Volume I, Part Two, Chapter XIII

Kutuzov through his spy received on November 1st news that placed the army he commanded in an almost desperate position. The spy reported that the French, after crossing the bridge at Vienna in immense force, were advancing toward Kutuzov's line of communication with the troops that were arriving from Russia. If Kutuzov decided to remain at Krems, Napoleon's army of one hundred and fifty thousand men would cut him off completely and surround his exhausted army of forty thousand, and he would find himself in the position of Mack at Ulm. If Kutuzov decided to abandon the road communicating with the troops from Russia, he would have to march with no road into unknown parts of the Bohemian mountains, defending himself against superior forces of the enemy and abandoning all hope of a junction with Buxhowden. If Kutuzov decided to retreat along the road from Krems to Olmütz to unite with the troops from Russia, he risked being forestalled on that road by the French who had crossed the Vienna bridge, and encumbered by his baggage and transport, having to accept battle on the march against an enemy three times as strong, who would hem him in from two sides.

Kutuzov chose this last course.

The French, the spy reported, having crossed the Vienna bridge, were advancing by forced marches toward Znaim, which lay a hundred versts off on the line of Kutuzov's retreat. If he reached Znaim before the French, there was great hope of saving the army; to let the French forestall him at Znaim meant certain exposure of his whole army to a disgrace such as that of Ulm, or to utter destruction. But to forestall the French with his whole army was impossible. The road for the French from Vienna to Znaim was shorter and better than the road for the Russians from Krems to Znaim.

The night he received the news, Kutuzov sent Bagration's vanguard, four thousand strong, to the right across the hills from the Krems-Znaim to the Vienna-Znaim road. Bagration was to make this march without resting, and to halt facing Vienna with Znaim to his rear, and if he succeeded in forestalling the French he was to delay them as long as possible. Kutuzov himself with all his transport took the road to Znaim.

Marching with hungry, shoeless soldiers, with no road, across the mountains, on a stormy night, forty-five versts, and losing a third of his men as stragglers by the way, Bagration came out on the Vienna-Znaim road at Hollabrunn a few hours before the French who were approaching Hollabrunn from Vienna. Kutuzov still had to march a whole day and night with his transport wagons to reach Znaim, and therefore, to save the army, Bagration had to hold back the whole enemy army meeting him at Hollabrunn for a whole day and night with his four thousand hungry, exhausted soldiers, which was evidently impossible. But a strange fate made the impossible possible. The success of the trick that had placed the Vienna bridge in the hands of the French without a fight led Murat to try to deceive Kutuzov in a similar way. Murat, on meeting Bagration's weak detachment on the Znaim road, thought it was Kutuzov's whole army. To be able to crush it absolutely he awaited the arrival of the rest of the troops who were on their way from Vienna, and with this object offered a three days' armistice on condition that neither army should change its position or move from where it was. Murat asserted that negotiations for peace were already proceeding, and that he therefore offered this armistice to avoid useless bloodshed. Count Nostitz, the Austrian general occupying the advanced posts, believed Murat's emissary and retired, leaving Bagration's detachment exposed. Another emissary rode to the Russian line to announce the peace negotiations and to offer the Russian army the three days' armistice. Bagration replied that he was not authorized either to accept or refuse an armistice, and sent his adjutant to Kutuzov to report the offer he had received.

An armistice was Kutuzov's only chance to gain time, to give Bagration's exhausted detachment a rest, and to let the transport and baggage trains (whose movements were concealed from the French) advance if but one stage nearer Znaim. The offer of an armistice gave the only, and quite unexpected, chance of saving the army. On receiving this news, Kutuzov immediately dispatched Adjutant General Wintzingerode, who was in attendance on him, to the enemy camp. Wintzingerode was not merely to agree to the armistice but also to offer terms of capitulation, and meanwhile Kutuzov sent his adjutants back to hasten to the utmost the movements of the transport wagons of the whole army along the Krems-Znaim road. Bagration's exhausted and hungry detachment was alone to cover this movement of the transport and of the whole army by remaining stationary in face of an enemy eight times as strong.

Kutuzov's expectations that the proposals of capitulation, which were not binding in any way, might give time for part of the transport to pass, and also that Murat's mistake would very soon be discovered, proved correct. As soon as Bonaparte, who was at Schönbrunn, twenty-five versts from Hollabrunn, received Murat's dispatch with the proposal of an armistice and a capitulation, he detected the deception and wrote the following letter to Murat:

Au prince Murat. Schoenbrunn, 25 brumaire en 1805 à huit heures du matin.

