Volume I, Part Two, Chapter XVI

Prince Andrei on horseback stopped at the battery, looking at the smoke of the gun from which the cannon ball had flown. His eyes ran over the wide expanse. He only saw that the previously motionless masses of the French were swaying, and that there really was a battery to the left. The smoke above it had not yet dispersed. Two Frenchmen on horseback, probably adjutants, were galloping up the hill. A small but distinctly visible enemy column was moving down the hill, probably to strengthen the front line. The smoke of the first shot had not yet dispersed before another puff appeared, followed by a report. The battle had begun. Prince Andrei turned his horse and galloped back to Grunt to find Prince Bagration. He heard the cannonade behind him growing louder and more frequent. Evidently our guns had begun to reply. Below, where the emissaries had passed, musket shots were heard.

Lemarrois had just arrived at a gallop with Bonaparte's stern letter, and Murat, humiliated and anxious to expiate his fault, had at once moved his forces to attack the center and outflank both the Russian wings, hoping before evening and before the arrival of the Emperor to crush the contemptible detachment that stood before him.

"It has begun! Here it is!" thought Prince Andrei, feeling the blood rush to his heart. "But where? How will my Toulon present itself?" he thought.

Passing among the companies that had been eating porridge and drinking vodka a quarter of an hour before, he saw everywhere the same rapid movements of soldiers forming ranks and getting their muskets ready, and on all their faces he recognized the same feeling of animation that was in his own heart. "It has begun! Here it is! Dreadful but joyous!" said the face of each soldier and officer.

Before he had reached the entrenchment that was being dug, he saw, in the evening light of the gloomy autumn day, men on horseback riding toward him. The foremost, wearing a Circassian cloak and a cap with bands of fur, was riding a white horse. It was Prince Bagration. Prince Andrei stopped, waiting for him to come up. Prince Bagration reined in his horse, and recognizing Prince Andrei, nodded to him. He still looked straight ahead while Prince Andrei told him what he had seen.

The expression, "It has begun! Here it is!" was even on Prince Bagration's resolute brown face, with its half-closed, dull, sleepy-looking eyes. Prince Andrei gazed with anxious curiosity at that impassive face and wished he could know what, if anything, this man was thinking and feeling at that moment. "Is there anything at all behind that impassive face?" Prince Andrei asked himself as he looked. Prince Bagration bowed his head in agreement with Prince Andrei's words, and said, "Very good," with an expression as if everything that was happening and that was being reported to him was exactly what he had foreseen. Prince Andrei, out of breath with his rapid ride, spoke quickly. Prince Bagration pronounced his words with his Eastern accent particularly slowly, as if to impress upon him that there was no need to hurry. However, he put his horse to a trot in the direction of Tushin's battery. Prince Andrei followed with the suite. Behind Prince Bagration rode an officer of the suite, the Prince's personal adjutant, Zherkov, an orderly officer, the staff officer on duty, riding a beautiful English horse, and a civil official, the auditor, who had asked to be allowed to be present at the battle out of curiosity. The auditor, a plump man with a full face, looked around with a naive smile of joy, jolting on his horse, presenting a strange appearance in his camlet overcoat on a pack saddle among the hussars, Cossacks, and adjutants.

— He wants to see a battle, — said Zherkov to Bolkonsky, pointing to the auditor, — but he's already got a pain in the pit of his stomach.

— Oh, leave off, — said the auditor, with a beaming, naive, and at the same time cunning smile, as if it flattered him to be the subject of Zherkov's joke, and as if he were intentionally trying to appear stupider than he really was.

— Très drôle, mon monsieur prince, [Very funny, my mister prince,] — said the staff officer on duty. (He remembered that the title prince is pronounced in some special way in French, but could not get it right.)

By this time they were all approaching Tushin's battery, and a cannon ball struck the ground in front of them.

— What was that that fell? — asked the auditor, smiling naively.

— French pancakes, — answered Zherkov.

— So that's what they hit with? — asked the auditor. — How awful!

