack of which he had so often heard from his fellow hussars.

— With God, lads! — rang out Denisov's voice. — Twhot, march!

The horses in the front rank began to move. Grachik pulled at the reins and started.

To his right Rostov saw the front ranks of his hussars, and still farther ahead he saw a dark line which he could not make out but took to be the enemy. Shots could be heard, but some distance away.

— Increase the pace! — sounded the command, and Rostov felt Grachik's hind quarters drop as he broke into a gallop.

Rostov anticipated his horse's movements and became more and more elated. He had noticed a solitary tree ahead of him. This tree had been in the middle of the line that had seemed so terrible. And now they had crossed that line, and not only was there nothing terrible, but everything was becoming more and more happy and animated. "Oh, how I will slash at him!" thought Rostov, gripping the hilt of his saber.

— Hur-r-a-a-a-ah! — came a roar of voices.

"Let anyone come my way now," thought Rostov, driving his spurs into Grachik and letting him out at a full gallop so that he outstripped the others. Ahead, the enemy was already visible. Suddenly something like a broad broom seemed to sweep right across the squadron. Rostov lifted his saber, ready to strike, but at that instant the trooper Nikitenko, who was galloping ahead, went away from him, and Rostov felt as in a dream that he continued to be carried forward with unnatural speed but yet remained on the same spot. From behind him Bandarchuk, a hussar he knew, rode into him and looked at him angrily. Bandarchuk's horse started aside and he galloped past.

"What's the matter? I am not moving? I have fallen, I am killed!" Rostov asked and answered himself in the same moment. He was alone in the middle of a field. Instead of the moving horses and hussars' backs, he saw nothing before him but the motionless earth and the stubble around him. There was warm blood under him. "No, I am wounded and the horse is killed." Grachik raised himself on his forelegs but fell back, crushing his rider's leg. Blood was flowing from the horse's head. The horse struggled but could not rise. Rostov tried to rise and fell back too: his sabretache had caught in the saddle. Where were our men? Where were the French? He did not know. There was no one near.

Having freed his leg, he rose. "Where, on which side, is now the line that had so sharply divided the two armies?" he asked himself and could not answer. "Can something bad have happened to me? Do such things happen, and what ought one to do in such cases?" he asked himself as he got up; and at this moment he felt that something superfluous was hanging on his benumbed left arm. The wrist felt as if it were not his. He examined his hand carefully, vainly trying to find blood on it. "Ah, here are some people," he thought joyfully, seeing some men running toward him. "They will help me!" In front came a man in a strange shako and a blue coat, swarthy, sunburnt, and with a hooked nose. Then came two more, and many more running behind. One of them said something strange, not in Russian. Among the hindmost of these men wearing similar shakos was a Russian hussar. He was being held by the arms, and his horse was being led behind him.

"It must be one of ours, a prisoner. Yes. Can it be that they will take me too? What are these men?" thought Rostov, scarcely believing his eyes. "Can they be French?" He looked at the approaching Frenchmen, and though but a moment before he had been galloping to get at them and hack them to pieces, their proximity now seemed so awful that he could not believe his eyes. "Who are they? Why are they running? Can they be coming at me? And why? To kill me? Me, whom everyone loves so?" He remembered his mother's love for him, and his family's, and his friends', and the enemy's intention to kill him seemed impossible. "But perhaps they may do it!" For more than ten seconds he stood not moving from the spot or realizing the situation. The foremost Frenchman, the one with the hooked nose, ran up so close that the expression of his face could be seen. And the excited, alien face of that man, his bayonet hanging down, holding his breath, and running so lightly, frightened Rostov. He grasped his pistol, and instead of firing it flung it at the Frenchman and ran with all his might towards the bushes. He did not now run with the feeling of doubt and conflict with which he had trodden the Enns bridge, but with the feeling of a hare fleeing from the hounds. One single unmixed feeling — that of fear for his young, happy life — possessed his whole being. Rapidly leaping the furrows, he fled across the field with the impetuosity he used to show at catchplay, now and then turning his pale, kindly, young face to look back; and a shudder of terror ran down his spine. "No, better not look," he thought, but having reached the bushes he glanced round once more. The French had fallen behind, and just as he looked round the first man changed his run to a walk and, turning round, shouted something loudly to a comrade further back. Rostov stopped. "No, there's some mistake," thought he. "They can't have wanted to kill me." But at the same time, his left arm felt as heavy as if a five-pood weight were tied to it. He could run no further. The Frenchman also stopped, and took aim. Rostov closed his eyes and stooped down. One bullet, then another, flew hissing past him. He gathered his last remaining strength, took his left hand in his right, and ran up to the bushes. Behind the bushes were our Russian sharpshooters.