"Il m'est impossible de trouver des termes pour vous exprimer mon mécontentement. Vous ne commandez que mon avant-garde et vous n'avez pas le droit de faire d'armistice sans mon ordre. Vous me faites perdre le fruit d'une campagne. Rompez l'armistice sur-le-champ et marchez à l'ennemi. Vous lui ferez déclarer, que le général qui a signé cette capitulation, n'avait pas le droit de le faire, qu'il n'y a que l'Empereur de Russie qui ait ce droit.

"Toutes les fois cependant que l'Empereur de Russie ratifierait la dite convention, je la ratifierai; mais ce n'est qu'une ruse. Marchez, détruisez l'armée russe... vous êtes en position de prendre son bagage et son artillerie.

"L'aide-de-camp de l'Empereur de Russie est un... Les officiers ne sont rien quand ils n'ont pas de pouvoirs: celui-ci n'en avait point... Les Autrichiens se sont laissé jouer pour le passage du pont de Vienne, vous vous laissez jouer par un aide-de-camp de l'Empereur. Napoléon." [To Prince Murat. Schönbrunn, 25 Brumaire, 1805, at eight o'clock in the morning. "It is impossible for me to find words to express my displeasure to you. You command only my vanguard, and you have no right to make an armistice without my order. You cause me to lose the fruits of a campaign. Break the armistice immediately and march against the enemy. You will declare to him that the general who signed that capitulation had no right to do so, that only the Emperor of Russia has that right. "However, if the Emperor of Russia should ratify the said convention, I will ratify it; but it is only a ruse. March on, destroy the Russian army... you are in a position to take its baggage and its artillery. "The Emperor of Russia's aide-de-camp is a... Officers are nothing when they have no powers: this one had none... The Austrians let themselves be tricked over the crossing of the Vienna bridge, you are letting yourself be tricked by an aide-de-camp of the Emperor. Napoleon."]

Bonaparte's adjutant rode at full gallop with this menacing letter to Murat. Bonaparte himself, not trusting his generals, moved with all the Guards to the field of battle, afraid of letting a ready victim escape, while Bagration's detachment of four thousand men merrily lighted campfires, dried and warmed themselves, cooked their porridge for the first time in three days, and not one of the men in the detachment knew or thought of what was in store for him.

Volumen I, Segunda Parte, Capítulo XIII

A través de su espía, Kutúzov recibió el 1 de noviembre una noticia que ponía al ejército bajo su mando en una situación casi desesperada. El espía informaba de que los franceses, con enormes fuerzas, tras cruzar el puente de Viena, se habían dirigido hacia la ruta de comunicación de Kutúzov con las tropas que venían de Rusia. Si Kutúzov hubiera decidido quedarse en Krems, el ejército de ciento cincuenta mil hombres de Napoleón le habría cortado todas las comunicaciones, habría rodeado a su agotado ejército de cuarenta mil hombres, y se habría encontrado en la misma situación que Mack en Ulm. Si Kutúzov hubiera decidido abandonar el camino que le comunicaba con las tropas de Rusia, habría tenido que adentrarse campo a través en las regiones desconocidas de las montañas de Bohemia, defendiéndose de un enemigo muy superior en fuerzas, y abandonar toda esperanza de unirse con Buxhowden. Si Kutúzov hubiera decidido retirarse por el camino de Krems a Olmütz para unirse con las tropas de Rusia, se arriesgaba a que los franceses, que habían cruzado el puente de Viena, se le adelantaran en ese camino y, de este modo, verse obligado a aceptar un combate en plena marcha, con todos los equipajes y los convoyes, y teniendo que vérselas con un enemigo que le triplicaba en número y que le rodeaba por dos lados.

Kutúzov eligió esta última salida.

Los franceses, según informaba el espía, tras cruzar el puente de Viena, avanzaban a marchas forzadas hacia Znaim, que se encontraba en la ruta de retirada de Kutúzov, a más de cien verstas por delante de él. Llegar a Znaim antes que los franceses significaba tener grandes esperanzas de salvar al ejército; dejar que los franceses se le adelantaran en Znaim significaba con toda seguridad exponer a todo el ejército a una deshonra parecida a la de Ulm, o a su aniquilación total. Pero adelantarse a los franceses con todo el ejército era imposible. El camino de los franceses de Viena a Znaim era más corto y mejor que el camino de los rusos de Krems a Znaim.

