Volume I, Part Two, Chapter VIII

Pursued by a French army of a hundred thousand men under the command of Bonaparte, meeting with hostile inhabitants, no longer trusting their allies, suffering from a shortage of provisions, and forced to act outside all foreseeable conditions of war, the Russian army of thirty-five thousand men, under the command of Kutuzov, retreated hurriedly down the Danube, halting where they were overtaken by the enemy and fighting rearguard actions only as much as was necessary to retreat without losing their baggage. There were actions at Lambach, Amstetten, and Melk; but in spite of the courage and endurance — acknowledged even by the enemy — with which the Russians fought, the only consequence of these actions was an even more rapid retreat. The Austrian troops that had escaped capture at Ulm and had joined Kutuzov at Braunau now separated from the Russian army, and Kutuzov was left only with his own weak and exhausted forces. To defend Vienna any longer was out of the question. Instead of an offensive, deeply considered war in accordance with the laws of the new science of strategy, the plan for which had been handed to Kutuzov during his stay in Vienna by the Austrian Hofkriegsrat, the only, almost unattainable aim that now presented itself to Kutuzov was to effect a junction with the troops advancing from Russia, without losing his army like Mack at Ulm.

On October 28 Kutuzov with his army crossed to the left bank of the Danube and halted for the first time, having placed the Danube between himself and the main forces of the French. On the 30th he attacked Mortier's division, which was on the left bank of the Danube, and defeated it. In this action for the first time trophies were taken: a banner, guns, and two enemy generals. For the first time after a fortnight's retreat, the Russian troops halted, and after a fight not only held the battlefield but drove off the French. In spite of the fact that the troops were ill-clad, exhausted, and had lost a third of their strength in stragglers, wounded, killed, and sick; in spite of the fact that the sick and wounded had been left on the other side of the Danube with a letter from Kutuzov entrusting them to the humanity of the enemy; in spite of the fact that the large hospitals and houses in Krems converted into military hospitals could no longer hold all the sick and wounded — in spite of all this, the halt at Krems and the victory over Mortier significantly raised the spirits of the army. Throughout the whole army and at headquarters most joyful, though incorrect, rumors were circulating of the supposed approach of columns from Russia, of some victory gained by the Austrians, and of the retreat of the frightened Bonaparte.

Prince Andrei was present during the battle with the Austrian General Schmidt, who was killed in the action. His horse was wounded under him, and he himself received a slight bullet scratch on his arm. As a mark of the commander in chief's special favor, he was sent with the news of this victory to the Austrian court, which was no longer in Vienna, which was threatened by the French troops, but in Brünn. On the night of the battle, excited but not tired (for despite his seemingly fragile build, Prince Andrei could endure physical fatigue much better than the strongest men), having ridden to Krems with a dispatch from Dokhturov to Kutuzov, Prince Andrei was that same night sent as a courier to Brünn. To be sent as a courier, apart from rewards, meant an important step toward promotion.

The night was dark and starry; the road showed black among the white snow that had fallen the day before, on the day of the battle. Now reviewing the impressions of the past battle, now joyfully imagining the impression he would produce with the news of the victory, recalling the send-off given him by the commander in chief and his comrades, Prince Andrei galloped along in a post-chaise, experiencing the feeling of a man who has long waited and at last attained the beginning of his desired happiness. As soon as he closed his eyes, the firing of muskets and cannon sounded in his ears, merging with the rattle of the wheels and the impression of victory. Now it would begin to seem to him that the Russians were fleeing, that he himself was killed; but he hurriedly awoke, happily realizing as it were anew that nothing of the kind had happened, and that, on the contrary, it was the French who had fled. He recalled again all the details of the victory, his own calm courage during the battle, and, reassured, dozed off... After the dark starry night came a bright, cheerful morning. The snow was melting in the sun, the horses galloped swiftly, and new and varied forests, fields, and villages passed indifferently on the right and on the left.

At one of the stations he overtook a convoy of Russian wounded. A Russian officer in charge of the transport, lolling back in the foremost cart, was shouting something, abusing a soldier with coarse words. In the long German teams six or more pale, bandaged, and dirty wounded men were being jolted over the stony road. Some of them were talking (he heard the Russian speech), others were eating bread; the most severely wounded looked silently, with the meek and sickly participation of children, at the courier galloping past them.

Prince Andrei told his driver to stop, and asked a soldier in what action they had been wounded.