Volumen I, Segunda Parte, Capítulo XVIII

El ataque del sexto regimiento de cazadores aseguró la retirada de nuestro flanco derecho. En el centro, la acción de la olvidada batería de Tushin, que había logrado incendiar Schöngrabern, detenía el avance de los franceses. Los franceses estaban apagando el fuego, avivado por el viento, y eso nos daba tiempo para retirarnos. La retirada del centro a través de la hondonada se realizó de forma apresurada y ruidosa, pero las tropas no se mezclaron entre sí. Sin embargo, nuestro flanco izquierdo —que estaba formado por los regimientos de infantería de Azov y Podolsk y por los húsares de Pavlogrado— fue atacado y flanqueado simultáneamente por fuerzas superiores francesas bajo el mando de Lannes y se vio envuelto en la confusión. Bagratión había enviado a Zherkov al general del flanco izquierdo con la orden de retirarse inmediatamente.

Zherkov, con la mano en la gorra con desenfado, dio la vuelta al caballo y se alejó al galope. Pero apenas se había alejado de Bagratión, le faltó el valor. Le invadió un pánico insuperable y no pudo ir a donde había peligro.

Habiendo llegado a las tropas del flanco izquierdo, no fue al frente donde había fuego, sino que empezó a buscar al general y a los oficiales donde no podían estar, y por lo tanto no entregó la orden.

El mando del flanco izquierdo correspondía por antigüedad al comandante de aquel mismo regimiento que había pasado revista en Braunau ante Kutúzov y en el que Dolokhov servía como soldado raso. Sin embargo, el mando del extremo del flanco izquierdo se le había asignado al comandante del regimiento de Pavlogrado, donde servía Rostov, por lo que se había producido un malentendido. Ambos comandantes estaban muy irritados el uno con el otro, y mucho después de que la acción hubiera comenzado en el flanco derecho y de que los franceses ya estuvieran avanzando, se encontraban enzarzados en negociaciones cuyo único objetivo era ofenderse mutuamente. Además, los regimientos, tanto de caballería como de infantería, no estaban en absoluto preparados para la acción que se avecinaba. Los hombres de los regimientos, desde el soldado hasta el general, no esperaban una batalla y se dedicaban tranquilamente a tareas pacíficas: dar de comer a los caballos en la caballería, y recoger leña en la infantería.

— De todas formas, él es mayor que yo en rango, — decía el coronel alemán de los húsares, sonrojándose y dirigiéndose al ayudante que se había acercado, — así que que haga lo que quiera. No puedo sacrificar a mis húsares. ¡Trompetista, toque la retirada!

Pero la cosa se estaba poniendo fea. Los disparos de cañón y fusilería, mezclándose, retumbaban a la derecha y en el centro, y los capotes franceses de los tiradores de Lannes ya cruzaban la presa del molino y se formaban a este lado a dos tiros de fusil de distancia. El coronel de infantería, que se estremecía al caminar, se acercó a su caballo y, montándose en él, poniéndose muy erguido y alto, cabalgó hacia el comandante de Pavlogrado. Los comandantes se reunieron con corteses reverencias y con una ira oculta en el corazón.

— Sin embargo, coronel, — dijo el general, — no puedo dejar a la mitad de mis hombres en el bosque. Le ruego, le ruego, — repitió, — que ocupe la posición y se prepare para un ataque.

— Y yo le ruego a usted que no se meta en lo que no le importa, — respondió el coronel, acalorado. — Si usted fuera un hombre de caballería...