And he seemed to swell all over with pleasure. He had hardly finished speaking when an unexpectedly terrible whistle was again heard, which suddenly ended with a thud into something liquid, and sh-sh-sh-sh-plop — a Cossack riding a little to the right and behind the auditor fell to earth with his horse. Zherkov and the staff officer bent over their saddles and turned their horses away. The auditor stopped facing the Cossack and looked at him with attentive curiosity. The Cossack was dead, but his horse was still struggling.

Prince Bagration screwed up his eyes, looked round, and, seeing the cause of the confusion, turned away with indifference, as if to say, "Is it worth while noticing trifles!" He reined in his horse, with the ease of a skillful rider, bent over slightly, and disengaged his saber, which had caught in his cloak. It was an old-fashioned saber, unlike those worn now. Prince Andrei remembered the story of Suvorov giving his saber to Bagration in Italy, and the recollection was particularly pleasant to him at that moment. They had reached the battery at which Bolkonsky had stood when he was examining the battlefield.

— Whose company? — asked Prince Bagration of an artillery noncommissioned officer standing by the ammunition wagons.

He asked, "Whose company?" but he really meant, "Are you frightened here?" and the artilleryman understood him.

— Captain Tushin's, your excellency! — shouted the red-haired, freckled artilleryman in a cheerful voice, standing at attention.

— Yes, yes, — muttered Bagration as if considering something, and he rode past the limbers to the farthest cannon.

As he approached, a ringing shot issued from it, deafening him and his suite, and in the smoke that suddenly enveloped the gun they could see the artillerymen who had seized it, straining, rolling it quickly back to its former position. A broad-shouldered, gigantic soldier, number one, with a mop, sprang back to the wheel, his legs wide apart. Number two with a trembling hand placed a charge in the muzzle. The short, round-shouldered Captain Tushin, stumbling over the trail of the gun carriage, dashed forward, not noticing the general and looking out from under his small hand.

— Add two more lines, and it will be just right, — he cried in a piping voice to which he tried to impart a dashing note ill-suited to his figure. — Number two! — he squeaked. — Fire, Medvedev!

Bagration called to him, and Tushin, with a timid and awkward movement, not at all like a military salute, but like a priest blessing someone, put three fingers to his peak and approached the general. Though Tushin's guns had been intended to scour the valley, he was firing incendiary balls at the village of Schöngrabern, visible just opposite, in front of which large masses of French were advancing.

No one had given Tushin orders where and at what to fire, but after consulting his sergeant major, Zakharchenko, for whom he had great respect, he had decided that it would be a good thing to set fire to the village. "Very good!" said Bagration in reply to the officer's report, and began deliberately to examine the whole battlefield unfolding before him, as if considering something. The French had advanced nearest on our right. Below the height on which the Kiev regiment was stationed, in the hollow of the riverbed, the soul-stirring rolling fire of musketry was heard, and much farther to the right, beyond the dragoons, the officer of the suite pointed out to Bagration a French column that was outflanking us. To the left the horizon was bounded by the adjacent wood. Prince Bagration ordered two battalions from the center to be sent to reinforce the right flank. The officer of the suite ventured to remark to the prince that if these battalions went away, the guns would remain without cover. Prince Bagration turned to the officer and with his dull eyes looked at him in silence. It seemed to Prince Andrei that the officer's remark was just and that really no answer could be made to it. But at that moment an adjutant galloped up from the commander of the regiment in the hollow with news that immense masses of the French were coming down upon them, that his regiment was in disorder and was retreating upon the Kiev grenadiers. Prince Bagration bowed his head in token of assent and approval. He rode off at a walk to the right and sent an adjutant to the dragoons with orders to attack the French. But this adjutant returned half an hour later with the news that the commander of the dragoons had already retreated beyond the ravine, because a heavy fire had been opened on him and he was losing men uselessly, and so had hastened to send some sharpshooters into the wood.

— Very good! — said Bagration.

