Volume I, Part Two, Chapter XVII

Prince Bagration, having reached the highest point of our right flank, began riding downhill to where a rolling fire was heard but nothing could be seen because of the smoke. The nearer they got to the hollow the less they could see, but the more they felt the nearness of the actual battlefield. They began to meet wounded men. One with a bleeding head and no cap was being dragged along by two soldiers who supported him under the arms. He was gurgling and spitting. A bullet had evidently hit him in the mouth or throat. Another whom they met was marching stoutly by himself without his musket, groaning aloud and swinging his arm which had just been hurt, while blood from it was streaming over his greatcoat as from a bottle. His face showed more fright than suffering. He had been wounded a moment before. Crossing the road, they descended a steep incline and saw several men lying on the ground; they also met a crowd of soldiers, some of whom were unwounded. The soldiers were ascending the hill breathing heavily, and despite the general's presence were talking loudly and gesticulating. In front of them rows of gray cloaks were already visible through the smoke, and an officer catching sight of Bagration rushed shouting after the crowd of retreating soldiers, ordering them back. Bagration rode up to the ranks along which shots crackled now here and now there, drowning the sound of voices and the shouts of command. The whole air reeked with smoke. The soldiers' faces were all blackened with powder and animated. Some were ramming in charges, others putting powder on the pan or taking charges from their pouches, while others were firing. But whom they were firing at could not be seen for the powder smoke which the wind did not blow away. Quite often the pleasant sounds of humming and whistling were heard. "What is this?" thought Prince Andrei as he approached the crowd of soldiers. "It can't be an attack, for they are not moving; it can't be a square — they are not drawn up for that."

The commander of the regiment, a thin, feeble-looking old man with a pleasant smile — his eyelids drooping more than half over his old eyes, giving him a mild expression — rode up to Bagration and welcomed him as a host welcomes an honored guest. He reported that his regiment had been attacked by French cavalry and that, though the attack had been repulsed, he had lost more than half his men. He said the attack had been repulsed, employing this military term to describe what had occurred to his regiment, but in reality he did not himself know what had happened during that half hour to the troops entrusted to him, and could not say with certainty whether the attack had been repulsed or his regiment had been broken by it. All he knew was that at the commencement of the action balls and shells began flying all over his regiment and hitting men, and that afterwards someone had shouted "Cavalry!" and our men had begun firing. They were still firing, not at the cavalry which had disappeared, but at French infantry who had come into the hollow and were firing at our men. Prince Bagration bowed his head as a sign that this was exactly what he had desired and expected. Turning to his adjutant, he ordered him to bring down the two battalions of the Sixth Chasseurs whom they had just passed. Prince Andrei was struck by the changed expression on Prince Bagration's face at this moment. It expressed the concentrated and happy resolution you see on the face of a man who on a hot day takes a final run before plunging into the water. The dull, sleepy expression was no longer there, nor the affectation of profound thought. The round, steady, hawk-like eyes looked before him eagerly and rather contemptuously, resting on nothing in particular, though his movements retained their former slowness and measured pace.

The regimental commander turned to Prince Bagration, entreating him to go back as it was too dangerous there. "Please, your excellency, for God's sake!" he kept saying, glancing for support at the officer of the suite, who turned away from him. "There, you see!" and he drew attention to the bullets whistling, singing, and hissing continually around them. He spoke in the tone of entreaty and reproof that a carpenter uses to a gentleman who has picked up an ax: "We are used to it, but you, sir, will blister your hands." He spoke as if those bullets could not kill him, and his half-closed eyes gave his words a still more persuasive effect. The staff officer joined in the regimental commander's entreaties, but Bagration did not reply; he only gave an order to cease firing and reform, so as to give room for the two approaching battalions. While he was speaking, the curtain of smoke that had concealed the hollow, driven by a rising wind, began to move from right to left as if drawn by an invisible hand, and the hill opposite, with the French moving about on it, opened out before them. All eyes fastened involuntarily on this French column advancing against them and winding down over the uneven ground. One could already see the soldiers' shaggy caps, distinguish the officers from the men, and see the standard flapping against its staff.

— They march splendidly, — remarked someone in Bagration's suite.

The head of the column had already descended into the hollow. The clash would take place on this side of the incline...