— "The day before yesterday on the Danube," — answered the soldier. Prince Andrei took out his purse and gave the soldier three gold pieces.

— For them all, — he added, turning to the officer who had come up. — Get well, boys, — he said to the soldiers, — there is still plenty to do.

— Well, Mr. Adjutant, what news? — asked the officer, evidently wishing to talk.

— Good news! Forward! — he shouted to the driver, and galloped on.

It was already quite dark when Prince Andrei drove into Brünn and found himself surrounded by high houses, the lights of shops, house windows, and street lamps, handsome carriages rattling over the pavement, and all that atmosphere of a large animated town which is always so attractive to a military man after a camp. Prince Andrei, in spite of the rapid journey and a sleepless night, driving up to the palace, felt even more animated than the day before. Only his eyes shone with a feverish brilliance, and his thoughts succeeded one another with extraordinary rapidity and clearness. He vividly pictured to himself again all the details of the battle, no longer confusedly, but definitely, in a concise account which he mentally prepared for the Emperor Francis. He vividly imagined the casual questions that might be put to him, and the answers he would make to them. He expected to be presented to the Emperor at once. But at the grand entrance to the palace an official came running out to meet him, and recognizing him as a courier, led him to another entrance.

— Along the corridor to the right; there, Euer Hochgeboren, [Your high-well-born,] you will find the adjutant general on duty, — the official said to him. — He will take you to the minister of war.

The adjutant general on duty, coming out to meet Prince Andrei, asked him to wait, and went to the minister of war. Five minutes later the adjutant general returned, and bowing with special courtesy and allowing Prince Andrei to precede him, led him through a corridor to a private room where the minister of war was working. The adjutant general by his elaborate courtesy seemed to wish to protect himself from any attempts at familiarity on the part of the Russian adjutant. Prince Andrei's joyous feeling weakened considerably as he approached the door of the minister of war's room. He felt offended, and the feeling of offense passed in an instant, without his noticing it, into a feeling of contempt which was quite uncalled for. His resourceful mind at the same instant supplied him with a point of view from which he had the right to despise both the adjutant and the minister of war. "It must seem very easy to them to win victories without smelling powder!" he thought. His eyes narrowed contemptuously; he walked with particular slowness into the minister of war's room. This feeling increased still more when he saw the minister of war sitting at a large table and for the first two minutes paying no attention to the newcomer. The minister of war had bent his bald head with its gray temples between two wax candles, and was reading, making marks with a pencil on the papers. He finished reading without raising his head when the door opened and footsteps were heard.

— Take this and deliver it, — said the minister of war to his adjutant, handing him some papers, still paying no attention to the courier.

Prince Andrei felt that either of all the affairs occupying the minister of war the actions of Kutuzov's army must interest him least, or else that he had to make the Russian courier feel this. "But it's a matter of complete indifference to me," he thought. The minister of war pushed aside the remaining papers, aligned their edges, and raised his head. He had an intelligent and characteristic head. But the very instant he turned to Prince Andrei, the intelligent and firm expression of the minister of war's face visibly changed, habitually and consciously: on his face rested the stupid, artificial smile, which did not attempt to conceal its artificiality, of a man receiving many petitioners one after another.

— From Field Marshal General Kutuzov? — he asked. — Good news, I hope? There was an encounter with Mortier? A victory? It was high time!

He took the dispatch which was addressed to him, and began to read it with a sorrowful expression.

— Oh, my God! my God! Schmidt! — he said in German. — What a misfortune, what a misfortune!

Having run through the dispatch, he laid it on the table and glanced at Prince Andrei, evidently considering something.

— Oh, what a misfortune! The affair, you say, was decisive? But Mortier was not taken, however. (He considered.) I am very glad you have brought good news, though the death of Schmidt is a heavy price to pay for the victory. His majesty will probably wish to see you, but not today. I thank you, go and rest. Be at the levée tomorrow after the parade. However, I will let you know.

The stupid smile, which had disappeared during the conversation, reappeared on the minister of war's face.

— Au revoir, I thank you very much. The Emperor will probably wish to see you, — he repeated, and bowed his head.

When Prince Andrei left the palace he felt that all the interest and happiness the victory had given him had been left behind and handed over into the indifferent hands of the minister of war and the courteous adjutant. The whole tenor of his thoughts instantly changed: the battle presented itself to him as a distant memory of long ago.