As he was leaving the battery, firing was heard on the left also in the wood, and as it was too far to the left flank for him to have time to go there himself, Prince Bagration sent Zherkov to tell the senior general — the one who had presented his regiment to Kutuzov at Braunau — that he must retreat as rapidly as possible beyond the ravine, as the right flank would probably not be able to withstand the enemy's attack long. About Tushin and the battalion that had been covering him all was forgotten. Prince Andrei listened carefully to Bagration's colloquies with the commanding officers and the orders he gave them and, to his surprise, found that no orders were really given, but that Prince Bagration tried to make it appear that everything done by necessity, by accident, or by the will of subordinate commanders was done, if not by his direct command, at least in accord with his intentions. Prince Andrei noticed, however, that though what happened was due to chance and was independent of the commander's will, owing to the tact Bagration showed, his presence was very valuable. Officers who approached him with disturbed countenances became calm; soldiers and officers greeted him cheerfully, grew more animated in his presence, and evidently wished to display their courage before him.

Volumen I, Segunda Parte, Capítulo XVI

El príncipe Andréi se detuvo a caballo en la batería, mirando el humo del cañón por el que acababa de salir volando la bala. Paseó la mirada por aquella inmensa extensión de terreno. Solo vio que las masas de franceses, que antes estaban inmóviles, se habían puesto en movimiento, y que a la izquierda efectivamente había una batería. El humo todavía no se había disipado sobre ella. Dos franceses a caballo, que debían de ser ayudantes, pasaron al galope por la montaña. Una pequeña columna enemiga, que se distinguía claramente, bajaba de la montaña, seguramente para reforzar la línea. Aún no se había disipado el humo del primer disparo, cuando apareció otro rastro de humo y se produjo un segundo disparo. El combate había comenzado. El príncipe Andréi dio la vuelta a su caballo y se fue al galope hacia Grunt en busca del príncipe Bagratión. A su espalda oía que el cañoneo era cada vez más frecuente y más ruidoso. Por lo visto, los nuestros empezaban a responder. Abajo, en el lugar por donde habían pasado los parlamentarios, se oyeron disparos de fusilería.

Lemarrois acababa de llegar al galope junto a Murat con la terrible carta de Bonaparte y el avergonzado Murat, con la intención de reparar su error, había lanzado inmediatamente a sus tropas contra el centro y para flanquear los dos lados, con la esperanza de poder aplastar a aquel insignificante destacamento que tenía enfrente antes del anochecer y de la llegada del Emperador.

"¡Ha comenzado! ¡Ya está aquí!", pensó el príncipe Andréi, sintiendo que la sangre afluía cada vez con más fuerza a su corazón. "Pero ¿dónde? ¿Cómo se manifestará mi Tolón?", pensó.

Al pasar por entre las mismas compañías que un cuarto de hora antes estaban comiendo kasha y bebiendo vodka, por todas partes vio los mismos movimientos rápidos de los soldados que estaban formándose y cogiendo sus fusiles, y en todos los rostros reconoció aquel mismo sentimiento de animación que latía en su corazón. "¡Ha comenzado! ¡Ya está aquí! ¡Es terrible y alegre!", decía el rostro de todos los soldados y de todos los oficiales.

Antes de llegar a la fortificación que estaban construyendo, vio, a la luz del atardecer de aquel nublado día de otoño, que unos jinetes avanzaban en su dirección. El de delante, con una capa del Cáucaso y una gorra de piel de astracán, montaba un caballo blanco. Era el príncipe Bagratión. El príncipe Andréi se detuvo a esperarle. El príncipe Bagratión detuvo un poco su caballo y, al reconocer al príncipe Andréi, le hizo un gesto con la cabeza. Siguió mirando hacia delante mientras el príncipe Andréi le contaba lo que había visto.