— No soy un hombre de caballería, coronel, pero soy un general ruso, y si usted no lo sabe...

— Lo sé muy bien, su excelencia, — gritó de repente el coronel, espoleando su caballo y poniéndose morado. — ¿Sería tan amable de ir a la línea y ver que esta posición no vale nada? No quiero exterminar mi regimiento para su satisfacción.

— Se olvida usted, coronel. No busco mi satisfacción y no permito que se diga eso.

El general, aceptando la invitación del coronel como un desafío a su valentía, hinchó el pecho y, frunciendo el ceño, cabalgó a su lado hacia la línea, como si todas sus diferencias se fueran a resolver allí, en la línea, bajo las balas. Llegaron a la línea, varias balas pasaron volando sobre ellos, y se detuvieron en silencio. Desde la línea no se veía nada que no estuviera ya claro desde donde estaban antes: que era imposible que la caballería operara entre los arbustos y barrancos, y que los franceses estaban flanqueando el ala izquierda. El general y el coronel se miraron severa y significativamente, como dos gallos preparándose para pelear, buscando en vano signos de cobardía en el otro. Ambos pasaron el examen. Como no había nada que decir, y ninguno quería dar al otro la oportunidad de decir que había sido el primero en retirarse bajo el fuego, se habrían quedado allí mucho tiempo, probando mutuamente su valentía, si no fuera porque en ese momento en el bosque, casi a sus espaldas, se escuchó el traqueteo de los fusiles y un grito sordo y confuso. Los franceses habían atacado a los soldados que recogían leña en el bosque. Los húsares ya no podían retirarse junto con la infantería. Habían sido aislados de la ruta de retirada por la izquierda por la línea francesa. Ahora, por muy desfavorable que fuera el terreno, era necesario atacar para abrirse paso.

El escuadrón donde servía Rostov apenas había tenido tiempo de montar cuando se le hizo detener de frente al enemigo. De nuevo, como en el puente del Enns, no había nadie entre el escuadrón y el enemigo, y de nuevo estaba allí, separándolos, la misma terrible línea de incertidumbre y miedo, como la línea que separa a los vivos de los muertos. Todos los hombres sentían esta línea, y la pregunta de si la cruzarían o no, y cómo lo harían, les inquietaba.

El coronel se acercó al frente, respondió enojado a las preguntas de los oficiales y, como un hombre que insiste desesperadamente en lo suyo, dio una orden. Nadie dijo nada definitivo, pero el rumor de un ataque se extendió por el escuadrón. Se dio la orden de formar y luego rechinaron los sables al salir de las vainas. Pero aún nadie se movía. Las tropas del flanco izquierdo, tanto de infantería como de húsares, sentían que los comandantes no sabían qué hacer, y la irresolución de los comandantes se transmitió a las tropas.

"Ojalá se dieran prisa, ojalá", pensaba Rostov, sintiendo que por fin había llegado el momento de experimentar la alegría de un ataque, del que tanto había oído hablar a sus compañeros húsares.

— ¡Con Dios, muchachos! — gritó la voz de Denísov. — ¡Al twote, mawchen!

Los caballos de la primera fila comenzaron a moverse. Grachik tiró de las riendas y arrancó él también.

A su derecha, Rostov vio las primeras filas de sus húsares, y aún más lejos vio una línea oscura, a la que no podía distinguir pero que consideró el enemigo. Se oían disparos, pero a lo lejos.

— ¡Al galope! — se escuchó la orden, y Rostov sintió cómo su Grachik se agazapaba y pasaba al galope.

Adivinaba sus movimientos y cada vez se ponía más y más alegre. Notó un árbol solitario por delante. Este árbol, al principio, estaba delante de ellos, en el medio de esa línea que parecía tan terrible. Pero ya habían cruzado esa línea, y no solo no había nada terrible, sino que todo se volvía más alegre y animado. "¡Oh, cómo le voy a dar un sablazo!", pensaba Rostov, agarrando la empuñadura de su sable con fuerza.

— ¡Hurr-r-a-a-a!! — rugieron las voces.

