Volume I, Part One, Chapter XXV

In October 1805, Russian troops were occupying the villages and towns of the Archduchy of Austria, and still new regiments were arriving from Russia and, burdening the inhabitants with quartering, were settling down near the fortress of Braunau. The headquarters of the commander-in-chief, Kutuzov, was in Braunau.

On the 11th of October 1805, one of the infantry regiments that had just arrived at Braunau, expecting a review by the commander-in-chief, was stationed half a mile from the town. Despite the non-Russian terrain and surroundings (orchards, stone walls, tiled roofs, mountains visible in the distance, the non-Russian people who looked with curiosity at the soldiers), the regiment had exactly the same appearance as any Russian regiment preparing for a review somewhere in the middle of Russia.

In the evening, on the last march, an order had been received that the commander-in-chief would review the regiment on the march. Although the words of the order seemed unclear to the regimental commander, and the question arose as to how the words of the order were to be understood: in marching uniform or not? — in the council of battalion commanders it was decided to present the regiment in full dress on the principle that it is always better to overbow than to underbow. And the soldiers, after a thirty-verst march, did not close their eyes, mended and cleaned themselves all night; adjutants and company commanders calculated and reckoned; and by morning the regiment, instead of the straggling disorderly crowd it had been the day before on the last march, presented a well-ordered mass of 2,000 men, each of whom knew his place and his duty, of whom every button and strap on everyone was in its place and shone with cleanliness. Not only was the exterior in order, but if it had pleased the commander-in-chief to look under the uniforms, he would have seen an equally clean shirt on everyone and found the statutory number of articles in every knapsack, "awl and soap," as the soldiers say. There was only one circumstance about which no one could be easy. This was the footwear. More than half the men had broken boots. But this defect did not proceed from the fault of the regimental commander, since, in spite of repeated demands, the goods had not been issued to him by the Austrian department, and the regiment had marched a thousand versts.

The regimental commander was an elderly, sanguine general, with greying eyebrows and whiskers, stout and broad more from chest to back than from one shoulder to the other. He wore a brand-new uniform showing the creases of where it had lain folded, and thick gold epaulettes, which seemed to raise his corpulent shoulders not downwards but upwards. The regimental commander had the air of a man happily performing one of the most solemn duties of life. He paced up and down before the line and, as he paced, quivered at every step, slightly bending his back. It was evident that the regimental commander admired his regiment, was happy in it, and that all his mental faculties were occupied only with the regiment; but, in spite of this, his quivering gait seemed to say that, besides military interests, the interests of social life and the female sex also occupied no small place in his soul.

— Well, father Mikhailo Mitrich, — he addressed one battalion commander (the battalion commander, smiling, stepped forward; it was evident that they were happy), — we caught it hot last night. However, it seems it's nothing, the regiment is not one of the bad ones... Eh?

The battalion commander understood the cheerful irony and laughed.

— And they wouldn't have been chased off the field on the Tsaritsyn Meadow.

— What? — said the commander.

At this time, on the road from the town, along which the signalers were posted, two horsemen appeared. They were an adjutant and a Cossack riding behind him.

The adjutant had been sent from the main staff to confirm to the regimental commander what had been said vaguely in yesterday's order, namely, that the commander-in-chief wished to see the regiment in exactly the condition in which it was marching — in greatcoats, in covers, and without any preparations.

A member of the Hofkriegsrat from Vienna had arrived at Kutuzov's the day before, with proposals and demands to go as quickly as possible to join the army of Archduke Ferdinand and Mack, and Kutuzov, not considering this junction advantageous, intended, among other proofs in favor of his opinion, to show the Austrian general the sad condition in which the troops from Russia were arriving. With this aim he wished to ride out to meet the regiment, so that the worse the condition of the regiment, the more pleasing it would be to the commander-in-chief. Although the adjutant did not know these details, he nonetheless conveyed to the regimental commander the absolute demand of the commander-in-chief that the men should be in greatcoats and covers, and that otherwise the commander-in-chief would be dissatisfied.

Hearing these words, the regimental commander lowered his head, silently shrugged his shoulders, and spread his hands with a sanguine gesture.