La expresión: "¡ha comenzado! ¡ya está aquí!" también se veía en el recio y moreno rostro del príncipe Bagratión, que tenía los ojos medio cerrados, turbios y como de no haber dormido. El príncipe Andréi miraba con curiosidad y con inquietud aquel rostro inexpresivo, y quería saber si aquel hombre pensaba y sentía algo, y qué era lo que pensaba y sentía en aquellos momentos. "¿Hay algo de verdad detrás de ese rostro inexpresivo?", se preguntaba el príncipe Andréi mientras le miraba. El príncipe Bagratión inclinó la cabeza, en señal de asentimiento a las palabras del príncipe Andréi, y dijo: "Bien", con una expresión como si todo lo que estaba ocurriendo y lo que le estaban comunicando fuera exactamente lo que él ya había previsto. El príncipe Andréi, que estaba sin aliento por haber cabalgado tan deprisa, hablaba muy rápido. El príncipe Bagratión pronunciaba las palabras con su acento oriental y de forma especialmente lenta, como dando a entender que no había ninguna prisa. No obstante, puso su caballo al trote en dirección a la batería de Tushin. El príncipe Andréi y todo el séquito le siguieron a caballo. Detrás del príncipe Bagratión iban: un oficial del séquito, que era el ayudante personal del príncipe, Zherkov, un ordenanza, el oficial de guardia del Estado Mayor en un hermoso caballo inglés y un funcionario civil, el auditor, que, movido por la curiosidad, había pedido permiso para ir a ver el combate. El auditor, que era un hombre gordo y de rostro rechoncho, miraba a su alrededor con una ingenua sonrisa de alegría y, dando sacudidas sobre su caballo, ofrecía un aspecto muy extraño con su capote de camelote y en su silla de montar de la intendencia, en medio de los húsares, los cosacos y los ayudantes.

— Este quiere ver el combate, — le dijo Zherkov a Bolkonski, señalando al auditor, — pero ya le está doliendo la boca del estómago.

— Bueno, ya está bien, — dijo el auditor con una sonrisa radiante, ingenua y al mismo tiempo pícara, como si le halagara ser el blanco de las bromas de Zherkov, y como si estuviera intentando a propósito parecer más tonto de lo que era en realidad.

— Très drôle, mon monsieur prince, [Muy divertido, mi señor príncipe,] — dijo el oficial de guardia del Estado Mayor. (Recordaba que en francés el título de príncipe se decía de una forma especial, pero no daba pie con bola).

Para entonces todos estaban ya acercándose a la batería de Tushin, y una bala de cañón impactó por delante de ellos.

— ¿Qué es eso que ha caído?, — preguntó el auditor, con una sonrisa ingenua.

— Tortas francesas, — dijo Zherkov.

— ¿Entonces es con eso con lo que atacan?, — preguntó el auditor. — ¡Qué horror!

Y parecía como si se estuviera deshaciendo de placer. Apenas había terminado de hablar cuando se oyó de nuevo un terrible silbido inesperado, que de pronto terminó con el golpe seco contra algo líquido, y, plas... un cosaco, que iba un poco más a la derecha y detrás del auditor, se desplomó en el suelo junto con su caballo. Zherkov y el oficial de guardia del Estado Mayor se agacharon sobre sus sillas de montar y apartaron a sus caballos. El auditor se detuvo frente al cosaco y se puso a examinarle con gran curiosidad y atención. El cosaco estaba muerto, pero el caballo aún pataleaba.

El príncipe Bagratión entornó los ojos, miró hacia atrás y, al ver el motivo de aquel revuelo, se dio la vuelta con indiferencia, como si dijera: "¡No merece la pena ocuparse de tonterías!". Detuvo el caballo, con la habilidad de un buen jinete se inclinó un poco y sacó su espada, que se le había enganchado en la capa. Era una espada antigua, no como las que se llevaban ahora. El príncipe Andréi se acordó de la historia de cómo Suvórov le había regalado su espada a Bagratión en Italia, y en aquel momento el recuerdo le resultó especialmente agradable. Llegaron hasta la misma batería en la que había estado Bolkonski cuando estaba observando el campo de batalla.

— ¿De quién es esta compañía?, — le preguntó el príncipe Bagratión al suboficial de artillería que estaba junto a los cajones.