The remains of our regiment which had been in action rapidly formed up and moved to the right; from behind it, dispersing the stragglers, came two battalions of the Sixth Chasseurs in fine order. Before they had reached Bagration, the heavy, weighty tread of the mass of men marching in step could be heard. On their left flank, nearest to Bagration, marched the company commander, a round-faced, stately man, with a stupid and happy expression — the same man who had run out of the wattle shed. At that moment he was clearly thinking of nothing but how dashingly he would march past his commander.

With the self-satisfaction of a man on parade, he stepped lightly with his muscular legs as if sailing along, stretching himself to his full height without the smallest effort, his ease contrasting with the heavy tread of the soldiers who were keeping step with him. He carried close to his leg a narrow, unsheathed sword (a small, curved weapon, not like a real sword) and looked now at the superior officers and now back at the men without losing step, his whole powerful body turning flexibly. It seemed that all the powers of his soul were directed to passing the commander in the best possible way, and feeling that he was doing it well, he was happy. "Left... left... left..." he seemed to repeat to himself at each step; and in time to this, with stern but varied faces, the wall of soldiers burdened with knapsacks and muskets marched, as if each of these hundreds of soldiers were mentally repeating at each step: "Left... left... left..." A fat major skirted a bush, puffing and falling out of step; a soldier who had fallen behind, his face expressing alarm at his defection, ran at a trot, panting, to catch up with his company. A cannon ball, cleaving the air, flew over the heads of Bagration and his suite, and fell into the column to the measure of "Left... left!" "Close up!" came the jaunty voice of the company commander. The soldiers passed in a curve round something where the shot had fallen, and an old trooper on the flank, a noncommissioned officer, who had stopped beside the dead, caught up his line, and with a spring changed his step, caught the rhythm, and looked angrily round. "Left... left... left..." seemed to sound from out of the menacing silence, and from the monotonous sound of the feet beating the ground simultaneously.

— Well done, lads! — said Prince Bagration.

— Glad to do our best, your ex-cel-len-cy! — came a confused shout from the ranks. A morose soldier marching on the left turned his eyes on Bagration as he shouted, with an expression that seemed to say: "We know that ourselves!" Another, without looking round, and as if fearing to relax, shouted with his mouth wide open and passed on.

The order was given to halt and down knapsacks.

Bagration rode round the ranks that had marched past him and dismounted. He gave the reins to a Cossack, took off and gave away his felt coat, stretched his legs, and set his cap straight. The head of the French column, with its officers leading, appeared from below the hill.

— Forward, with God! — said Bagration, in a resolute, sonorous voice, turning for a moment to the front line, and, swinging his arms a little, he went forward with the awkward gait of a cavalryman over the uneven field. Prince Andrei felt that an invisible power was leading him forward, and experienced great happiness. [Here occurred the attack of which Thiers says: "The Russians behaved valiantly, and, a rare thing in war, two masses of infantry were seen marching resolutely against one another without either giving way before being engaged." And Napoleon at St. Helena said: "Some Russian battalions showed intrepidity."]

The French were already near. Prince Andrei, walking beside Bagration, could clearly distinguish their bandoleers, red epaulets, and even their faces. (He distinctly saw an old French officer who, with gaitered legs turned out, was struggling up the hill, holding onto the bushes.) Prince Bagration gave no further orders and silently continued to walk on in front of the ranks. Suddenly one shot after another rang out among the French, smoke appeared all along their uneven ranks, and musketry fire commenced. Several of our men fell, among them the round-faced officer who had marched so gaily and carefully. But at the moment the first report was heard, Bagration looked round and shouted, "Hurrah!"

"Hurra-a-a-ah!" rang a long-drawn shout from our ranks, and passing Prince Bagration and racing one another, they rushed in an irregular, joyous, and animated crowd down the hill at the disordered French.