En la noche en que recibió la noticia, Kutúzov envió a la vanguardia de Bagratión, formada por cuatro mil hombres, a la derecha, por las montañas, desde el camino de Krems a Znaim hasta el de Viena a Znaim. Bagratión tenía que realizar aquella marcha sin descanso, detenerse de cara a Viena y de espaldas a Znaim, y si lograba adelantarse a los franceses, debía retenerlos todo lo que pudiera. El propio Kutúzov, con todos los equipajes, se puso en marcha hacia Znaim.

Tras recorrer cuarenta y cinco verstas con unos soldados hambrientos y descalzos, campo a través, por las montañas y en una noche de tormenta, perdiendo por el camino a una tercera parte de los hombres rezagados, Bagratión salió a Hollabrunn, en el camino de Viena a Znaim, unas horas antes que los franceses, que se acercaban a Hollabrunn desde Viena. Kutúzov tenía que caminar aún todo un día y una noche con sus convoyes para llegar a Znaim, y por lo tanto, para salvar al ejército, Bagratión tenía que retener durante todo un día y una noche a todo el ejército enemigo, que se encontraba con él en Hollabrunn, con sus cuatro mil soldados hambrientos y agotados, lo que, evidentemente, era imposible. Pero un extraño destino hizo posible lo imposible. El éxito de aquel engaño, que había entregado el puente de Viena en manos de los franceses sin combatir, impulsó a Murat a intentar engañar de la misma manera a Kutúzov. Murat, al encontrarse con el débil destacamento de Bagratión en el camino de Znaim, pensó que se trataba de todo el ejército de Kutúzov. Para aplastar sin lugar a dudas a aquel ejército, se quedó esperando a las tropas rezagadas que venían por el camino de Viena y, con ese fin, propuso un armisticio de tres días, con la condición de que las tropas de ambos bandos no cambiaran de posición y no se movieran de donde estaban. Murat aseguraba que ya se estaban llevando a cabo negociaciones de paz y que, por lo tanto, para evitar un inútil derramamiento de sangre, proponía el armisticio. El general austriaco conde Nostitz, que se encontraba en las avanzadas, creyó las palabras del parlamentario de Murat y se retiró, dejando al descubierto el destacamento de Bagratión. Otro parlamentario fue a las líneas rusas para anunciar la misma noticia sobre las negociaciones de paz y proponer al ejército ruso un armisticio de tres días. Bagratión contestó que él no podía aceptar ni rechazar el armisticio y envió a su ayudante a Kutúzov con el informe de la propuesta que le habían hecho.

Para Kutúzov, el armisticio era el único medio de ganar tiempo, de dejar descansar al agotado destacamento de Bagratión y de dejar pasar los convoyes y los equipajes (cuyos movimientos estaban ocultos a los franceses), aunque solo fuera una jornada más hacia Znaim. La propuesta de armisticio ofrecía la única e inesperada posibilidad de salvar al ejército. Al recibir esta noticia, Kutúzov envió inmediatamente al campamento enemigo al general ayudante Wintzingerode, que estaba a sus órdenes. Wintzingerode no solo debía aceptar el armisticio, sino también proponer las condiciones de una capitulación, y mientras tanto Kutúzov envió a sus ayudantes de vuelta para acelerar todo lo posible el movimiento de los convoyes de todo el ejército por el camino de Krems a Znaim. El agotado y hambriento destacamento de Bagratión debía quedarse solo, protegiendo con su cuerpo el movimiento de los convoyes y de todo el ejército, y permanecer inmóvil frente a un enemigo que era ocho veces más fuerte.

Las esperanzas de Kutúzov se cumplieron, tanto en lo referente a que las propuestas de capitulación, que no obligaban a nada, podían dar tiempo a que pasara una parte de los convoyes, como en lo referente a que el error de Murat debía descubrirse muy pronto. En cuanto Bonaparte, que se encontraba en Schönbrunn, a veinticinco verstas de Hollabrunn, recibió el informe de Murat y el proyecto de armisticio y capitulación, se dio cuenta del engaño y escribió la siguiente carta a Murat:

Au prince Murat. Schoenbrunn, 25 brumaire en 1805 à huit heures du matin.

"Il m'est impossible de trouver des termes pour vous exprimer mon mécontentement. Vous ne commandez que mon avant-garde et vous n'avez pas le droit de faire d'armistice sans mon ordre. Vous me faites perdre le fruit d'une campagne. Rompez l'armistice sur-le-champ et marchez à l'ennemi. Vous lui ferez déclarer, que le général qui a signé cette capitulation, n'avait pas le droit de le faire, qu'il n'y a que l'Empereur de Russie qui ait ce droit.