Estaba preguntando: "¿de quién es esta compañía?", pero en el fondo lo que estaba preguntando era: "¿no estaréis asustados?". Y el suboficial de artillería lo entendió.

— Del capitán Tushin, excelencia, — gritó con voz alegre un suboficial de artillería pelirrojo, con la cara llena de pecas, mientras se cuadraba.

— Bien, bien, — dijo Bagratión, pensando en algo, y, pasando junto a los armones, se acercó al último cañón.

Mientras se acercaba, del cañón salió un sonoro disparo, que le ensordeció a él y a su séquito, y, entre el humo que de pronto envolvió al cañón, se vio a los artilleros que agarraron el cañón y que, esforzándose a toda prisa, lo hicieron rodar de nuevo hasta el lugar en el que estaba antes. El enorme y anchísimo soldado número 1 retrocedió de un salto hasta la rueda, con las piernas muy separadas y con el escobillón en la mano. El número 2 le metía el proyectil por la boca al cañón con mano temblorosa. El pequeño y encorvado oficial Tushin tropezó con la cureña, salió corriendo hacia delante, y, asomándose por debajo de su manita, no vio al general.

— Añade otras dos líneas, y estará justo, — gritó con una vocecita aguda, a la que intentaba darle un tono de gallardía que no pegaba en absoluto con su figura. — ¡La número dos!, — chilló. — ¡Fuego, Medvédev!

Bagratión llamó al oficial, y Tushin, con un movimiento tímido y torpe, que no se parecía en nada al saludo de los militares, sino a la bendición de los curas, acercando tres dedos a la visera, se acercó al general. Aunque los cañones de Tushin estaban destinados a bombardear el valle, él estaba disparando bolas de fuego contra el pueblo de Schöngrabern, que se veía enfrente, delante del cual avanzaban grandes masas de franceses.

Nadie le había ordenado a Tushin hacia dónde y con qué tenía que disparar, y él, tras consultarlo con su sargento mayor, Zajárchenko, al que tenía en gran estima, había decidido que sería una buena idea incendiar el pueblo. "¡Bien!", dijo Bagratión a la respuesta del oficial, y se puso a observar todo el campo de batalla que se abría ante él, como si estuviera discurriendo algo. Por el lado derecho era por donde más se habían acercado los franceses. Por debajo de la loma en la que estaba el regimiento de Kiev, en la hondonada del riachuelo, se oía el crepitar de la fusilería, que encogía el corazón y que iba pasando de un lado a otro, y mucho más a la derecha, por detrás de los dragones, el oficial del séquito le enseñó al príncipe una columna de franceses que estaba flanqueando nuestro lado derecho. Por la izquierda, el horizonte estaba limitado por un bosque cercano. El príncipe Bagratión ordenó que dos batallones del centro fueran al flanco derecho para servir de refuerzo. El oficial del séquito se atrevió a advertirle al príncipe de que si aquellos batallones se iban, los cañones se iban a quedar sin cobertura. El príncipe Bagratión se volvió hacia el oficial del séquito y le miró en silencio con sus ojos apagados. Al príncipe Andréi le pareció que la advertencia del oficial del séquito era acertada y que, de hecho, no se le podía contestar nada. Pero en aquel momento llegó al galope un ayudante del jefe del regimiento que estaba en la hondonada con la noticia de que enormes masas de franceses estaban avanzando por abajo, de que el regimiento había roto la formación y se estaba retirando hacia donde estaban los granaderos de Kiev. El príncipe Bagratión inclinó la cabeza, en señal de asentimiento y aprobación. Se fue al paso hacia la derecha y envió a un ayudante a donde estaban los dragones con la orden de que atacaran a los franceses. Pero el ayudante que fue hasta allí regresó al cabo de media hora con la noticia de que el jefe del regimiento de dragones ya se había retirado al otro lado del barranco, puesto que se había dirigido un intenso fuego contra él, de que estaba perdiendo hombres de forma inútil y de que por ese motivo había ordenado a los tiradores que desmontaran y se fueran al bosque.

