Volume I, Part Two, Chapter X

Next day he woke late. Recalling his recent impressions, the first thought that came into his mind was that today he had to be presented to the Emperor Francis; he remembered the minister of war, the polite Austrian adjutant, Bilibin, and last night's conversation. Having dressed for his attendance at court in full parade uniform, which he had not worn for a long time, he went into Bilibin's study, fresh, animated, and handsome, with his hand in a sling. In the study were four gentlemen of the diplomatic corps. With Prince Ippolit Kuragin, who was a secretary to the embassy, Bolkonsky was already acquainted. Bilibin introduced him to the others.

The gentlemen frequenting Bilibin's house were young, wealthy, gay society men, who here, as in Vienna, formed a special set which Bilibin, their leader, called ours, les nôtres. This set, consisting almost exclusively of diplomats, evidently had its own high-society interests quite apart from war and politics, interests that centered round certain women and the clerical side of the service. These gentlemen evidently received Prince Andrei willingly, as one of themselves (an honor they did not do to everyone). From politeness and to start the conversation, they asked him a few questions about the army and the battle, and then the talk went off again into merry jests and gossip.

— But the best of it is, — said one, telling of the misfortune of a fellow diplomat, — the best of it is that the chancellor told him straight to his face that his appointment to London was a promotion and that he ought to look at it in that way. Can you see his face at that?...

— But the worst of it all, gentlemen, I must give Kuragin away: a man is in distress, and this Don Juan, this terrible man, is taking advantage of it!

Prince Ippolit was lying in a Voltaire chair with his legs over the arm. He laughed.

— Parlez-moi de ça, [Tell me about it,] — he said.

— Oh, the Don Juan! Oh, the serpent! — voices were heard saying.

— You don't know, Bolkonsky, — Bilibin turned to Prince Andrei, — that all the atrocities of the French army (I nearly said of the Russian army) are nothing compared to what this man has done among the women.

— La femme est la compagne de l'homme, [Woman is man's companion,] — announced Prince Ippolit, and began looking through his lorgnette at his elevated legs.

Bilibin and our men burst out laughing, looking straight into Ippolit's eyes. Prince Andrei saw that this Ippolit, of whom he had to admit he had been almost jealous on his wife's account, was the butt of this society.

— No, I must treat you to Kuragin, — Bilibin said softly to Bolkonsky. — He is charming when he discusses politics; you must see that gravity.

He sat down beside Ippolit and wrinkling his forehead began talking politics with him. Prince Andrei and the others gathered round the two.

— Le cabinet de Berlin ne peut pas exprimer un sentiment d'alliance, — began Ippolit, looking round with importance at the others, — sans exprimer... comme dans sa dernière note... vous comprenez... vous comprenez... et puis si sa Majesté l'Empereur ne déroge pas au principe de notre alliance... [The Berlin cabinet cannot express a feeling of alliance without expressing... as in its last note... you understand... you understand... and then if His Majesty the Emperor does not derogate from the principle of our alliance...]

— Attendez, je n'ai pas fini... — he said to Prince Andrei, seizing him by the arm. — Je suppose que l'intervention sera plus forte que la non-intervention. Et... — He paused. — On ne pourra pas imputer à la fin de non-recevoir notre dépêche du 28 novembre. Voilà comment tout cela finira. [Wait, I have not finished... I suppose that intervention will be stronger than non-intervention. And... It will be impossible to attribute the end of not receiving to our dispatch of November 28. That is how it will all end.]

And he let go of Bolkonsky's arm, signifying that now he had quite finished.

— Démosthènes, je te reconnais au caillou que tu as caché dans ta bouche d'or! [Demosthenes, I recognize you by the pebble you have hidden in your golden mouth!] — said Bilibin, whose cap of hair had moved forward on his head from pleasure.

Everybody laughed, and Ippolit louder than anyone. He was evidently suffering, breathing heavily, but could not help giving way to a wild laugh that stretched his usually impassive face.

— Well now, gentlemen, — said Bilibin, — Bolkonsky is my guest in this house and here in Brünn, and I want to entertain him as far as I can with all the pleasures of life here. If we were in Vienna it would be easy; but here, dans ce vilain trou morave, [in this vile Moravian hole,] it is more difficult, and I beg you all to help me. Il faut lui faire les honneurs de Brünn. [We must do him the honors of Brünn.] You undertake the theaters, I will undertake society, and you, Ippolit, of course, the women.

— We must show him Amelie, she is charming! — said one of ours, kissing his fingertips.

— In general we must turn this bloodthirsty soldier, — said Bilibin, — to more humane views.