Volumen I, Segunda Parte, Capítulo XVII

El príncipe Bagratión, que había llegado al punto más alto de nuestro flanco derecho, empezó a bajar hacia donde se oía el fuego graneado y donde no se veía nada a causa del humo de la pólvora. Cuanto más bajaban hacia la hondonada, menos veían, pero más patente se hacía la cercanía del verdadero campo de batalla. Empezaron a encontrarse con heridos. A uno, que tenía la cabeza ensangrentada y que iba sin gorro, le llevaban dos soldados agarrado por los brazos. Emitía unos ronquidos y escupía. Por lo visto, una bala le había dado en la boca o en la garganta. Otro con el que se cruzaron caminaba a paso ligero él solo, sin el fusil, quejándose en voz alta y sacudiendo el brazo del que le acababan de herir, y del que brotaba sangre como de un frasco sobre el capote. Su rostro parecía más asustado que dolorido. Le habían herido hacía solo un minuto. Tras cruzar el camino, empezaron a bajar por una pendiente muy pronunciada y durante la bajada vieron a unos cuantos hombres que estaban tumbados; se cruzaron con un grupo de soldados, entre los cuales había algunos que no estaban heridos. Los soldados subían por la montaña jadeando y, a pesar de ver al general, hablaban en voz alta y hacían aspavientos. Delante, entre el humo, ya se veían las filas de los capotes grises, y un oficial, al ver a Bagratión, echó a correr gritando tras los soldados que iban en tropel, exigiéndoles que volvieran. Bagratión se acercó a las filas, por las que de vez en cuando sonaban unos chasquidos de disparos que ahogaban las conversaciones y los gritos de mando. Todo el aire estaba impregnado de humo de pólvora. Los rostros de los soldados estaban todos manchados de pólvora y muy animados. Unos atacaban con las baquetas, otros echaban pólvora en las cazoletas y sacaban cartuchos de las cartucheras, otros disparaban. Pero no se veía a quién le estaban disparando, porque el humo de la pólvora no se lo llevaba el viento. Se oían con bastante frecuencia unos agradables zumbidos y silbidos. "¿Qué es esto? — pensó el príncipe Andréi, mientras se acercaba a aquel grupo de soldados. — No puede ser la línea de tiradores, ¡porque están todos apelotonados! No puede ser un ataque, porque no se mueven; no puede ser un cuadro: no están formados de esa manera".

Un viejecito delgado y de aspecto débil, que era el jefe del regimiento, con una sonrisa agradable y con unos párpados que le tapaban más de la mitad de sus ojos de anciano, dándole un aspecto manso, se acercó al príncipe Bagratión y le recibió como un anfitrión recibe a un invitado muy querido. Le informó al príncipe Bagratión de que se había producido un ataque de la caballería francesa contra su regimiento, pero que, a pesar de que el ataque había sido rechazado, el regimiento había perdido a más de la mitad de sus hombres. El jefe del regimiento dijo que el ataque había sido rechazado, aplicándole aquel nombre militar a lo que estaba ocurriendo en su regimiento; pero lo cierto es que él mismo no sabía qué era lo que había ocurrido en aquella media hora en las tropas que se le habían confiado, y no podía decir con certeza si el ataque había sido rechazado o si su regimiento había sido aplastado por el ataque. Al comienzo de los combates, lo único que sabía era que por todo su regimiento habían empezado a volar balas de cañón y granadas que estaban matando a los hombres, que luego alguien había gritado: "¡caballería!", y que los nuestros habían empezado a disparar. Y seguían disparando, pero ya no a la caballería, que había desaparecido, sino a los soldados de a pie franceses que habían aparecido en la hondonada y que estaban disparando contra los nuestros. El príncipe Bagratión inclinó la cabeza, en señal de que todo aquello era exactamente lo que él deseaba y suponía. Dirigiéndose a un ayudante, le ordenó que hiciera bajar de la montaña a dos batallones del 6º regimiento de cazadores por los que acababan de pasar. Al príncipe Andréi le llamó la atención en aquel momento el cambio que se había producido en el rostro del príncipe Bagratión. Su rostro reflejaba esa determinación concentrada y feliz que tienen los hombres cuando se disponen a tirarse al agua en un día de calor y toman carrerilla por última vez. Ya no había aquellos ojos apagados y como de no haber dormido, ni aquel aspecto falsamente pensativo: sus ojos redondos, firmes y de halcón miraban hacia delante con entusiasmo y con un cierto desdén, por lo visto sin detenerse en nada, a pesar de que en sus movimientos seguía habiendo la misma lentitud y la misma parsimonia de antes.