— Here's a fine mess! — he said. — There, I told you, Mikhailo Mitrich, that on the march meant in greatcoats, — he turned reproachfully to the battalion commander. — Oh, my God! — he added and stepped resolutely forward. — Gentlemen company commanders! — he shouted in a voice accustomed to command. — Sergeant-majors!... Will they be here soon? — he turned to the adjutant who had arrived, with an expression of respectful politeness, evidently referring to the personage of whom he was speaking.

— In an hour, I think.

— Shall we have time to change?

— I don't know, general...

The regimental commander, going up to the ranks himself, gave orders to change into greatcoats again. The company commanders scattered among the companies, the sergeant-majors began to bustle about (the greatcoats were not entirely in order), and at the same moment the previously regular, silent squares wavered, stretched out, and hummed with voices. From all sides soldiers ran back and forth, heaved their shoulders from behind, pulled their knapsacks over their heads, took off their greatcoats, and, lifting their arms high, drew them into the sleeves.

Half an hour later everything was back in its former order, only the squares had become grey instead of black. The regimental commander, again with his quivering gait, stepped to the front of the regiment and inspected it from a distance.

— What's this now? what's this! — he shouted, stopping. — Commander of the 3rd company!...

— Commander of the 3rd company to the general! commander to the general, 3rd company to the commander!... — voices were heard along the ranks, and an adjutant ran to find the tardy officer.

When the sounds of zealous voices, distorting the words, crying "the general to the 3rd company," reached their destination, the required officer appeared from behind the company and, though already an elderly man and not accustomed to running, awkwardly catching his toes, trotted towards the general. The captain's face expressed the anxiety of a schoolboy ordered to say a lesson he has not learned. Spots appeared on his red (evidently from intemperance) face, and his mouth could not find its proper position. The regimental commander surveyed the captain from head to foot while he came up panting, slackening his pace as he approached.

— You'll be dressing the men in sarafans soon! What's this? — shouted the regimental commander, thrusting out his lower jaw and pointing in the ranks of the 3rd company to a soldier in a greatcoat of factory cloth, which differed from the other greatcoats. — Where were you yourself? The commander-in-chief is expected, and you leave your place? Eh?... I'll teach you how to dress men in jackets for a review!... Eh?...

The company commander, not taking his eyes off his chief, pressed his two fingers more and more closely to the peak of his cap, as if he saw his salvation now only in this pressing.

— Well, why are you silent? Who have you got dressed up as a Hungarian there? — the regimental commander joked sternly.

— Your excellency...

— Well, what 'your excellency'? Your excellency! Your excellency! But what your excellency means — no one knows.

— Your excellency, that is Dolokhov, who has been demoted... — the captain said softly.

— Has he been demoted to a field marshal, or what, or to a soldier? If a soldier, then he must be dressed like everyone else, according to regulations.

— Your excellency, you yourself gave him permission on the march.

— Gave permission? Gave permission? That's always the way with you young men, — the regimental commander said, cooling down somewhat. — Gave permission? One says something to you, and you... — The regimental commander paused. — One says something to you, and you... — What? — he said, getting irritated again. — Be so good as to dress the men decently...

And the regimental commander, glancing back at the adjutant, walked with his quivering gait towards the regiment. It was evident that his own irritation pleased him, and that, walking through the regiment, he wanted to find another pretext for his anger. Having snapped at one officer for an unpolished badge, and another for the irregularity of the ranks, he approached the 3rd company.

— H-o-w are you standing? Where is your leg? Where is your leg? — shouted the regimental commander, with an expression of suffering in his voice, some five men before reaching Dolokhov, who was dressed in a bluish greatcoat.

Dolokhov slowly straightened his bent leg and looked directly, with his bright and insolent gaze, into the general's face.

— Why a blue greatcoat? Off with it!... Sergeant-major! Change him... rub... — He did not have time to finish.

— General, I am obliged to execute orders, but I am not obliged to endure... — Dolokhov said hastily.

— No talking in the ranks!... No talking, no talking!...

— I am not obliged to endure insults, — Dolokhov finished loudly, sonorously.