— I shall hardly be able to avail myself of your hospitality, gentlemen, and it is time for me to go now, — said Bolkonsky, looking at his watch.

— Where to?

— To the Emperor.

— Oh, oh! oh!

— Well, au revoir, Bolkonsky! — Good-bye, Prince; come back to dinner as early as you can, — voices were heard saying. — We are taking you in hand.

— Try to praise the order in supplying provisions and the routing as much as possible when you speak to the Emperor, — said Bilibin, accompanying Bolkonsky to the anteroom.

— I should like to praise them, but as far as I know I cannot, — answered Bolkonsky, smiling.

— Well, talk as much as you can anyway. He has a passion for giving audiences, but he does not like talking himself and can't do it, as you will see.

Volumen I, Segunda Parte, Capítulo X

Al día siguiente se despertó tarde. Al repasar las impresiones de la víspera, lo primero que recordó fue que hoy tenía que presentarse al emperador Francisco; se acordó del ministro de la Guerra, del cortés ayudante de campo austriaco, de Bilibin y de la conversación de la noche anterior. Tras vestirse para ir a palacio, con uniforme de gran gala, que hacía mucho tiempo que no se ponía, entró en el despacho de Bilibin con aspecto fresco, animado y apuesto, y con el brazo en cabestrillo. En el despacho se encontraban cuatro caballeros del cuerpo diplomático. A uno de ellos, el príncipe Ippolit Kuraguin, que era secretario de la embajada, Bolkonski ya lo conocía; a los demás se los presentó Bilibin.

Los caballeros que frecuentaban la casa de Bilibin, hombres de mundo, jóvenes, ricos y alegres, formaban aquí, al igual que en Viena, un círculo aparte que Bilibin, como jefe del mismo, llamaba los nuestros, les nôtres. En este círculo, compuesto casi exclusivamente por diplomáticos, había evidentemente unos intereses propios, que nada tenían que ver con la guerra ni con la política, intereses de la alta sociedad, de las relaciones con determinadas mujeres y del aspecto burocrático del servicio. Al parecer, aquellos caballeros acogieron de buen grado al príncipe Andréi en su círculo como a uno de los suyos (un honor que concedían a pocos). Por cortesía, y como tema para entablar conversación, le hicieron un par de preguntas sobre el ejército y la batalla, y la conversación se dispersó de nuevo en bromas incoherentes y alegres, y en chismorreos.

— Pero lo mejor de todo, — decía uno, contando el fracaso de un compañero diplomático, — lo mejor de todo es que el canciller le dijo a la cara que su nombramiento en Londres era un ascenso, y que así debía considerarlo. ¿Se imaginan la cara que se le quedaría?...

— Pero lo peor de todo, señores, y no tengo más remedio que delatar a Kuraguin, es que un hombre está en desgracia, ¡y de eso se aprovecha este Don Juan, este hombre terrible!

El príncipe Ippolit estaba recostado en un sillón orejero, con las piernas por encima de uno de los brazos del sillón. Se echó a reír.

— Parlez-moi de ça, [Hablémoslo,] — dijo.

— ¡Oh, el Don Juan! ¡Oh, la serpiente!, — se oyeron varias voces.

— Usted no lo sabe, Bolkonski, — se dirigió Bilibin al príncipe Andréi, — pero todos los horrores del ejército francés (casi digo del ejército ruso) no son nada comparados con lo que ha hecho este hombre entre las mujeres.

— La femme est la compagne de l'homme, [La mujer es la compañera del hombre,] — sentenció el príncipe Ippolit, y se puso a mirarse las piernas en alto a través del impertinente.

Bilibin y los nuestros soltaron una carcajada, mirando a Ippolit a los ojos. El príncipe Andréi vio que aquel Ippolit, del que (tenía que confesarlo) casi había estado celoso por su mujer, era el bufón de aquella sociedad.

— No, tengo que invitarle a probar a Kuraguin, — le dijo Bilibin a Bolkonski en voz baja. — Está encantador cuando se pone a hablar de política, tiene usted que ver con qué importancia lo hace.

Se sentó junto a Ippolit y, frunciendo el ceño, entabló con él una conversación sobre política. El príncipe Andréi y los demás se acercaron a ellos.

— Le cabinet de Berlin ne peut pas exprimer un sentiment d'alliance, — empezó a decir Ippolit, mirando a todos con importancia, — sans exprimer... comme dans sa dernière note... vous comprenez... vous comprenez... et puis si sa Majesté l'Empereur ne déroge pas au principe de notre alliance... [El gabinete de Berlín no puede expresar un sentimiento de alianza sin expresar... como en su última nota... ustedes entienden... ustedes entienden... y luego si su Majestad el Emperador no deroga el principio de nuestra alianza...]