El jefe del regimiento se dirigió al príncipe Bagratión, rogándole que se retirara hacia atrás, puesto que allí era demasiado peligroso. "¡Por Dios, excelencia, se lo suplico!", le decía, mirando en busca de apoyo al oficial del séquito, que le volvía la espalda. "¡Ahí lo tiene, ya lo ve!". Le señalaba las balas que silbaban, cantaban y zumbaban sin cesar a su alrededor. Hablaba con ese mismo tono de ruego y de reproche con el que un carpintero se dirige a un señor que ha cogido un hacha: "Nosotros ya estamos acostumbrados, pero usted se va a hacer callos en esas manitas". Hablaba como si a él no le pudieran matar aquellas balas, y sus ojos medio cerrados le daban a sus palabras un aspecto aún más convincente. El oficial del Estado Mayor se unió a las advertencias del jefe del regimiento; pero el príncipe Bagratión no les contestó nada y se limitó a dar la orden de que dejaran de disparar y de que se formaran de manera que dejaran espacio para los dos batallones que se estaban acercando. Mientras hablaba, como si una mano invisible hubiera tirado de él de derecha a izquierda por el viento que se había levantado, el toldo de humo que ocultaba la hondonada se disipó y apareció ante ellos la montaña de enfrente con los franceses que se movían por ella. Todas las miradas se clavaron involuntariamente en aquella columna francesa, que avanzaba hacia ellos serpenteando por los desniveles del terreno. Ya se veían los gorros peludos de los soldados; ya se podía distinguir a los oficiales de los soldados rasos; se veía cómo ondeaba su bandera en el asta.

— Avanzan muy bien, — dijo alguien del séquito de Bagratión.

La cabeza de la columna ya había bajado a la hondonada. El choque se iba a producir en aquel lado de la bajada...

Los restos de nuestro regimiento que había entrado en combate se fueron retirando rápidamente hacia la derecha, formando filas; por detrás de ellos, apartando a los rezagados, avanzaban en buen orden los dos batallones del 6º regimiento de cazadores. Aún no habían llegado a la altura de Bagratión, y ya se oía el paso firme y pesado, que marcaba el paso de toda la masa de hombres. Por el flanco izquierdo avanzaba el hombre que estaba más cerca de Bagratión, que era el jefe de la compañía, un hombre apuesto, de rostro redondo y con una expresión tonta y feliz en la cara, que era el mismo que había salido corriendo de la barraca. Por lo visto, en aquel momento no pensaba en otra cosa más que en pasar con buen porte por delante de sus superiores.

Avanzaba con agilidad sobre sus musculosas piernas, con la presunción de un soldado en un desfile, como si fuera flotando, estirándose sin el menor esfuerzo y destacando con aquella agilidad sobre el paso pesado de los soldados que seguían su mismo paso. Llevaba desenvainada en la mano, a la altura de la pierna, una espada estrecha y delgada (un espadín curvo que no parecía un arma) y, mirando a sus superiores y volviendo la cabeza hacia atrás, sin perder el paso, giraba todo su cuerpo fuerte y flexible. Daba la impresión de que todas las fuerzas de su alma estaban concentradas en pasar de la mejor manera posible por delante de sus superiores y, como sentía que lo estaba haciendo bien, se le veía feliz. Parecía como si interiormente fuera repitiendo a cada paso: "Izquierdo... izquierdo... izquierdo...", y a ese compás iba avanzando aquella pared de figuras de soldados con diferentes caras de severidad, abrumados por el peso de las mochilas y de los fusiles, como si cada uno de aquellos cientos de soldados fuera repitiendo mentalmente a cada paso: "Izquierdo... izquierdo... izquierdo...". Un comandante gordo, resoplando y perdiendo el paso, iba bordeando un arbusto que había en el camino; un soldado rezagado se acercaba al trote para dar alcance a la compañía, sin aliento y con cara de susto por su falta; una bala de cañón cruzó el aire por encima de la cabeza del príncipe Bagratión y de su séquito y, al compás de "¡izquierdo, izquierdo!", impactó contra la columna. "¡Cerrad filas!", se oyó la voz presumida del jefe de la compañía. Los soldados se desviaban describiendo un arco alrededor del lugar donde había caído la bala de cañón, y un viejo veterano, un suboficial de flanco que se había quedado rezagado junto a los muertos, alcanzó a su fila, dio un saltito para cambiar de pie, cogió el paso y miró hacia atrás con enfado. Parecía como si entre el amenazador silencio y el sonido monótono de los pies que golpeaban el suelo al mismo tiempo se oyera decir: "Izquierdo... izquierdo... izquierdo...".