— ¡Bien!, — dijo Bagratión.

Mientras se estaba alejando de la batería, por la izquierda se oyeron también disparos en el bosque, y como el flanco izquierdo estaba demasiado lejos como para que él pudiera llegar a tiempo, el príncipe Bagratión envió allí a Zherkov a decirle al general más antiguo, a ese mismo que le había presentado el regimiento a Kutúzov en Braunau, que se retirara lo antes posible al otro lado del barranco, porque lo más probable era que el flanco derecho no pudiera contener al enemigo durante mucho tiempo. Pero se había olvidado de Tushin y del batallón que le cubría la retaguardia. El príncipe Andréi escuchaba con atención las conversaciones del príncipe Bagratión con sus jefes y las órdenes que les daba y, para su sorpresa, se dio cuenta de que no se estaba dando ninguna orden, y de que el príncipe Bagratión solo intentaba aparentar que todo lo que se hacía por necesidad, por azar y por la voluntad de los jefes en particular, que todo aquello, aunque no se hiciera por orden suya, se hacía de acuerdo con sus intenciones. Gracias al tacto que mostraba el príncipe Bagratión, el príncipe Andréi se dio cuenta de que, a pesar del carácter accidental de aquellos sucesos y de la independencia de la voluntad del jefe, la presencia del general en jefe había hecho muchísimo. Los jefes, que se acercaban al príncipe Bagratión con el rostro desencajado, se quedaban tranquilos, los soldados y los oficiales le saludaban con alegría, se mostraban más animados en su presencia y, por lo visto, hacían alarde de su valentía delante de él.

Том I, Часть вторая, Глава XVI

Князь Андрей верхом остановился на батарее, глядя на дым орудия, из которого вылетело ядро. Глаза его разбегались по обширному пространству. Он видел только, что прежде-неподвижные массы французов заколыхались, и что налево действительно была батарея. На ней еще не разошелся дымок. Французские два конные, вероятно, адъютанта, проскакали по горе. Под гору, вероятно, для усиления цепи, двигалась явственно-видневшаяся небольшая колонна неприятеля. Еще дым первого выстрела не рассеялся, как показался другой дымок и выстрел. Сражение началось. Князь Андрей повернул лошадь и поскакал назад в Грунт отыскивать князя Багратиона. Сзади себя он слышал, как канонада становилась чаще и громче. Видно, наши начинали отвечать. Внизу, в том месте, где проезжали парламентеры, послышались ружейные выстрелы.

Лемарруа (Lemarrois) с грозным письмом Бонапарта только что прискакал к Мюрату, и пристыженный Мюрат, желая загладить свою ошибку, тотчас же двинул свои войска на центр и в обход обоих флангов, надеясь еще до вечера и до прибытия императора раздавить ничтожный, стоявший перед ним, отряд.

"Началось! Вот оно"! думал князь Андрей, чувствуя, как кровь чаще начинала приливать к его сердцу. "Но где же? Как же выразится мой Тулон"? думал он.

Проезжая между тех же рот, которые ели кашу и пили водку четверть часа тому назад, он везде видел одни и те же быстрые движения строившихся и разбиравших ружья солдат, и на всех лицах узнавал он то чувство оживления, которое было в его сердце. "Началось! Вот оно! Страшно и весело!" говорило лицо каждого солдата и офицера.

Не доехав еще до строившегося укрепления, он увидел в вечернем свете пасмурного осеннего дня подвигавшихся ему навстречу верховых. Передовой, в бурке и картузе со смушками, ехал на белой лошади. Это был князь Багратион. Князь Андрей остановился, ожидая его. Князь Багратион приостановил свою лошадь и, узнав князя Андрея, кивнул ему головой. Он продолжал смотреть вперед в то время, как князь Андрей говорил ему то, что он видел.