— Attendez, je n'ai pas fini... — le dijo al príncipe Andréi, agarrándole del brazo. — Je suppose que l'intervention sera plus forte que la non-intervention. Et... — Hizo una pausa. — On ne pourra pas imputer à la fin de non-recevoir notre dépêche du 28 novembre. Voilà comment tout cela finira. [Esperen, no he terminado... Supongo que la intervención será más fuerte que la no intervención. Y... No se podrá imputar al fin de no recibir nuestro despacho del 28 de noviembre. Así es como terminará todo esto.]

Y soltó el brazo de Bolkonski, indicando con ello que ya había terminado del todo.

— Démosthènes, je te reconnais au caillou que tu as caché dans ta bouche d'or! [¡Demóstenes, te reconozco por la piedra que has escondido en tu boca de oro!], — dijo Bilibin, a quien la mata de pelo se le había desplazado en la cabeza del gusto.

Todos se echaron a reír. Ippolit era el que reía más fuerte de todos. Evidentemente sufría, se ahogaba, pero no podía contener aquella risa salvaje, que distendía su rostro siempre inexpresivo.

— Bueno, escuchen, señores, — dijo Bilibin, — Bolkonski es mi invitado en casa y aquí en Brünn, y quiero obsequiarle, en la medida de lo posible, con todas las alegrías de la vida de aquí. Si estuviéramos en Viena, sería fácil; pero aquí, dans ce vilain trou morave, [en este horrible agujero moravo,] resulta más difícil, y les pido ayuda a todos ustedes. Il faut lui faire les honneurs de Brünn. [Hay que hacerle los honores de Brünn.] Encárguense ustedes del teatro; yo me encargaré de la sociedad, y usted, Ippolit, por supuesto, de las mujeres.

— ¡Hay que enseñarle a Amélie, es un encanto!, — dijo uno de los nuestros, besándose la punta de los dedos.

— En general, a este soldado sanguinario, — dijo Bilibin, — hay que convertirlo a unas ideas más filantrópicas.

— Difícilmente podré aprovechar su hospitalidad, señores, pero ahora ya es hora de que me vaya, — dijo Bolkonski, mirando el reloj.

— ¿Adónde?

— A ver al emperador.

— ¡Oh, oh, oh!

— Bueno, ¡hasta la vista, Bolkonski! — Hasta la vista, príncipe; pero venga a comer temprano, — se oyeron unas voces. — Nosotros nos hacemos cargo de usted.

— Procure alabar todo lo posible el buen funcionamiento del suministro de víveres y de las rutas de marcha, cuando hable con el emperador, — le dijo Bilibin, acompañando a Bolkonski hasta el recibidor.

— Ya me gustaría a mí alabarlo, pero, por lo que yo sé, no puedo hacerlo, — contestó Bolkonski sonriendo.

— Bueno, en general, hable todo lo que pueda. Le apasionan las audiencias; pero a él no le gusta hablar y no sabe hacerlo, ya lo verá.

Том I, Часть вторая, Глава X

На другой день он проснулся поздно. Возобновляя впечатления прошедшего, он вспомнил прежде всего то, что нынче надо представляться императору Францу, вспомнил военного министра, учтивого австрийского флигель-адъютанта, Билибина и разговор вчерашнего вечера. Одевшись для поездки во дворец, в полную парадную форму, которой он уже давно не надевал, он, свежий, оживленный и красивый, с подвязанною рукой, вошел в кабинет Билибина. В кабинете находились четыре господина дипломатического корпуса. С князем Ипполитом Курагиным, который был секретарем посольства, Болконский был знаком; с другими его познакомил Билибин.

Господа, бывавшие у Билибина, светские, молодые, богатые и веселые люди, составляли и в Вене и здесь отдельный кружок, который Билибин, бывший главой этого кружка, называл наши, les nôtres. В кружке этом, состоявшем почти исключительно из дипломатов, видимо, были свои, не имеющие ничего общего с войной и политикой, интересы высшего света, отношений к некоторым женщинам и канцелярской стороны службы. Эти господа, повидимому, охотно, как своего (честь, которую они делали немногим), приняли в свой кружок князя Андрея. Из учтивости, и как предмет для вступления в разговор, ему сделали несколько вопросов об армии и сражении, и разговор опять рассыпался на непоследовательные, веселые шутки и пересуды.