Volumen I, Segunda Parte, Capítulo VIII

Perseguido por un ejército francés de cien mil hombres bajo el mando de Bonaparte, recibido con hostilidad por los habitantes, sin poder confiar ya en sus aliados, sufriendo escasez de provisiones y obligado a actuar al margen de todas las condiciones previsibles de una guerra, el ejército ruso de treinta y cinco mil hombres, bajo el mando de Kutúzov, se retiraba apresuradamente Danubio abajo, deteniéndose allí donde era alcanzado por el enemigo, y defendiéndose en combates de retaguardia solo lo necesario para poder retirarse sin perder los convoyes. Hubo combates en Lambach, en Amstetten y en Melk; pero, a pesar del valor y de la entereza con que luchaban los rusos, reconocidos por el propio enemigo, la consecuencia de aquellos combates no era más que una retirada aún más rápida. Las tropas austriacas, que se habían librado de caer prisioneras en Ulm y que se habían unido a Kutúzov en Braunau, se habían separado ahora del ejército ruso, y Kutúzov se había quedado solo con sus fuerzas débiles y exhaustas. Defender Viena por más tiempo era algo impensable. En lugar de una guerra ofensiva, profundamente meditada, según las leyes de la nueva ciencia de la estrategia, cuyo plan le había sido entregado a Kutúzov durante su estancia en Viena por el Hofkriegsrat austriaco, el único objetivo, casi inalcanzable, que se le presentaba ahora a Kutúzov consistía en unirse a las tropas que venían de Rusia, sin perder al ejército, como le había pasado a Mack en Ulm.

El 28 de octubre, Kutúzov y su ejército cruzaron a la orilla izquierda del Danubio y se detuvieron por primera vez, poniendo el Danubio entre ellos y las fuerzas principales de los franceses. El día 30 atacó a la división de Mortier, que se encontraba en la orilla izquierda del Danubio, y la derrotó. En aquel combate se tomaron trofeos por primera vez: una bandera, cañones y dos generales enemigos. Por primera vez tras dos semanas de retirada, las tropas rusas se detuvieron y, después de la lucha, no solo mantuvieron el campo de batalla, sino que expulsaron a los franceses. A pesar de que las tropas estaban desprovistas de ropa, exhaustas y debilitadas en un tercio a causa de los rezagados, los heridos, los muertos y los enfermos; a pesar de que al otro lado del Danubio se habían quedado los enfermos y los heridos con una carta de Kutúzov en la que los encomendaba a la humanidad del enemigo; a pesar de que los grandes hospitales y las casas de Krems, convertidas en lazaretos, ya no podían dar cabida a todos los enfermos y heridos; a pesar de todo ello, la parada en Krems y la victoria sobre Mortier levantaron considerablemente la moral de las tropas. Por todo el ejército y por el cuartel general circulaban los rumores más alegres, aunque infundados, sobre la supuesta proximidad de unas columnas procedentes de Rusia, sobre una supuesta victoria obtenida por los austriacos y sobre la retirada del asustado Bonaparte.

El príncipe Andréi había estado durante la batalla junto al general austriaco Schmidt, que resultó muerto en el combate. Le hirieron al caballo en el que iba montado y él mismo recibió un leve rasguño de bala en el brazo. Como muestra de especial favor por parte del comandante en jefe, fue enviado con la noticia de la victoria a la corte austriaca, que ya no se encontraba en Viena, amenazada por las tropas francesas, sino en Brünn. La noche de la batalla, emocionado pero sin sentir cansancio (a pesar de su constitución física, de aspecto poco robusto, el príncipe Andréi podía soportar el cansancio físico mucho mejor que los hombres más fuertes), tras llegar a caballo a Krems, donde estaba Kutúzov, con un parte de Dojtúrov, el príncipe Andréi fue enviado aquella misma noche como correo a Brünn. El envío como correo, aparte de las recompensas, suponía un paso importante hacia el ascenso.