— ¡Muy bien, muchachos!, — dijo el príncipe Bagratión.

Un murmullo confuso de "¡Para servirle, excelencia!" resonó por las filas. Un soldado de aspecto sombrío, que iba por la izquierda, miró de reojo a Bagratión mientras gritaba con una expresión como si estuviera diciendo: "Ya lo sabemos"; otro, que no miraba a su alrededor y que parecía temer distraerse, gritaba con la boca abierta mientras pasaba de largo.

Se ordenó detenerse y quitarse las mochilas.

Bagratión pasó a caballo junto a las filas que habían desfilado delante de él y se bajó del caballo. Le entregó las riendas a un cosaco, se quitó la capa y se la dio, estiró las piernas y se colocó bien la gorra en la cabeza. La cabeza de la columna francesa, con los oficiales al frente, asomó por debajo de la montaña.

— ¡Con Dios!, — dijo Bagratión con voz firme y sonora, se volvió por un momento hacia el frente y, moviendo un poco los brazos, con el paso torpe de un hombre de caballería, como si le costara esfuerzo, empezó a avanzar por el campo irregular. El príncipe Andréi sentía que una fuerza irresistible le empujaba hacia delante y experimentaba una gran felicidad. [Aquí se produjo aquel ataque del que Thiers dice: "Los rusos se portaron valerosamente y, cosa rara en la guerra, se vio a dos masas de infantería marchar resueltamente la una contra la otra sin que ninguna de las dos cediera antes del choque"; y Napoleón, en la isla de Santa Elena, dijo: "Algunos batallones rusos dieron muestras de intrepidez".]

Los franceses ya se estaban acercando; el príncipe Andréi, que iba al lado de Bagratión, ya distinguía con claridad las bandoleras, las charreteras rojas y hasta las caras de los franceses. (Vio claramente a un viejo oficial francés que, con los pies torcidos metidos en unas polainas y agarrándose a los arbustos, subía por la montaña con dificultad). El príncipe Bagratión no dio ninguna orden nueva y siguió caminando en silencio por delante de las filas. De pronto, sonó un disparo entre los franceses, luego otro, y un tercero... y el humo se extendió por todas las desordenadas filas enemigas y se oyó el crepitar de los disparos. Cayeron unos cuantos de los nuestros, y entre ellos el oficial de cara redonda que avanzaba de forma tan alegre y tan aplicada. Pero en el mismo instante en que sonó el primer disparo, Bagratión miró a su alrededor y gritó: "¡Hurra!".

"¡Hurraaaaa!", resonó un grito prolongado a lo largo de nuestra línea y, adelantando al príncipe Bagratión y adelantándose unos a otros, los nuestros echaron a correr montaña abajo tras los desordenados franceses en un tropel desordenado, pero alegre y animado.

Том I, Часть вторая, Глава XVII

Князь Багратион, выехав на самый высокий пункт нашего правого фланга, стал спускаться книзу, где слышалась перекатная стрельба и ничего не видно было от порохового дыма. Чем ближе они спускались к лощине, тем менее им становилось видно, но тем чувствительнее становилась близость самого настоящего поля сражения. Им стали встречаться раненые. Одного с окровавленною головой, без шапки, тащили двое солдат под руки. Он хрипел и плевал. Пуля попала, видно, в рот или в горло. Другой, встретившийся им, бодро шел один, без ружья, громко охая и махая от свежей боли рукою, из которой кровь лилась, как из стклянки, на его шинель. Лицо его казалось больше испуганным, чем страдающим. Он минуту тому назад был ранен. Переехав дорогу, они стали круто спускаться и на спуске увидали несколько человек, которые лежали; им встретилась толпа солдат, в числе которых были и не раненые. Солдаты шли в гору, тяжело дыша, и, несмотря на вид генерала, громко разговаривали и махали руками. Впереди, в дыму, уже были видны ряды серых шинелей, и офицер, увидав Багратиона, с криком побежал за солдатами, шедшими толпой, требуя, чтоб они воротились. Багратион подъехал к рядам, по которым то там, то здесь быстро щелкали выстрелы, заглушая говор и командные крики. Весь воздух пропитан был пороховым дымом. Лида солдат все были закопчены порохом и оживлены. Иные забивали шомполами, другие подсыпали на полки, доставали заряды из сумок, третьи стреляли. Но в кого они стреляли, этого не было видно от порохового дыма, не уносимого ветром. Довольно часто слышались приятные звуки жужжанья и свистения. "Что это такое? — думал князь Андрей, подъезжая к этой толпе солдат. — Это не может быть цепь, потому что они в куче! Не может быть атака, потому что они не двигаются; не может быть карре: они не так стоят".