"Que se ponga a tiro ahora el que sea", pensaba Rostov, clavando las espuelas en Grachik, y adelantándose a los demás, lo lanzó a todo galope. Por delante ya se veía al enemigo. De repente, algo así como una enorme escoba pareció barrer el escuadrón de un lado a otro. Rostov levantó el sable, preparándose para golpear, pero en ese momento el soldado Nikitenko, que galopaba por delante, se apartó de él, y Rostov sintió como en un sueño que continuaba siendo llevado a una velocidad anormal hacia adelante, y al mismo tiempo se quedaba en el mismo lugar. Desde atrás, su conocido húsar Bandarchuk chocó contra él y le miró con enojo. El caballo de Bandarchuk se asustó y él pasó de largo al galope.

"¿Qué es esto? ¿No me estoy moviendo? Me he caído, ¡me han matado!..." Rostov preguntó y se respondió a sí mismo en un instante. Ya estaba solo en medio del campo. En lugar de los caballos en movimiento y las espaldas de los húsares, no veía a su alrededor nada más que la tierra inmóvil y el rastrojo. Había sangre caliente debajo de él. "No, estoy herido, y han matado a mi caballo". Grachik intentó levantarse sobre sus patas delanteras, pero volvió a caer, aplastando la pierna del jinete. De la cabeza del caballo manaba sangre. El caballo se revolvía y no podía levantarse. Rostov intentó levantarse y también cayó: su sabretache se había enganchado en la silla. ¿Dónde estaban los nuestros? ¿Dónde estaban los franceses? No lo sabía. No había nadie alrededor.

Tras liberar la pierna, se levantó. "¿Dónde, de qué lado estaba ahora esa línea que separaba a los dos ejércitos de forma tan nítida?" se preguntó y no pudo responder. "¿Me habrá pasado algo malo? ¿Ocurren casos así, y qué hay que hacer en estos casos?", se preguntó mientras se levantaba; y en ese momento sintió que algo extra le colgaba del brazo izquierdo, que estaba entumecido. La mano le parecía ajena. Se miró la mano, buscando en vano sangre en ella. "¡Ah, aquí hay gente!", pensó alegremente, al ver a varias personas corriendo hacia él. "¡Me ayudarán!". Delante de esos hombres corría uno con un extraño chacó y capote azul, moreno, bronceado por el sol, de nariz aguileña. Venían otros dos y muchos más corriendo detrás. Uno de ellos dijo algo extraño, que no estaba en ruso. Entre los últimos de esos hombres con chacós similares, iba un húsar ruso. Lo llevaban sujeto por los brazos; su caballo iba detrás.

"Seguramente es uno de los nuestros, un prisionero... Sí. ¿No me llevarán también a mí? ¿Qué clase de personas son?", seguía pensando Rostov, sin dar crédito a sus ojos. "¿Acaso son franceses?". Miró a los franceses que se acercaban y, a pesar de que un segundo antes galopaba para atrapar a estos franceses y matarlos, su cercanía le parecía ahora tan terrible que no daba crédito a sus ojos. "¿Quiénes son? ¿Por qué corren? ¿Será que vienen a por mí? ¿Y por qué? ¿Para matarme? ¿A mí, a quien todo el mundo quiere tanto?". Recordó el amor que le tenían su madre, su familia, sus amigos, y la intención de los enemigos de matarle le pareció imposible. "¡O tal vez quieran matarme!". Estuvo más de diez segundos sin moverse del sitio ni comprender su situación. El primer francés, el de la nariz aguileña, se acercó tanto que ya se podía ver la expresión de su rostro. Y el rostro emocionado y extraño de este hombre, que llevaba la bayoneta calada, conteniendo la respiración y corriendo ligeramente, asustó a Rostov. Agarró su pistola y, en lugar de disparar, se la lanzó al francés y corrió hacia los arbustos con todas sus fuerzas. No corría con el sentimiento de duda y conflicto con el que caminaba por el puente de Enns, sino con el sentimiento de una liebre huyendo de los perros. Un único sentimiento, indivisible, de miedo por su joven y feliz vida se apoderó de todo su ser. Saltando rápidamente por los surcos, huía por el campo con la impetuosidad con la que solía jugar a la mancha, volviendo de vez en cuando su rostro joven, amable y pálido, y el terror le corría por la espalda. "No, es mejor no mirar", pensó; pero, llegando a los arbustos, miró de nuevo a su alrededor. Los franceses se habían quedado atrás, e incluso en el momento en que miró, el primero acababa de cambiar su carrera por un paso y, dándose la vuelta, le gritó algo en voz alta a su compañero de atrás. Rostov se detuvo. "Algo no encaja", pensó, "es imposible que quisieran matarme". Pero, mientras tanto, sentía su brazo izquierdo tan pesado como si tuviera un peso de cien libras colgando de él. No podía seguir corriendo. El francés también se detuvo y le apuntó. Rostov entrecerró los ojos y se agachó. Una, y luego otra bala pasaron silbando junto a él. Reunió sus últimas fuerzas, se agarró la mano izquierda con la derecha y corrió hasta los arbustos. En los arbustos estaban los tiradores rusos.