La noche era oscura y estrellada; el camino se dibujaba negro entre el blanco de la nieve que había caído la víspera, el día de la batalla. Unas veces repasando las impresiones de la pasada batalla, otras imaginando con alegría la impresión que causaría con la noticia de la victoria, y recordando la despedida que le habían brindado el comandante en jefe y sus compañeros, el príncipe Andréi iba galopando en una tarantela de postas, sintiendo lo mismo que un hombre que ha estado esperando durante mucho tiempo y que, por fin, ve el comienzo de la felicidad deseada. En cuanto cerraba los ojos, resonaban en sus oídos las descargas de los fusiles y los cañones, que se fundían con el traqueteo de las ruedas y la impresión de la victoria. A veces empezaba a imaginarse que los rusos huían y que a él le mataban; pero se despertaba de inmediato, y reconocía de nuevo y con alegría que no había ocurrido nada de eso y que, por el contrario, los que huían eran los franceses. Volvía a recordar todos los detalles de la victoria, su tranquilo valor durante la batalla y, al tranquilizarse, se quedaba adormilado... Tras la noche oscura y estrellada, amaneció una mañana luminosa y alegre. La nieve se derretía al sol, los caballos galopaban deprisa, y a derecha e izquierda iban pasando con indiferencia nuevos y variados bosques, campos y pueblos.

En una de las estaciones de postas adelantó a un convoy de heridos rusos. El oficial ruso que iba al mando del transporte, repantigado en el carro de delante, gritaba algo, soltando palabrotas a un soldado. En los largos carromatos alemanes iban dando tumbos por el camino pedregoso grupos de seis o más heridos, pálidos, vendados y sucios. Algunos de ellos iban hablando (se oía el habla rusa), otros iban comiendo pan, y los más graves miraban en silencio, con la mansa y enfermiza compasión de los niños, al correo que pasaba al galope junto a ellos.

El príncipe Andréi mandó detenerse y le preguntó a un soldado en qué combate les habían herido.

— "Anteayer, en el Danubio", — respondió el soldado. El príncipe Andréi sacó el monedero y le dio tres monedas de oro al soldado.

— Para todos, — añadió, dirigiéndose al oficial que se había acercado. — A mejorarse, muchachos, — se dirigió a los soldados, — que aún queda mucho que hacer.

— ¿Qué, señor ayudante, hay alguna noticia?, — le preguntó el oficial, con evidente deseo de ponerse a charlar.

— ¡Buenas noticias! ¡Adelante!, — le gritó al cochero, y reanudó el galope.

Ya había anochecido del todo cuando el príncipe Andréi entró en Brünn y se vio rodeado de altas casas, de las luces de las tiendas, de las ventanas de las casas y de los faroles, de los hermosos carruajes que hacían ruido por el empedrado, y de toda aquella atmósfera de una gran ciudad animada, que siempre resulta tan atractiva para un militar después de la vida de campamento. El príncipe Andréi, a pesar del viaje rápido y de la noche de insomnio, al llegar al palacio, se sentía aún más animado que la víspera. Solo los ojos le brillaban con un brillo febril, y los pensamientos se sucedían con extraordinaria rapidez y claridad. Volvían a presentársele vivamente todos los detalles de la batalla, ya no de forma confusa, sino definida, en el resumen que, en su imaginación, le estaba haciendo al emperador Francisco. Se le presentaban vivamente las preguntas que, por casualidad, podrían hacerle, y las respuestas que él les daría. Suponía que le iban a presentar enseguida al emperador. Pero en la gran entrada del palacio salió corriendo a su encuentro un funcionario que, al reconocerle como correo, le acompañó hasta otra entrada.

— Por el pasillo a la derecha; allí, Euer Hochgeboren, [Su excelencia,] encontrará al ayudante de campo de servicio, — le dijo el funcionario. — Él le acompañará hasta el ministro de la Guerra.

El ayudante de campo de servicio, al salir al encuentro del príncipe Andréi, le pidió que esperara y fue a ver al ministro de la Guerra. A los cinco minutos, el ayudante de campo regresó y, con una inclinación especialmente cortés, y dejando pasar primero al príncipe Andréi, le condujo por un pasillo hasta el despacho en el que trabajaba el ministro de la Guerra. Parecía como si el ayudante de campo quisiera protegerse con su exquisita cortesía de cualquier intento de familiaridad por parte del ayudante ruso. El sentimiento de alegría del príncipe Andréi disminuyó considerablemente a medida que se acercaba a la puerta del despacho del ministro de la Guerra. Se sintió ofendido, y aquel sentimiento de ofensa se transformó al instante, sin que él mismo se diera cuenta, en un sentimiento de desprecio sin fundamento alguno. Y su mente ingeniosa le sugirió al instante el punto de vista desde el cual tenía derecho a despreciar tanto al ayudante como al ministro de la Guerra. "¡Debe de parecerles facilísimo obtener victorias sin oler la pólvora!", pensó. Entornó los ojos con desprecio, y entró en el despacho del ministro de la Guerra con especial lentitud. Este sentimiento aumentó aún más cuando vio al ministro de la Guerra sentado frente a una gran mesa y que, durante los dos primeros minutos, no hizo el menor caso al recién llegado. El ministro de la Guerra tenía la cabeza calva, con las sienes canosas, bajada entre dos velas de cera, y leía unos papeles mientras iba haciendo anotaciones a lápiz. Terminaba de leer, sin levantar la cabeza, mientras se abría la puerta y se oían pasos.