Худощавый, слабый на вид старичок, полковой командир, с приятною улыбкой, с веками, которые больше чем наполовину закрывали его старческие глаза, придавая ему кроткий вид, подъехал к князю Багратиону и принял его, как хозяин дорогого гостя. Он доложил князю Багратиону, что против его полка была конная атака французов, но что, хотя атака эта отбита, полк потерял больше половины людей. Полковой командир сказал, что атака была отбита, придумав это военное название тому, что происходило в его полку; но он действительно сам не знал, что происходило в эти полчаса во вверенных ему войсках, и не мог с достоверностью сказать, была ли отбита атака или полк его был разбит атакой. В начале действий он знал только то, что по всему его полку стали летать ядра и гранаты и бить людей, что потом кто-то закричал: "конница", и наши стали стрелять. И стреляли до сих пор уже не в конницу, которая скрылась, а в пеших французов, которые показались в лощине и стреляли по нашим. Князь Багратион наклонил голову в знак того, что всё это было совершенно так, как он желал и предполагал. Обратившись к адъютанту, он приказал ему привести с горы два батальона 6-го егерского, мимо которых они сейчас проехали. Князя Андрея поразила в эту минуту перемена, происшедшая в лице князя Багратиона. Лицо его выражало ту сосредоточенную и счастливую решимость, которая бывает у человека, готового в жаркий день броситься в воду и берущего последний разбег. Не было ни невыспавшихся тусклых глаз, ни притворно-глубокомысленного вида: круглые, твердые, ястребиные глаза восторженно и несколько презрительно смотрели вперед, очевидно, ни на чем не останавливаясь, хотя в его движениях оставалась прежняя медленность и размеренность.

Полковой командир обратился к князю Багратиону, упрашивая его отъехать назад, так как здесь было слишком опасно. "Помилуйте, ваше сиятельство, ради Бога!" говорил он, за подтверждением взглядывая на свитского офицера, который отвертывался от него. "Вот, изволите видеть!" Он давал заметить пули, которые беспрестанно визжали, пели и свистали около них. Он говорил таким тоном просьбы и упрека, с каким плотник говорит взявшемуся за топор барину: "наше дело привычное, а вы ручки намозолите". Он говорил так, как будто его самого не могли убить эти пули, и его полузакрытые глаза придавали его словам еще более убедительное выражение. Штаб-офицер присоединился к увещаниям полкового командира; но князь Багратион не отвечал им и только приказал перестать стрелять и построиться так, чтобы дать место подходившим двум батальонам. В то время как он говорил, будто невидимою рукой потянулся справа налево, от поднявшегося ветра, полог дыма, скрывавший лощину, и противоположная гора с двигающимися по ней французами открылась перед ними. Все глаза были невольно устремлены на эту французскую колонну, подвигавшуюся к ним и извивавшуюся по уступам местности. Уже видны были мохнатые шапки солдат; уже можно было отличить офицеров от рядовых; видно было, как трепалось о древко их знамя.

— Славно идут, — сказал кто-то в свите Багратиона.

Голова колонны спустилась уже в лощину. Столкновение должно было произойти на этой стороне спуска...

Остатки нашего полка, бывшего в деле, поспешно строясь, отходили вправо; из-за них, разгоняя отставших, подходили стройно два батальона 6-го егерского. Они еще не поровнялись с Багратионом, а уже слышен был тяжелый, грузный шаг, отбиваемый в ногу всею массой людей. С левого фланга шел ближе всех к Багратиону ротный командир, круглолицый, статный мужчина с глупым, счастливым выражением лица, тот самый, который выбежал из балагана. Он, видимо, ни о чем не думал в эту минуту, кроме того, что он молодцом пройдет мимо начальства.