Выражение: "началось! вот оно!" было даже и на крепком карем лице князя Багратиона с полузакрытыми, мутными, как будто невыспавшимися глазами. Князь Андрей с беспокойным любопытством вглядывался в это неподвижное лицо, и ему хотелось знать, думает ли и чувствует, и что думает, что чувствует этот человек в эту минуту? "Есть ли вообще что-нибудь там, за этим неподвижным лицом?" спрашивал себя князь Андрей, глядя на него. Князь Багратион наклонил голову, в знак согласия на слова князя Андрея, и сказал: "Хорошо", с таким выражением, как будто всё то, что происходило и что ему сообщали, было именно то, что он уже предвидел. Князь Андрей, запыхавшись от быстроты езды, говорил быстро. Князь Багратион произносил слова с своим восточным акцентом особенно медленно, как бы внушая, что торопиться некуда. Он тронул, однако, рысью свою лошадь по направлению к батарее Тушина. Князь Андрей вместе с свитой поехал за ним. За князем Багратионом ехали: свитский офицер, личный адъютант князя, Жерков, ординарец, дежурный штаб-офицер на англизированной красивой лошади и статский чиновник, аудитор, который из любопытства попросился ехать в сражение. Аудитор, полный мужчина с полным лицом, с наивною улыбкой радости оглядывался вокруг, трясясь на своей лошади, представляя странный вид в своей камлотовой шинели на фурштатском седле среди гусар, казаков и адъютантов.

— Вот хочет сраженье посмотреть, — сказал Жерков Болконскому, указывая на аудитора, — да под ложечкой уж заболело.

— Ну, полно вам, — проговорил аудитор с сияющею, наивною и вместе хитрою улыбкой, как будто ему лестно было, что он составляет предмет шуток Жеркова, и как будто он нарочно старался казаться глупее, чем он был в самом деле.

— Très drôle, mon monsieur prince, [Очень забавно, мой господин князь,] — сказал дежурный штаб-офицер. (Он помнил, что по-французски как-то особенно говорится титул князь, и никак не мог наладить.)

В это время они все уже подъезжали к батарее Тушина, и впереди их ударилось ядро.

— Что ж это упало? — наивно улыбаясь, спросил аудитор.

— Лепешки французские, — сказал Жерков.

— Этим-то бьют, значит? — спросил аудитор. — Страсть-то какая!

И он, казалось, распускался весь от удовольствия. Едва он договорил, как опять раздался неожиданно страшный свист, вдруг прекратившийся ударом во что-то жидкое, и ш-ш-ш-шлеп — казак, ехавший несколько правее и сзади аудитора, с лошадью рухнулся на землю. Жерков и дежурный штаб-офицер пригнулись к седлам и прочь поворотили лошадей. Аудитор остановился против казака, со внимательным любопытством рассматривая его. Казак был мертв, лошадь еще билась.

Князь Багратион, прищурившись, оглянулся и, увидав причину происшедшего замешательства, равнодушно отвернулся, как будто говоря: "стоит ли глупостями заниматься!" Он остановил лошадь, с приемом хорошего ездока, несколько перегнулся и выправил зацепившуюся за бурку шпагу. Шпага была старинная, не такая, какие носились теперь. Князь Андрей вспомнил рассказ о том, как Суворов в Италии подарил свою шпагу Багратиону, и ему в эту минуту особенно приятно было это воспоминание. Они подъехали к той самой батарее, у которой стоял Болконский, когда рассматривал поле сражения.

— Чья рота? — спросил князь Багратион у фейерверкера, стоявшего у ящиков.

Он спрашивал: "чья рота?" а в сущности он спрашивал: "уж не робеете ли вы тут?" И фейерверкер понял это.

— Капитана Тушина, ваше превосходительство, — вытягиваясь, закричал веселым голосом рыжий, с покрытым веснушками лицом, фейерверкер.

— Так, так, — проговорил Багратион, что-то соображая, и мимо передков проехал к крайнему орудию.