The eyes of the general and the soldier met. The general fell silent, angrily pulling down his tight scarf.

— Be so good as to change, I beg you, — he said, moving away.

Volumen I, Primera Parte, Capítulo XXV

En octubre de 1805 las tropas rusas ocupaban las aldeas y ciudades del archiducado de Austria, y seguían llegando nuevos regimientos desde Rusia y, gravando a los habitantes con alojamientos, se instalaban cerca de la fortaleza de Braunau. En Braunau se encontraba el cuartel general del comandante en jefe Kutúzov.

El 11 de octubre de 1805, uno de los regimientos de infantería que acababa de llegar a Braunau, a la espera de la revista del comandante en jefe, estaba estacionado a media milla de la ciudad. A pesar del terreno y el entorno no rusos (huertos frutales, cercas de piedra, tejados de tejas, montañas que se divisaban a lo lejos, el pueblo no ruso que miraba con curiosidad a los soldados), el regimiento tenía exactamente el mismo aspecto que cualquier regimiento ruso que se preparara para una revista en algún lugar del centro de Rusia.

Desde la víspera, en la última marcha, se había recibido la orden de que el comandante en jefe pasaría revista al regimiento en marcha. Aunque las palabras de la orden le parecieron confusas al comandante del regimiento, y surgió la duda de cómo debían entenderse: ¿con uniforme de marcha o no?, en el consejo de comandantes de batallón se decidió presentar al regimiento con uniforme de gala, basándose en que siempre es mejor pasarse de respetuoso que quedarse corto. Y los soldados, tras una marcha de treinta verstas, no pegaron ojo, pasándose toda la noche remendando y limpiando; los ayudantes y los comandantes de compañía hacían cálculos y cuentas; y por la mañana el regimiento, en lugar de la multitud desordenada y estirada que había sido la víspera en la última marcha, presentaba una masa compacta de 2.000 hombres, de los cuales cada uno conocía su lugar y su tarea, y de los cuales en cada uno cada botón y cada correa estaban en su sitio y brillaban de limpios. No solo el exterior estaba en orden, sino que si al comandante en jefe le hubiera placido mirar debajo de los uniformes, habría visto en cada uno una camisa igual de limpia y en cada mochila habría encontrado el número reglamentario de objetos, "lezna y jabón", como dicen los soldados. Solo había una circunstancia sobre la cual nadie podía estar tranquilo. Era el calzado. Más de la mitad de los hombres tenían las botas destrozadas. Pero este defecto no se debía a culpa del comandante del regimiento, ya que, a pesar de las reiteradas peticiones, el departamento austriaco no le había suministrado mercancía, y el regimiento había recorrido mil verstas.

El comandante del regimiento era un general de edad madura, sanguíneo, con cejas y patillas canosas, fornido y ancho más de pecho a espalda que de un hombro a otro. Llevaba un uniforme nuevo, flamante, con las arrugas de haber estado doblado, y gruesas charreteras doradas, que parecían levantar sus corpulentos hombros no hacia abajo, sino hacia arriba. El comandante del regimiento tenía el aspecto de un hombre que realiza felizmente una de las tareas más solemnes de la vida. Se paseaba por delante del frente y, al pasear, se contoneaba a cada paso, arqueando ligeramente la espalda. Se veía que el comandante del regimiento admiraba a su regimiento, se sentía feliz con él, y que todas sus energías espirituales estaban ocupadas únicamente en el regimiento; pero, a pesar de ello, su contoneo al andar parecía decir que, además de los intereses militares, en su alma ocupaban también un lugar nada desdeñable los intereses de la vida social y el sexo femenino.

— Bueno, padrecito Mijaílo Mítrich, — se dirigió a un comandante de batallón (el comandante de batallón se adelantó sonriendo; se veía que estaban felices), — nos ha tocado pringar esta noche. Sin embargo, parece que no está mal, el regimiento no es de los peores... ¿Eh?

El comandante de batallón comprendió la alegre ironía y se echó a reír.

— Ni en el Prado de la Zarina nos habrían echado del campo.