"Toutes les fois cependant que l'Empereur de Russie ratifierait la dite convention, je la ratifierai; mais ce n'est qu'une ruse. Marchez, détruisez l'armée russe... vous êtes en position de prendre son bagage y son artillerie.

"L'aide-de-camp de l'Empereur de Russie est un... Les officiers ne sont rien quand ils n'ont pas de pouvoirs: celui-ci n'en avait point... Les Autrichiens se sont laissé jouer pour le passage du pont de Vienne, vous vous laissez jouer par un aide-de-camp de l'Empereur. Napoléon." [Al príncipe Murat. Schönbrunn, 25 de brumario de 1805, a las ocho de la mañana. "Me resulta imposible encontrar palabras para expresarle mi descontento. Usted solo manda mi vanguardia y no tiene derecho a firmar un armisticio sin mi orden. Me hace usted perder el fruto de una campaña. Rompa el armisticio inmediatamente y marche contra el enemigo. Le declarará usted que el general que ha firmado esa capitulación no tenía derecho a hacerlo, que solo el Emperador de Rusia tiene ese derecho. "No obstante, si el Emperador de Rusia ratificara dicha convención, yo la ratificaré; pero no es más que un engaño. Marche, destruya al ejército ruso... está usted en posición de tomar su equipaje y su artillería. "El edecán del Emperador de Rusia es un... Los oficiales no son nada cuando no tienen poderes: este no tenía ninguno... Los austriacos se dejaron engañar en el paso del puente de Viena, y usted se deja engañar por un edecán del Emperador. Napoleón".]

El ayudante de Bonaparte fue cabalgando a toda velocidad con esta terrible carta para Murat. El propio Bonaparte, que no se fiaba de sus generales, se dirigía hacia el campo de batalla con toda la guardia, por miedo a dejar escapar a una presa segura, mientras que el destacamento de 4.000 hombres de Bagratión, haciendo hogueras alegremente, se secaba, se calentaba, cocinaba kasha por primera vez en tres días, y ninguno de los hombres del destacamento sabía ni pensaba en lo que le esperaba.

Том I, Часть вторая, Глава XIII

Кутузов чрез своего лазутчика получил 1-го ноября известие, ставившее командуемую им армию почти в безвыходное положение. Лазутчик доносил, что французы в огромных силах, перейдя венский мост, направились на путь сообщения Кутузова с войсками, шедшими из России. Ежели бы Кутузов решился оставаться в Кремсе, то полуторастатысячная армия Наполеона отрезала бы его от всех сообщений, окружила бы его сорокатысячную изнуренную армию, и он находился бы в положении Мака под Ульмом. Ежели бы Кутузов решился оставить дорогу, ведшую на сообщения с войсками из России, то он должен был вступить без дороги в неизвестные края Богемских гор, защищаясь от превосходного силами неприятеля, и оставить всякую надежду на сообщение с Буксгевденом. Ежели бы Кутузов решился отступать по дороге из Кремса в Ольмюд на соединение с войсками из России, то он рисковал быть предупрежденным на этой дороге французами, перешедшими мост в Вене, и таким образом быть принужденным принять сражение на походе, со всеми тяжестями и обозами, и имея дело с неприятелем, втрое превосходившим его и окружавшим его с двух сторон.

Кутузов избрал этот последний выход.

Французы, как доносил лазутчик, перейдя мост в Вене, усиленным маршем шли на Цнайм, лежавший на пути отступления Кутузова, впереди его более чем на сто верст. Достигнуть Цнайма прежде французов — значило получить большую надежду на спасение армии; дать французам предупредить себя в Цнайме — значило наверное подвергнуть всю армию позору, подобному ульмскому, или общей гибели. Но предупредить французов со всею армией было невозможно. Дорога французов от Вены до Цнайма была короче и лучше, чем дорога русских от Кремса до Цнайма.

В ночь получения известия Кутузов послал четырехтысячный авангард Багратиона направо горами с кремско-цнаймской дороги на венско-цнаймскую. Багратион должен был пройти без отдыха этот переход, остановиться лицом к Вене и задом к Цнайму, и ежели бы ему удалось предупредить французов, то он должен был задерживать их, сколько мог. Сам же Кутузов со всеми тяжестями тронулся к Цнайму.