Том I, Часть вторая, Глава XVIII

Атака 6-го егерского обеспечила отступление правого фланга. В центре действие забытой батареи Тушина, успевшего зажечь Шенграбен, останавливало движение французов. Французы тушили пожар, разносимый ветром, и давали время отступать. Отступление центра через овраг совершалось поспешно и шумно; однако войска, отступая, не путались командами. Но левый фланг, который единовременно был атакован и обходим превосходными силами французов под начальством Ланна и который состоял из Азовского и Подольского пехотных и Павлоградского гусарского полков, был расстроен. Багратион послал Жернова к генералу левого фланга с приказанием немедленно отступать.

Жерков бойко, не отнимая руки от фуражки, тронул лошадь и поскакал. Но едва, только он отъехал от Багратиона, как силы изменили ему. На него нашел непреодолимый страх, и он не мог ехать туда, где было опасно.

Подъехав к войскам левого фланга, он поехал не вперед, где была стрельба, а стал отыскивать генерала и начальников там, где их не могло быть, и потому не передал приказания.

Командование левым флангом принадлежало по старшинству полковому командиру того самого полка, который представлялся под Браунау Кутузову и в котором служил солдатом Долохов. Командование же крайнего левого фланга было предназначено командиру Павлоградского полка, где служил Ростов, вследствие чего произошло недоразумение. Оба начальника были сильно раздражены друг против друга, и в то самое время как на правом фланге давно уже шло дело и французы уже начали наступление, оба начальника были заняты переговорами, которые имели целью оскорбить друг друга. Полки же, как кавалерийский, так и пехотный, были весьма мало приготовлены к предстоящему делу. Люди полков, от солдата до генерала, не ждали сражения и спокойно занимались мирными делами: кормлением лошадей в коннице, собиранием дров — в пехоте.

— Есть он, однако, старше моего в чином, — говорил немец, гусарский полковник, краснея и обращаясь к подъехавшему адъютанту, — то оставляяй его делать, как он хочет. Я своих гусар не могу жертвовать. Трубач! Играй отступление!

Но дело становилось к спеху. Канонада и стрельба, сливаясь, гремели справа и в центре, и французские капоты стрелков Ланна проходили уже плотину мельницы и выстраивались на этой стороне в двух ружейных выстрелах. Пехотный полковник вздрагивающею походкой подошел к лошади и, взлезши на нее и сделавшись очень прямым и высоким, поехал к павлоградскому командиру. Полковые командиры съехались с учтивыми поклонами и со скрываемою злобой в сердце.

— Опять-таки, полковник, — говорил генерал, — не могу я, однако, оставить половину людей в лесу. Я вас прошу, я вас прошу, — повторил он, — занять позицию и приготовиться к атаке.

— А вас прошу не мешивайться не свое дело, — отвечал, горячась, полковник. — Коли бы вы был кавалерист...

— Я не кавалерист, полковник, но я русский генерал, и ежели вам это неизвестно...