В то время как он подъезжал, из орудия этого, оглушая его и свиту, зазвенел выстрел, и в дыму, вдруг окружившем орудие, видны были артиллеристы, подхватившие пушку и, торопливо напрягаясь, накатывавшие ее на прежнее место. Широкоплечий, огромный солдат 1-й нумер с банником, широко расставив ноги, отскочил к колесу. 2-й нумер трясущеюся рукой клал заряд в дуло. Небольшой сутуловатый человек, офицер Тушин, спотыкнушись на хобот, выбежал вперед, не замечая генерала и выглядывая из-под маленькой ручки.

— Еще две линии прибавь, как раз так будет, — закричал он тоненьким голоском, которому он старался придать молодцоватость, не шедшую к его фигуре. — Второе, — пропищал он. — Круши, Медведев!

Багратион окликнул офицера, и Тушин, робким и неловким движением, совсем не так, как салютуют военные, а так, как благословляют священники, приложив три пальца к козырьку, подошел к генералу. Хотя орудия Тушина были назначены для того, чтоб обстреливать лощину, он стрелял брандскугелями по видневшейся впереди деревне Шенграбен, перед которой выдвигались большие массы французов.

Никто не приказывал Тушину, куда и чем стрелять, и он, посоветовавшись с своим фельдфебелем Захарченком, к которому имел большое уважение, решил, что хорошо было бы зажечь деревню. "Хорошо!" сказал Багратион на доклад офицера и стал оглядывать всё открывавшееся пред ним поле сражения, как бы что-то соображая. С правой стороны ближе всего подошли французы. Пониже высоты, на которой стоял Киевский полк, в лощине речки слышалась хватающая за душу перекатная трескотня ружей, и гораздо правее, за драгунами, свитский офицер указывал князю на обходившую наш фланг колонну французов. Налево горизонт ограничивался близким лесом. Князь Багратион приказал двум батальонам из центра итти на подкрепление, направо. Свитский офицер осмелился заметить князю, что по уходе этих батальонов орудия останутся без прикрытия. Князь Багратион обернулся к свитскому офицеру и тусклыми глазами посмотрел на него молча. Князю Андрею казалось, что замечание свитского офицера было справедливо и что действительно сказать было нечего. Но в это время прискакал адъютант от полкового командира, бывшего в лощине, с известием, что огромные массы французов шли низом, что полк расстроен и отступает к киевским гренадерам. Князь Багратион наклонил голову в знак согласия и одобрения. Шагом поехал он направо и послал адъютанта к драгунам с приказанием атаковать французов. Но посланный туда адъютант приехал через полчаса с известием, что драгунский полковой командир уже отступил за овраг, ибо против него был направлен сильный огонь, и он понапрасну терял людей и потому спèшил стрелков в лес.

— Хорошо! — сказал Багратион.

В то время как он отъезжал от батареи, налево тоже послышались выстрелы в лесу, и так как было слишком далеко до левого фланга, чтоб успеть самому приехать вовремя, князь Багратион послал туда Жеркова сказать старшему генералу, тому самому, который представлял полк Кутузову в Браунау, чтоб он отступил сколь можно поспешнее за овраг, потому что правый фланг, вероятно, не в силах будет долго удерживать неприятеля. Про Тушина же и батальон, прикрывавший его, было забыто. Князь Андрей тщательно прислушивался к разговорам князя Багратиона с начальниками и к отдаваемым им приказаниям и к удивлению замечал, что приказаний никаких отдаваемо не было, а что князь Багратион только старался делать вид, что все, что делалось по необходимости, случайности и воле частных начальников, что всё это делалось хоть не по его приказанию, но согласно с его намерениями. Благодаря такту, который выказывал князь Багратион, князь Андрей замечал, что, несмотря на эту случайность событий и независимость их от воли начальника, присутствие его сделало чрезвычайно много. Начальники, с расстроенными лицами подъезжавшие к князю Багратиону, становились спокойны, солдаты и офицеры весело приветствовали его и становились оживленнее в его присутствии и, видимо, щеголяли перед ним своею храбростию.