— ¿Qué? — dijo el comandante.

En ese momento aparecieron por el camino de la ciudad, por el que se habían apostado los señaleros, dos hombres a caballo. Eran un ayudante y un cosaco, que iba detrás.

El ayudante había sido enviado desde el estado mayor principal para confirmar al comandante del regimiento lo que se había dicho de forma confusa en la orden de ayer, a saber, que el comandante en jefe deseaba ver al regimiento exactamente en el estado en que marchaba: con capotes, con fundas y sin ningún preparativo.

El día anterior había llegado a casa de Kutúzov un miembro del Hofkriegsrat de Viena, con propuestas y exigencias de ir lo más rápido posible a unirse con el ejército del archiduque Fernando y de Mack, y Kutúzov, no considerando ventajosa esta unión, entre otras pruebas a favor de su opinión tenía la intención de mostrar al general austriaco el triste estado en que llegaban las tropas de Rusia. Con este fin quería salir al encuentro del regimiento, de modo que, cuanto peor fuera el estado del regimiento, más agradable sería para el comandante en jefe. Aunque el ayudante no conocía estos detalles, transmitió sin embargo al comandante del regimiento la exigencia inexcusable del comandante en jefe de que los hombres estuvieran con capotes y fundas, y de que en caso contrario el comandante en jefe se mostraría descontento.

Tras escuchar estas palabras, el comandante del regimiento bajó la cabeza, se encogió de hombros en silencio y abrió los brazos con gesto sanguíneo.

— ¡Vaya faena que nos han hecho! — exclamó. — ¡Ya le decía yo, Mijaílo Mítrich, que en marcha, pues con capotes! — se dirigió en tono de reproche al comandante de batallón. — ¡Ay, Dios mío! — añadió y dio un paso decidido hacia adelante. — ¡Señores comandantes de compañía! — gritó con voz acostumbrada al mando. — ¡A los sargentos!... ¿Tardarán mucho en llegar? — se dirigió al ayudante recién llegado con una expresión de respetuosa cortesía, que evidentemente se refería a la persona de la que hablaba.

— Dentro de una hora, creo.

— ¿Nos dará tiempo a cambiarles de ropa?

— No lo sé, general...

El comandante del regimiento, acercándose él mismo a las filas, ordenó que se volvieran a poner los capotes. Los comandantes de compañía se dispersaron por las compañías, los sargentos empezaron a afanarse (los capotes no estaban del todo en condiciones) y en ese mismo instante los cuadrados, antes regulares y silenciosos, se tambalearon, se estiraron y zumbaron de voces. Por todas partes corrían y acudían soldados, se echaban las mochilas a la espalda, se las pasaban por encima de la cabeza, se quitaban los capotes y, levantando los brazos en alto, los metían por las mangas.

Media hora después todo volvió a su orden anterior, solo que los cuadrados se volvieron grises en lugar de negros. El comandante del regimiento, de nuevo con su andar contoneante, se adelantó al frente del regimiento y lo observó de lejos.

— ¿Y eso qué es? ¡Qué es eso! — gritó deteniéndose. — ¡Al comandante de la 3ª compañía!...

— ¡El comandante de la 3ª compañía al general! ¡El comandante al general, la 3ª compañía al comandante!... — se oyeron voces por las filas, y el ayudante echó a correr a buscar al oficial rezagado.

Cuando los sonidos de las diligentes voces, tergiversando, gritando ya "el general a la 3ª compañía", llegaron a su destino, el oficial requerido apareció de detrás de la compañía y, aunque ya era un hombre maduro y sin costumbre de correr, enganchándose torpemente las puntas de los pies, se dirigió al trote hacia el general. El rostro del capitán expresaba la inquietud del escolar al que mandan decir la lección que no se ha aprendido. En el rostro rojo (evidentemente por la intemperancia) asomaban manchas, y la boca no encontraba postura. El comandante del regimiento examinó al capitán de pies a cabeza, mientras este se acercaba jadeando, conteniendo el paso a medida que se aproximaba.