— Coja esto y entréguelo, — le dijo el ministro de la Guerra a su ayudante, entregándole unos papeles, sin hacerle caso aún al correo.

El príncipe Andréi sintió que, de todos los asuntos que ocupaban al ministro de la Guerra, la actuación del ejército de Kutúzov debía de ser lo que menos le interesaba, o bien que era necesario hacérselo sentir así al correo ruso. "Pero a mí me da exactamente igual", pensó. El ministro de la Guerra apartó los papeles restantes, igualó los bordes y levantó la cabeza. Tenía una cabeza inteligente y con carácter. Pero en el mismo instante en que se dirigió al príncipe Andréi, la expresión inteligente y firme del rostro del ministro de la Guerra cambió de forma evidente, habitual y consciente: en su rostro se instaló la sonrisa estúpida, fingida, que no intentaba ocultar su fingimiento, del hombre que recibe a un gran número de solicitantes, uno tras otro.

— ¿De parte del general mariscal de campo Kutúzov?, — preguntó. — Espero que traiga buenas noticias. ¿Ha habido un enfrentamiento con Mortier? ¿Una victoria? ¡Ya era hora!

Cogió el parte que venía a su nombre y empezó a leerlo con expresión de tristeza.

— ¡Ay, Dios mío! ¡Dios mío! ¡Schmidt!, — dijo en alemán. — ¡Qué desgracia, qué desgracia!

Tras leer el parte por encima, lo dejó sobre la mesa y miró al príncipe Andréi, sopesando algo, por lo visto.

— ¡Ay, qué desgracia! Así que dice usted que ha sido un combate decisivo. Pero a Mortier no le han hecho prisionero. (Se quedó pensando). Me alegro mucho de que haya traído usted buenas noticias, aunque la muerte de Schmidt es un precio muy caro por la victoria. Es probable que Su Majestad quiera verle, pero hoy no. Se lo agradezco, váyase a descansar. Mañana asista usted a la recepción después de la parada. De todos modos, ya le avisaré.

La sonrisa estúpida, que había desaparecido durante la conversación, volvió a asomar al rostro del ministro de la Guerra.

— Hasta la vista, se lo agradezco mucho. El señor emperador es probable que quiera verle, — repitió, e inclinó la cabeza.

Cuando el príncipe Andréi salió del palacio, sintió que todo el interés y la felicidad que le había proporcionado la victoria los había dejado allí, en las manos indiferentes del ministro de la Guerra y del cortés ayudante. Toda su forma de pensar cambió al instante: la batalla se le presentó como el recuerdo lejano de algo que había ocurrido hacía mucho tiempo.

Том I, Часть вторая, Глава VIII

Преследуемая стотысячною французскою армией под начальством Бонапарта, встречаемая враждебно-расположенными жителями, не доверяя более своим союзникам, испытывая недостаток продовольствия и принужденная действовать вне всех предвидимых условий войны, русская тридцатипятитысячная армия, под начальством Кутузова, поспешно отступала вниз по Дунаю, останавливаясь там, где она бывала настигнута неприятелем, и отбиваясь ариергардными делами, лишь насколько это было нужно для того, чтоб отступать, не теряя тяжестей. Были дела при Ламбахе, Амштетене и Мельке; но, несмотря на храбрость и стойкость, признаваемую самим неприятелем, с которою дрались русские, последствием этих дел было только еще быстрейшее отступление. Австрийские войска, избежавшие плена под Ульмом и присоединившиеся к Кутузову у Браунау, отделились теперь от русской армии, и Кутузов был предоставлен только своим слабым, истощенным силам. Защищать более Вену нельзя было и думать. Вместо наступательной, глубоко обдуманной, по законам новой науки — стратегии, войны, план которой был передан Кутузову в его бытность в Вене австрийским гофкригсратом, единственная, почти недостижимая цель, представлявшаяся теперь Кутузову, состояла в том, чтобы, не погубив армии, подобно Маку под Ульмом, соединиться с войсками, шедшими из России.