С фрунтовым самодовольством он шел легко на мускулистых ногах, точно он плыл, без малейшего усилия вытягиваясь и отличаясь этою легкостью от тяжелого шага солдат, шедших по его шагу. Он нес у ноги вынутую тоненькую, узенькую шпагу (гнутую шпажку, не похожую на оружие) и, оглядываясь то на начальство, то назад, не теряя шагу, гибко поворачивался всем своим сильным станом. Казалось, все силы души его были направлены на то, чтобы наилучшим образом пройти мимо начальства, и, чувствуя, что он исполняет это дело хорошо, он был счастлив. "Левой... левой... левой...", казалось, внутренно приговаривал он через каждый шаг, и по этому такту с разнообразно-строгими лицами двигалась стена солдатских фигур, отягченных ранцами и ружьями, как будто каждый из этих сотен солдат мысленно через шаг приговаривал: "левой... левой... левой...". Толстый майор, пыхтя и разрознивая шаг, обходил куст по дороге; отставший солдат, запыхавшись, с испуганным лицом за свою неисправность, рысью догонял роту; ядро, нажимая воздух, пролетело над головой князя Багратиона и свиты и в такт: "левой — левой!" ударилось в колонну. "Сомкнись!" послышался щеголяющий голос ротного командира. Солдаты дугой обходили что-то в том месте, куда упало ядро, и старый кавалер, фланговый унтер-офицер, отстав около убитых, догнал свой ряд, подпрыгнув, переменил ногу, попал в шаг и сердито оглянулся. "Левой... левой... левой...", казалось, слышалось из-за угрожающего молчания и однообразного звука единовременно ударяющих о землю ног.

— Молодцами, ребята! — сказал князь Багратион.

"Ради... ого-го-го-го-го!..." раздалось по рядам. Угрюмый солдат, шедший слева, крича, оглянулся глазами на Багратиона с таким выражением, как будто говорил: "сами знаем"; другой, не оглядываясь и как будто боясь развлечься, разинув рот, кричал и проходил.

Велено было остановиться и снять ранцы.

Багратион объехал прошедшие мимо его ряды и слез с лошади. Он отдал казаку поводья, снял и отдал бурку, расправил ноги и поправил на голове картуз. Голова французской колонны, с офицерами впереди, показалась из-под горы.

— С Богом! — проговорил Багратион твердым, слышным голосом, на мгновение обернулся к фронту и, слегка размахивая руками, неловким шагом кавалериста, как бы трудясь, пошел вперед по неровному полю. Князь Андрей чувствовал, что какая-то непреодолимая сила влечет его вперед, и испытывал большое счастие. [Тут произошла та атака, про которую Тьер говорит: "Les russes se conduisirent vaillamment, et chose rare à la guerre, on vit deux masses d'infanterie marcher résolument l'une contre l'autre sans qu'aucune des deux céda avant d'être abordée"; a Наполеон на острове Св. Елены, сказал: "Quelques bataillons russes montrèrent de l'intrepidité". [Русские вели себя доблестно, и вещь — редкая на войне, две массы пехоты шли решительно одна против другой, и ни одна из двух не уступила до самого столкновения"]. Слова Наполеона: [Несколько русских батальонов проявили бесстрашие.]]

Уже близко становились французы; уже князь Андрей, шедший рядом с Багратионом, ясно различал перевязи, красные эполеты, даже лица французов. (Он ясно видел одного старого французского офицера, который вывернутыми ногами в штиблетах, придерживаясь за кусты, с трудом шел в гору.) Князь Багратион не давал нового приказания и всё так же молча шел перед рядами. Вдруг между французами треснул один выстрел, другой, третий... и по всем расстроившимся неприятельским рядам разнесся дым и затрещала пальба. Несколько человек наших упало, в том числе и круглолицый офицер, шедший так весело и старательно. Но в то же мгновение как раздался первый выстрел, Багратион оглянулся и закричал: "Ура!"

"Ура-а-а-а!" протяжным криком разнеслось по нашей линии и, обгоняя князя Багратиона и друг друга, нестройною, но веселою и оживленною толпой побежали наши под гору за расстроенными французами.