— ¡Pronto me va a vestir a los hombres con sarafanis! ¿Qué es eso? — gritó el comandante del regimiento, sacando la mandíbula inferior y señalando en las filas de la 3ª compañía a un soldado con un capote de paño de fábrica, que se distinguía de los demás capotes. — ¿Dónde estaba usted? ¿Se espera al comandante en jefe y usted se aparta de su puesto? ¿Eh?... ¡Ya le enseñaré yo a vestir a los hombres con casacas para una revista!... ¿Eh?...

El comandante de compañía, sin apartar los ojos de su superior, se apretaba cada vez más sus dos dedos contra la visera, como si en ese solo apriete viera ahora su salvación.

— Bueno, ¿por qué se calla? ¿A quién tiene ahí disfrazado de húngaro? — bromeó severamente el comandante del regimiento.

— Su excelencia...

— Bueno, ¿qué "su excelencia"? ¡Su excelencia! ¡Su excelencia! Pero qué es su excelencia, nadie lo sabe.

— Su excelencia, es Dólojov, el degradado... — dijo en voz baja el capitán.

— ¿Qué, acaso le han degradado a mariscal de campo o qué, o a soldado? Y si es soldado, pues debe ir vestido como todos, de uniforme.

— Su excelencia, usted mismo le autorizó durante la marcha.

— ¿Autorizó? ¿Autorizó? Ahí los tienen siempre, los jóvenes, — dijo el comandante del regimiento, enfriándose un poco. — ¿Autorizó? Se les dice una cosa y ustedes y... — El comandante del regimiento se calló. — Se les dice una cosa y ustedes y... — ¿Qué? — dijo, irritándose de nuevo. — Haga el favor de vestir a los hombres decentemente...

And el comandante del regimiento, mirando de reojo al ayudante, se dirigió con su andar contoneante hacia el regimiento. Se veía que su irritación le gustaba a él mismo, y que, paseándose por el regimiento, quería encontrar otro pretexto para su ira. Tras abroncar a un oficial por una insignia sin limpiar, a otro por la irregularidad de la fila, se acercó a la 3ª compañía.

— ¿C-ó-m-o está usted firmes? ¿Dónde está el pie? ¿Dónde está el pie? — gritó el comandante del regimiento con expresión de sufrimiento en la voz, cuando aún le faltaban como cinco hombres para llegar a Dólojov, que iba vestido con un capote azulado.

Dólojov enderezó lentamente la pierna flexionada y miró directamente, con su mirada clara e insolente, a la cara del general.

— ¿A qué viene el capote azul? ¡Fuera con él!... ¡Sargento! Que se cambie de ropa este... basur... — No tuvo tiempo de terminar.

— General, estoy obligado a cumplir las órdenes, pero no estoy obligado a soportar... — dijo apresuradamente Dólojov.

— ¡En formación no se habla!... ¡No se habla, no se habla!...

— No estoy obligado a soportar insultos, — terminó de decir Dólojov en voz alta y sonora.

Los ojos del general y los del soldado se encontraron. El general se calló, tirando enfadado hacia abajo de la apretada faja.

— Haga el favor de cambiarse, se lo ruego, — dijo, alejándose.

Том I, Часть первая, Глава XXV

В октябре 1805 года русские войска занимали села и города эрцгерцогства Австрийского, и еще новые полки приходили из России и, отягощая постоем жителей, располагались у крепости Браунау. В Браунау была главная квартира главнокомандующего Кутузова.

11-го октября 1805 года один из только-что пришедших к Браунау пехотных полков, ожидая смотра главнокомандующего, стоял в полумиле от города. Несмотря на нерусскую местность и обстановку (фруктовые сады, каменные ограды, черепичные крыши, горы, видневшиеся вдали, на нерусский народ, с любопытством смотревший на солдат,) полк имел точно такой же вид, какой имел всякий русский полк, готовившийся к смотру где-нибудь в середине России.