— Очень известно, ваше превосходительство, — вдруг вскрикнул, трогая лошадь, полковник, и делаясь красно-багровым. — Не угодно ли пожаловать в цепи, и вы будете посмотрейть, что этот позиция никуда негодный. Я не хочу истребляйть своя полка для ваше удовольствий.

— Вы забываетесь, полковник. Я не удовольствие свое соблюдаю и говорить этого не позволю.

Генерал, принимая приглашение полковника на турнир храбрости, выпрямив грудь и нахмурившись, поехал с ним вместе по направлению к цепи, как будто всё их разногласие должно было решиться там, в цепи, под пулями. Они приехали в цепь, несколько пуль пролетело над ними, и они молча остановились. Смотреть в цепи нечего было, так как и с того места, на котором они прежде стояли, ясно было, что по кустам и оврагам кавалерии действовать невозможно, и что французы обходят левое крыло. Генерал и полковник строго и значительно смотрели, как два петуха, готовящиеся к бою, друг на друга, напрасно выжидая признаков трусости. Оба выдержали экзамен. Так как говорить было нечего, и ни тому, ни другому не хотелось подать повод другому сказать, что он первый выехал из-под пуль, они долго простояли бы там, взаимно испытывая храбрость, ежели бы в это время в лесу, почти сзади их, не послышались трескотня ружей и глухой сливающийся крик. Французы напали на солдат, находившихся в лесу с дровами. Гусарам уже нельзя было отступать вместе с пехотой. Они были отрезаны от пути отступления налево французскою цепью. Теперь, как ни неудобна была местность, необходимо было атаковать, чтобы проложить себе дорогу.

Эскадрон, где служил Ростов, только что успевший сесть на лошадей, был остановлен лицом к неприятелю. Опять, как и на Энском мосту, между эскадроном и неприятелем никого не было, и между ними, разделяя их, лежала та же страшная черта неизвестности и страха, как бы черта, отделяющая живых от мертвых. Все люди чувствовали эту черту, и вопрос о том, перейдут ли или нет и как перейдут они эту черту, волновал их.

Ко фронту подъехал полковник, сердито ответил что-то на вопросы офицеров и, как человек, отчаянно настаивающий на своем, отдал какое-то приказание. Никто ничего определенного не говорил, но по эскадрону пронеслась молва об атаке. Раздалась команда построения, потом визгнули сабли, вынутые из ножен. Но всё еще никто не двигался. Войска левого фланга, и пехота и гусары, чувствовали, что начальство само не знает, что делать, и нерешимость начальников сообщалась войскам.

"Поскорее, поскорее бы", думал Ростов, чувствуя, что наконец-то наступило время изведать наслаждение атаки, про которое он так много слышал от товарищей-гусаров.

— С Богом, ребята, — прозвучал голос Денисова, — рысью, марш!

В переднем ряду заколыхались крупы лошадей. Грачик потянул поводья и сам тронулся.

Справа Ростов видел первые ряды своих гусар, а еще дальше впереди виднелась ему темная полоса, которую он не мог рассмотреть, но считал неприятелем. Выстрелы были слышны, но в отдалении.

— Прибавь рыси! — послышалась команда, и Ростов чувствовал, как поддает задом, перебивая в галоп, его Грачик.

Он вперед угадывал его движения, и ему становилось всё веселее и веселее. Он заметил одинокое дерево впереди. Это дерево сначала было впереди, на середине той черты, которая казалась столь страшною. А вот и перешли эту черту, и не только ничего страшного не было, но всё веселее и оживленнее становилось. "Ох, как я рубану его", думал Ростов, сжимая в руке ефес сабли.

— Ур-р-а-а-а!! — загудели голоса.

"Ну, попадись теперь кто бы ни был", думал Ростов, вдавливая шпоры Грачику, и, перегоняя других, выпустил его во весь карьер. Впереди уже виден был неприятель. Вдруг, как широким веником, стегнуло что-то по эскадрону. Ростов поднял саблю, готовясь рубить, но в это время впереди скакавший солдат Никитенко отделился от него, и Ростов почувствовал, как во сне, что продолжает нестись с неестественною быстротой вперед и вместе с тем остается на месте. Сзади знакомый гусар Бандарчук наскакал на него и сердито посмотрел. Лошадь Бандарчука шарахнулась, и он обскакал мимо.