Пройдя с голодными, разутыми солдатами, без дороги, по горам, в бурную ночь сорок пять верст, растеряв третью часть отсталыми, Багратион вышел в Голлабрун на венско-цнаймскую дорогу несколькими часами прежде французов, подходивших к Голлабруну из Вены. Кутузову надо было итти еще целые сутки с своими обозами, чтобы достигнуть Цнайма, и потому, чтобы спасти армию, Багратион должен был с четырьмя тысячами голодных, измученных солдат удерживать в продолжение суток всю неприятельскую армию, встретившуюся с ним в Голлабруне, что было, очевидно, невозможно. Но странная судьба сделала невозможное возможным. Успех того обмана, который без боя отдал венский мост в руки французов, побудил Мюрата попытаться обмануть так же и Кутузова. Мюрат, встретив слабый отряд Багратиона на цнаймской дороге, подумал, что это была вся армия Кутузова. Чтобы несомненно раздавить эту армию, он поджидал отставшие по дороге из Вены войска и с этою целью предложил перемирие на три дня, с условием, чтобы те и другие войска не изменяли своих положений и не трогались с места. Мюрат уверял, что уже идут переговоры о мире и что потому, избегая бесполезного пролития крови, он предлагает перемирие. Австрийский генерал граф Ностиц, стоявший на аванпостах, поверил словам парламентера Мюрата и отступил, открыв отряд Багратиона. Другой парламентер поехал в русскую цепь объявить то же известие о мирных переговорах и предложить перемирие русским войскам на три дня. Багратион отвечал, что он не может принимать или не принимать перемирия, и с донесением о сделанном ему предложении послал к Кутузову своего адъютанта.

Перемирие для Кутузова было единственным средством выиграть время, дать отдохнуть измученному отряду Багратиона и пропустить обозы и тяжести (движение которых было скрыто от французов), хотя один лишний переход до Цнайма. Предложение перемирия давало единственную и неожиданную возможность спасти армию. Получив это известие, Кутузов немедленно послал состоявшего при нем генерал-адъютанта Винценгероде в неприятельский лагерь. Винценгероде должен был не только принять перемирие, но и предложить условия капитуляции, а между тем Кутузов послал своих адъютантов назад торопить сколь возможно движение обозов всей армии по кремско-цнаймской дороге. Измученный, голодный отряд Багратиона один должен был, прикрывая собой это движение обозов и всей армии, неподвижно оставаться перед неприятелем в восемь раз сильнейшим.

Ожидания Кутузова сбылись как относительно того, что предложения капитуляции, ни к чему не обязывающие, могли дать время пройти некоторой части обозов, так и относительно того, что ошибка Мюрата должна была открыться очень скоро. Как только Бонапарте, находившийся в Шенбрунне, в 25 верстах от Голлабруна, получил донесение Мюрата и проект перемирия и капитуляции, он увидел обман и написал следующее письмо к Мюрату:

Au prince Murat. Schoenbrunn, 25 brumaire en 1805 à huit heures du matin.

"Il m'est impossible de trouver des termes pour vous exprimer mon mécontentement. Vous ne commandez que mon avant-garde et vous n'avez pas le droit de faire d'armistice sans mon ordre. Vous me faites perdre le fruit d'une campagne. Rompez l'armistice sur-le-champ et marchez à l'ennemi. Vous lui ferez déclarer, que le général qui a signé cette capitulation, n'avait pas le droit de le faire, qu'il n'y a que l'Empereur de Russie qui ait ce droit.

"Toutes les fois cependant que l'Empereur de Russie ratifierait la ditè convention, je la ratifierai; mais ce n'est qu'une ruse. Marchez, detruisez l'armée russe... vous êtes en position de prendre son bagage et son artillerie.

"L'aide-de-camp de l'Empereur de Russie est un... Les officiers ne sont rien quand ils n'ont pas de pouvoirs: celui-ci n'en avait point... Les Autrichiens se sont laissé jouer pour le passage du pont, de Vienne, vous vous laissez jouer par un aide-decamp de l'Empereur. Napoléon". [Принцу Мюрату. Шенбрюнн, 25 брюмера 1805 г. 8 часов утра.]

Адъютант Бонапарте во всю прыть лошади скакал с этим грозным письмом к Мюрату. Сам Бонапарте, не доверяя своим генералам, со всею гвардией двигался к полю сражения, боясь упустить готовую жертву, а 4000-ный отряд Багратиона, весело раскладывая костры, сушился, обогревался, варил в первый раз после трех дней кашу, и никто из людей отряда не знал и не думал о том, что предстояло ему.