28-го октября Кутузов с армией перешел на левый берег Дуная и в первый раз остановился, положив Дунай между собой и главными силами французов. 30-го он атаковал находившуюся на левом берегу Дуная дивизию Мортье и разбил ее. В этом деле в первый раз взяты трофеи; знамя, орудия и два неприятельские генерала. В первый раз после двухнедельного отступления русские войска остановились и после борьбы не только удержали поле сражения, но прогнали французов. Несмотря на то, что войска были раздеты, изнурены, на одну треть ослаблены отсталыми, ранеными, убитыми и больными; несмотря на то, что на той стороне Дуная были оставлены больные и раненые с письмом Кутузова, поручавшим их человеколюбию неприятеля; несмотря на то, что большие госпитали и дома в Кремсе, обращенные в лазареты, не могли уже вмещать в себе всех больных и раненых, — несмотря на всё это, остановка при Кремсе и победа над Мортье значительно подняли дух войска. Во всей армии и в главной квартире ходили самые радостные, хотя и несправедливые слухи о мнимом приближении колонн из России, о какой-то победе, одержанной австрийцами, и об отступлении испуганного Бонапарта.

Князь Андрей находился во время сражения при убитом в этом деле австрийском генерале Шмите. Под ним была ранена лошадь, и сам он был слегка оцарапан в руку пулей. В знак особой милости главнокомандующего он был послан с известием об этой победе к австрийскому двору, находившемуся уже не в Вене, которой угрожали французские войска, а в Брюнне. В ночь сражения, взволнованный, но не усталый (несмотря на свое несильное на вид сложение, князь Андрей мог переносить физическую усталость гораздо лучше самых сильных людей), верхом приехав с донесением от Дохтурова в Кремс к Кутузову, князь Андрей был в ту же ночь отправлен курьером в Брюнн. Отправление курьером, кроме наград, означало важный шаг к повышению.

Ночь была темная, звездная; дорога чернелась между белевшим снегом, выпавшим накануне, в день сражения. То перебирая впечатления прошедшего сражения, то радостно воображая впечатление, которое он произведет известием о победе, вспоминая проводы главнокомандующего и товарищей, князь Андрей скакал в почтовой бричке, испытывая чувство человека, долго ждавшего и, наконец, достигшего начала желаемого счастия. Как скоро он закрывал глаза, в ушах его раздавалась пальба ружей и орудий, которая сливалась со стуком колес и впечатлением победы. То ему начинало представляться, что русские бегут, что он сам убит; но он поспешно просыпался, со счастием как будто вновь узнавал, что ничего этого не было, и что, напротив, французы бежали. Он снова вспоминал все подробности победы, свое спокойное мужество во время сражения и, успокоившись, задремывал... После темной звездной ночи наступило яркое, веселое утро. Снег таял на солнце, лошади быстро скакали, и безразлично вправе и влеве проходили новые разнообразные леса, поля, деревни.

На одной из станций он обогнал обоз русских раненых. Русский офицер, ведший транспорт, развалясь на передней телеге, что-то кричал, ругая грубыми словами солдата. В длинных немецких форшпанах тряслось по каменистой дороге по шести и более бледных, перевязанных и грязных раненых. Некоторые из них говорили (он слышал русский говор), другие ели хлеб, самые тяжелые, молча, с кротким и болезненным детским участием, смотрели на скачущего мимо их курьера.

Князь Андрей велел остановиться и спросил у солдата, в каком деле ранены.

— "Позавчера на Дунаю", — отвечал солдат. Князь Андрей достал кошелек и дал солдату три золотых.

— На всех, — прибавил он, обращаясь к подошедшему офицеру. — Поправляйтесь, ребята, — обратился он к солдатам, — еще дела много.

— Что, господин адъютант, какие новости? — спросил офицер, видимо желая разговориться.

— Хорошие! Вперед, — крикнул он ямщику и поскакал далее.