С вечера, на последнем переходе, был получен приказ, что главнокомандующий будет смотреть полк на походе. Хотя слова приказа и показались неясны полковому командиру, и возник вопрос, как разуметь слова приказа: в походной форме или нет? — в совете батальонных командиров было решено представить полк в парадной форме на том основании, что всегда лучше перекланяться, чем не докланяться. И солдаты, после тридцативерстного перехода, не смыкали глаз, всю ночь чинились, чистились; адъютанты и ротные рассчитывали, отчисляли; и к утру полк, вместо растянутой беспорядочной толпы, какою он был накануне на последнем переходе, представлял стройную массу 2000 людей, из которых каждый знал свое место, свое дело, из которых на каждом каждая пуговка и ремешок были на своем месте и блестели чистотой. Не только наружное было исправно, но ежели бы угодно было главнокомандующему заглянуть под мундиры, то на каждом он увидел бы одинаково чистую рубаху и в каждом ранце нашел бы узаконенное число вещей, "шильце и мыльце", как говорят солдаты. Было только одно обстоятельство, насчет которого никто не мог быть спокоен. Это была обувь. Больше чем у половины людей сапоги были разбиты. Но недостаток этот происходил не от вины полкового командира, так как, несмотря на неоднократные требования, ему не был отпущен товар от австрийского ведомства, а полк прошел тысячу верст.

Полковой командир был пожилой, сангвинический, с седеющими бровями и бакенбардами генерал, плотный и широкий больше от груди к спине, чем от одного плеча к другому. На нем был новый, с иголочки, со слежавшимися складками мундир и густые золотые эполеты, которые как будто не книзу, а кверху поднимали его тучные плечи. Полковой командир имел вид человека, счастливо совершающего одно из самых торжественных дел жизни. Он похаживал перед фронтом и, похаживая, подрагивал на каждом шагу, слегка изгибаясь спиною. Видно было, что полковой командир любуется своим полком, счастлив им, и что все его силы душевные заняты только полком; но, несмотря на то, его подрагивающая походка как-будто говорила, что, кроме военных интересов, в душе его немалое место занимают и интересы общественного быта и женский пол.

— Ну, батюшка Михайло Митрич, — обратился он к одному батальонному командиру (батальонный командир улыбаясь подался вперед; видно было, что они были счастливы), — досталось на орехи нынче ночью. Однако, кажется, ничего, полк не из дурных... А?

Батальонный командир понял веселую иронию и засмеялся.

— И на Царицыном лугу с поля бы не прогнали.

— Что? — сказал командир.

В это время по дороге из города, по которой расставлены были махальные, показались два верховые. Это были адъютант и казак, ехавший сзади.

Адъютант был прислан из главного штаба подтвердить полковому командиру то, что было сказано неясно во вчерашнем приказе, а именно то, что главнокомандующий желал видеть полк совершенно в том положении, в котором он шел — в шинелях, в чехлах и без всяких приготовлений.

К Кутузову накануне прибыл член гофкригсрата из Вены, с предложениями и требованиями итти как можно скорее на соединение с армией эрцгерцога Фердинанда и Мака, и Кутузов, не считая выгодным это соединение, в числе прочих доказательств в пользу своего мнения намеревался показать австрийскому генералу то печальное положение, в котором приходили войска из России. С этою целью он и хотел выехать навстречу полку, так что, чем хуже было бы положение полка, тем приятнее было бы это главнокомандующему. Хотя адъютант и не знал этих подробностей, однако он передал полковому командиру непременное требование главнокомандующего, чтобы люди были в шинелях и чехлах, и что в противном случае главнокомандующий будет недоволен.

Выслушав эти слова, полковой командир опустил голову, молча вздернул плечами и сангвиническим жестом развел руки.

— Наделали дела! — проговорил он. — Вот я вам говорил же, Михайло Митрич, что на походе, так в шинелях, — обратился он с упреком к батальонному командиру. — Ах, мой Бог! — прибавил он и решительно выступил вперед. — Господа ротные командиры! — крикнул он голосом, привычным к команде. — Фельдфебелей!... Скоро ли пожалуют? — обратился он к приехавшему адъютанту с выражением почтительной учтивости, видимо относившейся к лицу, про которое он говорил.

— Через час, я думаю.

— Успеем переодеть?

— Не знаю, генерал...