"Что же это? я не подвигаюсь? — Я упал, я убит..." в одно мгновение спросил и ответил Ростов. Он был уже один посреди поля. Вместо двигавшихся лошадей и гусарских спин он видел вокруг себя неподвижную землю и жнивье. Теплая кровь была под ним, "Нет, я ранен, и лошадь убита". Грачик поднялся было на передние ноги, но упал, придавив седоку ногу. Из головы лошади текла кровь. Лошадь билась и не могла встать. Ростов хотел подняться и упал тоже: ташка зацепилась за седло. Где были наши, где были французы — он не знал. Никого не было кругом.

Высвободив ногу, он поднялся. "Где, с какой стороны была теперь та черта, которая так резко отделяла два войска?" — спрашивал он себя и не мог ответить. "Уже не дурное ли что-нибудь случилось со мной? Бывают ли такие случаи, и что надо делать в таких случаях?" — спросил он сам себя вставая; и в это время почувствовал, что что-то лишнее висит на его левой онемевшей руке. Кисть ее была, как чужая. Он оглядывал руку, тщетно отыскивая на ней кровь. "Ну, вот и люди, — подумал он радостно, увидав несколько человек, бежавших к нему. — Они мне помогут!" Впереди этих людей бежал один в странном кивере и в синей шинели, черный, загорелый, с горбатым носом. Еще два и еще много бежало сзади. Один из них проговорил что-то странное, нерусское. Между задними такими же людьми, в таких же киверах, стоял один русский гусар. Его держали за руки; позади его держали его лошадь.

"Верно, наш пленный... Да. Неужели и меня возьмут? Что это за люди?" всё думал Ростов, не веря своим глазам. "Неужели французы?" Он смотрел на приближавшихся французов, и, несмотря на то, что за секунду скакал только затем, чтобы настигнуть этих французов и изрубить их, близость их казалась ему теперь так ужасна, что он не верил своим глазам. "Кто они? Зачем они бегут? Неужели ко мне? Неужели ко мне они бегут? И зачем? Убить меня? Меня, кого так любят все?" — Ему вспомнилась любовь к нему его матери, семьи, друзей, и намерение неприятелей убить его показалось невозможно. "А может, — и убить!" Он более десяти секунд стоял, не двигаясь с места и не понимая своего положения. Передний француз с горбатым носом подбежал так близко, что уже видно было выражение его лица. И разгоряченная, чуждая физиономия этого человека, который со штыком на-перевес, сдерживая дыханье, легко подбегал к нему, испугала Ростова. Он схватил пистолет и, вместо того чтобы стрелять из него, бросил им в француза и побежал к кустам что было силы. Не с тем чувством сомнения и борьбы, с каким он ходил на Энский мост, бежал он, а с чувством зайца, убегающего от собак. Одно нераздельное чувство страха за свою молодую, счастливую жизнь владело всем его существом. Быстро перепрыгивая через межи, с тою стремительностью, с которою он бегал, играя в горелки, он летел по полю, изредка оборачивая свое бледное, доброе, молодое лицо, и холод ужаса пробегал по его спине. "Нет, лучше не смотреть", подумал он, но, подбежав к кустам, оглянулся еще раз. Французы отстали, и даже в ту минуту как он оглянулся, передний только что переменил рысь на шаг и, обернувшись, что-то сильно кричал заднему товарищу. Ростов остановился. "Что-нибудь не так, — подумал он, — не может быть, чтоб они хотели убить меня". А между тем левая рука его была так тяжела, как будто двухпудовая гиря была привешена к ней. Он не мог бежать дальше. Француз остановился тоже и прицелился. Ростов зажмурился и нагнулся. Одна, другая пуля пролетела, жужжа, мимо него. Он собрал последние силы, взял левую руку в правую и побежал до кустов. В кустах были русские стрелки.