Уже было совсем темно, когда князь Андрей въехал в Брюнн и увидал себя окруженным высокими домами, огнями лавок, окон домов и фонарей, шумящими по мостовой красивыми экипажами и всею тою атмосферой большого оживленного города, которая всегда так привлекательна для военного человека после лагеря. Князь Андрей, несмотря на быструю езду и бессонную ночь, подъезжая ко дворцу, чувствовал себя еще более оживленным, чем накануне. Только глаза блестели лихорадочным блеском, и мысли сменялись с чрезвычайною быстротой и ясностью. Живо представились ему опять все подробности сражения уже не смутно, но определенно, в сжатом изложении, которое он в воображении делал императору Францу. Живо представились ему случайные вопросы, которые могли быть ему сделаны, и те ответы, которые он сделает на них. Он полагал, что его сейчас же представят императору. Но у большого подъезда дворца к нему выбежал чиновник и, узнав в нем курьера, проводил его на другой подъезд.

— Из коридора направо; там, Euer Hochgeboren, [Ваше высокоблагородие,] найдете дежурного флигель-адъютанта, — сказал ему чиновник. — Он проводит к военному министру.

Дежурный флигель-адъютант, встретивший князя Андрея, попросил его подождать и пошел к военному министру. Через пять минут флигель-адъютант вернулся и, особенно учтиво наклонясь и пропуская князя Андрея вперед себя, провел его через коридор в кабинет, где занимался военный министр. Флигель-адъютант своею изысканною учтивостью, казалось, хотел оградить себя от попыток фамильярности русского адъютанта. Радостное чувство князя Андрея значительно ослабело, когда он подходил к двери кабинета военного министра. Он почувствовал себя оскорбленным, и чувство оскорбления перешло в то же мгновенье незаметно для него самого в чувство презрения, ни на чем не основанного. Находчивый же ум в то же мгновение подсказал ему ту точку зрения, с которой он имел право презирать и адъютанта и военного министра. "Им, должно быть, очень легко покажется одèрживать победы, не нюхая пороха!" подумал он. Глаза его презрительно прищурились; он особенно-медленно вошел в кабинет военного министра. Чувство это еще более усилилось, когда он увидал военного министра, сидевшего над большим столом и первые две минуты не обращавшего внимания на вошедшего. Военный министр опустил свою лысую, с седыми висками, голову между двух восковых свечей и читал, отмечая карандашом, бумаги. Он дочитывал, не поднимая головы, в то время как отворилась дверь и послышались шаги.

— Возьмите это и передайте,— сказал военный министр своему адъютанту, подавая бумаги и не обращая еще внимания на курьера.

Князь Андрей почувствовал, что либо из всех дел, занимавших военного министра, действия кутузовской армии менее всего могли его интересовать, либо нужно было это дать почувствовать русскому курьеру. "Но мне это совершенно всё равно", подумал он. Военный министр сдвинул остальные бумаги, сравнял их края с краями и поднял голову. У него была умная и характерная голова. Но в то же мгновение, как он обратился к князю Андрею, умное и твердое выражение лица военного министра, видимо, привычно и сознательно изменилось: на лице его остановилась глупая, притворная, не скрывающая своего притворства, улыбка человека, принимающего одного за другим много просителей.

— От генерал-фельдмаршала Кутузова? — спросил он. — Надеюсь, хорошие вести? Было столкновение с Мортье? Победа? Пора!

Он взял депешу, которая была на его имя, и стал читать ее с грустным выражением.

— Ах, Боже мой! Боже мой! Шмит! — сказал он по-немецки. — Какое несчастие, какое несчастие!

Пробежав депешу, он положил ее на стол и взглянул на князя Андрея, видимо, что-то соображая.

— Ах, какое несчастие! Дело, вы говорите, решительное? Мортье не взят, однако. (Он подумал.) Очень рад, что вы привезли хорошие вести, хотя смерть Шмита есть дорогая плата за победу. Его величество, верно, пожелает вас видеть, но не нынче. Благодарю вас, отдохните. Завтра будьте на выходе после парада. Впрочем, я вам дам знать.

Исчезнувшая во время разговора глупая улыбка опять явилась на лице военного министра.

— До свидания, очень благодарю вас. Государь император, вероятно, пожелает вас видеть, — повторил он и наклонил голову.

Когда князь Андрей вышел из дворца, он почувствовал, что весь интерес и счастие, доставленные ему победой, оставлены им теперь и переданы в равнодушные руки военного министра и учтивого адъютанта. Весь склад мыслей его мгновенно изменился: сражение представилось ему давнишним, далеким воспоминанием.