Полковой командир, сам подойдя к рядам, распорядился переодеванием опять в шинели. Ротные командиры разбежались по ротам, фельдфебели засуетились (шинели были не совсем исправны) и в то же мгновение заколыхались, растянулись и говором загудели прежде правильные, молчаливые четвероугольники. Со всех сторон отбегали и подбегали солдаты, подкидывали сзади плечом, через голову перетаскивали ранцы, снимали шинели и, высоко поднимая руки, втягивали их в рукава.

Через полчаса всё опять пришло в прежний порядок, только четвероугольники сделались серыми из черных. Полковой командир, опять подрагивающею походкой, вышел вперед полка и издалека оглядел его.

— Это что еще? это что! — прокричал он, останавливаясь. — Командира 3-й роты!...

— Командир 3-й роты к генералу! командира к генералу, 3-й роты к командиру!... — послышались голоса по рядам, и адъютант побежал отыскивать замешкавшегося офицера.

Когда звуки усердных голосов, перевирая, крича уже "генерала в 3-ю роту", дошли по назначению, требуемый офицер показался из-за роты и, хотя человек уже пожилой и не имевший привычки бегать, неловко цепляясь носками, рысью направился к генералу. Лицо капитана выражало беспокойство школьника, которому велят сказать невыученный им урок. На красном (очевидно от невоздержания) лице выступали пятна, и рот не находил положения. Полковой командир с ног до головы осматривал капитана, в то время как он запыхавшись подходил, по мере приближения сдерживая шаг.

— Вы скоро людей в сарафаны нарядите! Это что? — крикнул полковой командир, выдвигая нижнюю челюсть и указывая в рядах 3-й роты на солдата в шинели цвета фабричного сукна, отличавшегося от других шинелей. — Сами где находились? Ожидается главнокомандующий, а вы отходите от своего места? А?... Я вас научу, как на смотр людей в казакины одевать!... А?...

Ротный командир, не спуская глаз с начальника, всё больше и больше прижимал свои два пальца к козырьку, как будто в одном этом прижимании он видел теперь свое спасение.

— Ну, что ж вы молчите? Кто у вас там в венгерца наряжен? — строго шутил полковой командир.

— Ваше превосходительство...

— Ну, что "ваше превосходительство"? Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! А что ваше превосходительство — никому неизвестно.

— Ваше превосходительство, это Долохов, разжалованный... — сказал тихо капитан.

— Что он в фельдмаршалы, что ли, разжалован или в солдаты? А солдат, так должен быть одет, как все, по форме.

— Ваше превосходительство, вы сами разрешили ему походом.

— Разрешил? Разрешил? Вот вы всегда так, молодые люди, — сказал полковой командир, остывая несколько. — Разрешил? Вам что-нибудь скажешь, а вы и... — Полковой командир помолчал. — Вам что-нибудь скажешь, а вы и... — Что? — сказал он, снова раздражаясь. — Извольте одеть людей прилично...

И полковой командир, оглядываясь на адъютанта, своею вздрагивающею походкой направился к полку. Видно было, что его раздражение ему самому понравилось, и что он, пройдясь по полку, хотел найти еще предлог своему гневу. Оборвав одного офицера за невычищенный знак, другого за неправильность ряда, он подошел к 3-й роте.

— Ка-а-ак стоишь? Где нога? Нога где? — закричал полковой командир с выражением страдания в голосе, еще человек за пять не доходя до Долохова, одетого в синеватую шинель.

Долохов медленно выпрямил согнутую ногу и прямо, своим светлым и наглым взглядом, посмотрел в лицо генерала.

— Зачем синяя шинель? Долой!... Фельдфебель! Переодеть его... дря... — Он не успел договорить.

— Генерал, я обязан исполнить приказания, но не обязан переносить... — поспешно сказал Долохов.

— Во фронте не разговаривать!... Не разговаривать, не разговаривать!...

— Не обязан переносить оскорбления, — громко, звучно договорил Долохов.

Глаза генерала и солдата встретились. Генерал замолчал, сердито оттягивая книзу тугой шарф.

— Извольте переодеться, прошу вас, — сказал он, отходя.