— Но особенно хорошо, — говорил один, рассказывая неудачу товарища-дипломата, — особенно хорошо то, что канцлер прямо сказал ему, что назначение его в Лондон есть повышение, и чтоб он так и смотрел на это. Видите вы его фигуру при этом?...

— Но что всего хуже, господа, я вам выдаю Курагина: человек в несчастии, и этим-то пользуется этот дон-Жуан, этот ужасный человек!

Князь Ипполит лежал в вольтеровском кресле, положив ноги через ручку. Он засмеялся.

— Parlez-moi de èa, [Ну-ка, ну-ка,] — сказал он.

— О, дон-Жуан! О, змея! — послышались голоса.

— Вы не знаете, Болконский, — обратился Билибин к князю Андрею, — что все ужасы французской армии (я чуть было не сказал — русской армии) — ничто в сравнении с тем, что наделал между женщинами этот человек.

— La femme est la compagne de l'homme, [Женщина — подруга мужчины,] — произнес князь Ипполит и стал смотреть в лорнет на свои поднятые ноги.

Билибин и наши расхохотались, глядя в глаза Ипполиту. Князь Андрей видел, что этот Ипполит, которого он (должно было признаться) почти ревновал к своей жене, был шутом в этом обществе.

— Нет, я должен вас угостить Курагиньм, — сказал Билибин тихо Болконскому. — Он прелестен, когда рассуждает о политике, надо видеть эту важность.

Он подсел к Ипполиту и, собрав на лбу свои складки, завел с ним разговор о политике. Князь Андрей и другие обступили обоих.

— Le cabinet de Berlin ne peut pas exprimer un sentiment d'alliance, — начал Ипполит, значительно оглядывая всех, — sans exprimer... comme dans sa dernière note... vous comprenez... vous comprenez... et puis si sa Majesté l'Empereur ne déroge pas au principe de notre alliance... [Берлинский кабинет не может выразить свое мнение о союзе, не выражая... как в своей последней ноте... вы понимаете... вы понимаете... впрочем, если его величество император не изменит сущности нашего союза...]

— Attendez, je n'ai pas fini... — сказал он князю Андрею, хватая его за руку. — Je suppose que l'intervention sera plus forte que la non-intervention. Et... — Он помолчал. — On ne pourra pas imputer à la fin de non-recevoir notre dépêche du 28 novembre. Voilà comment tout cela finira. [Подождите, я не кончил... Я думаю, что вмешательство будет прочнее чем невмешательство. И... Невозможно считать дело оконченным непринятием нашей депеши от 28 ноября... Вот чем всё это кончится.]

И он отпустил руку Болконского, показывая тем, что теперь он совсем кончил.

— Demosthènes, je te reconnais au caillou que tu as caché dans ta bouche d'or! [Демосфен, я узнаю тебя по камню, который ты скрываешь в своих золотых устах!] — сказал Билибин, y которого шапка волос подвинулась на голове от удовольствия.

Все засмеялись. Ипполит смеялся громче всех. Он, видимо, страдал, задыхался, но не мог удержаться от дикого смеха, растягивающего его всегда неподвижное лицо.

— Ну, вот что, господа, — сказал Билибин, — Болконский мой гость в доме и здесь в Брюнне, и я хочу его угостить, сколько могу, всеми радостями здешней жизни. Ежели бы мы были в Вене, это было бы легко; но здесь, dans ce vilain trou morave, [в этой гадкой моравской дыре,] это труднее, и я прошу у всех вас помощи. Il faut lui faire les honneurs de Brünn. [Надо его поподчевать Брюнном.] Вы возьмите на себя театр, я — общество, вы, Ипполит, разумеется, — женщин.

— Надо ему показать Амели, прелесть! — сказал один из наших, целуя кончики пальцев.

— Вообще этого кровожадного солдата, —сказал Билибин,— надо обратить к более человеколюбивым взглядам.

— Едва ли я воспользуюсь вашим гостеприимством, господа, и теперь мне пора ехать, — взглядывая на часы, сказал Болконский.

— Куда?

— К императору.

— О, о! о!

— Ну, до свидания, Болконский! — До свидания, князь; приезжайте же обедать раньше, — послышались голоса. — Мы беремся за вас.

— Старайтесь как можно более расхваливать порядок в доставлении провианта и маршрутов, когда будете говорить с императором, — сказал Билибин, провожая до передней Болконского.

— И желал бы хвалить, но не могу, сколько знаю, — улыбаясь отвечал Болконский.

— Ну, вообще как можно больше говорите. Его страсть — аудиенции; а говорить сам он не любит и не умеет, как увидите.