Volume I, Part One, Chapter XXIII

At the appointed hour, powdered and shaven, the prince came out into the dining-room, where his daughter-in-law, Princess Marya, m-lle Bourienne, and the prince's architect were waiting for him; the latter was admitted to the table by a strange whim of the prince, though this insignificant man could by no means count on such an honor from his position. The prince, who firmly maintained the distinction of ranks in life and rarely admitted even important provincial officials to his table, suddenly on the architect Mikhail Ivanovich, who blew his nose in the corner into a checked handkerchief, proved that all men are equal, and more than once impressed upon his daughter that Mikhail Ivanovich was no worse than you and me. At the table the prince most often addressed the speechless Mikhail Ivanovich.

In the dining-room, immensely high like all the rooms in the house, the household and waiters, standing behind each chair, awaited the prince's appearance; the butler, with a napkin over his arm, inspected the table-setting, winking at the footmen and constantly casting restless glances from the wall clock to the door from which the prince was to appear. Prince Andrei looked at the huge golden frame, new to him, with the representation of the genealogical tree of the Princes Bolkonsky, hanging opposite a similarly huge frame with a poorly executed (evidently by the hand of a domestic painter) portrait of a sovereign prince in a crown, who was supposed to be descended from Rurik and be the founder of the Bolkonsky family. Prince Andrei looked at this genealogical tree, shaking his head, and chuckled with the air with which one looks at a portrait that is ridiculously like.

— How well I recognize him all in this! — he said to Princess Marya, who had come up to him.

Princess Marya looked at her brother in surprise. She did not understand what he was smiling at. Everything done by her father aroused in her a reverence that was not subject to discussion.

— Everyone has his Achilles' heel, — continued Prince Andrei. — With his huge mind donner dans ce ridicule!

Princess Marya could not understand the boldness of her brother's judgments and was preparing to object to him, when the expected footsteps were heard from the study: the prince entered quickly, cheerfully, as he always walked, as if intentionally presenting a contrast by his hasty manners to the strict order of the house. At the same moment the big clock struck two, and another in the drawing-room answered in a thin little voice. The prince stopped; from under the overhanging thick eyebrows animated, brilliant, strict eyes looked over everyone and rested on the young princess. The young princess experienced at that time the feeling that courtiers experience at the Tsar's appearance, the feeling of fear and respect that this old man aroused in all those around him. He stroked the princess on the head and then with an awkward movement patted her on the back of the neck.

— I am glad, I am glad, — he said, and, looking intently into her eyes once more, quickly moved away and sat down in his place. — Sit down, sit down! Mikhail Ivanovich, sit down.

He pointed out a place next to himself to his daughter-in-law. The waiter pulled out the chair for her.

— Ho, ho! — the old man said, looking at her rounded figure. — You've been in a hurry, it's not good!

He laughed dryly, coldly, unpleasantly, as he always laughed, with his mouth alone and not with his eyes.

— You must walk, walk as much as possible, as much as possible, — he said.

The little princess did not hear or did not want to hear his words. She was silent and seemed confused. The prince asked her about her father, and the princess began to speak and smiled. He asked her about common acquaintances: the princess became even more animated and began to talk, conveying to the prince regards and city gossip.

— La comtesse Apraksine, la pauvre, a perdu son mari, et elle a pleuré les larmes de ses yeux, — she said, becoming more and more animated.

As she became animated, the prince looked at her more and more strictly, and suddenly, as if having studied her sufficiently and formed a clear idea of her, turned away from her and addressed Mikhail Ivanovich.

— Well, now, Mikhail Ivanovich, things are going badly for our Bonaparte. How Prince Andrei (he always called his son in the third person in this way) has been telling me what forces are gathering against him! And you and I always considered him a nobody.

Mikhail Ivanovich, who absolutely did not know when you and I had spoken such words about Bonaparte, but who understood that he was needed for the opening of a favorite conversation, looked at the young prince in surprise, not knowing himself what would come of it.

— He is a great tactician with me! — the prince said to his son, pointing to the architect.

And the conversation turned again to the war, to Bonaparte, and to the present generals and statesmen. The old prince, it seemed, was convinced not only that all the present figures were boys who did not understand even the ABCs of military and state affairs, and that Bonaparte was an insignificant little Frenchman who had success only because there were no longer any Potemkins and Suvorovs to oppose him; but he was even convinced that there were no political difficulties in Europe, there was no war either, but there was some puppet comedy which the present men were playing, pretending to be doing business. Prince Andrei cheerfully endured his father's ridicule of the new men, and with evident joy drew his father into conversation and listened to him.

— Everything seems good that was before, — he said, — but did not the same Suvorov fall into the trap that Moreau set for him, and did not know how to extricate himself from it?

— Who told you that? Who told you? — the prince shouted. — Suvorov! — And he threw aside his plate, which Tikhon quickly caught. — Suvorov!... Think of it, Prince Andrei. Two: Frederick and Suvorov... Moreau! Moreau would have been a prisoner if Suvorov's hands had been free; but he had the Hofskriegswurstschnapsrat sitting on his hands. The devil himself would not be glad of him. Wait till you go, you will find out these Hofskriegswurstrats! Suvorov could not cope with them, so where is Mikhail Kutuzov to cope? No, my friend, — he continued, — you and your generals won't be able to do without Bonaparte; you must take Frenchmen, so that bird doesn't recognize bird and bird beats bird. The German Pahlen was sent to New York, to America, for the Frenchman Moreau, — he said, alluding to the invitation that had been made to Moreau that year to enter the Russian service. — Miracles!!.. What, were the Potemkins, Suvorovs, Orlovs Germans, then? No, brother, either you have all gone mad over there, or I have outlived my wits. God grant you success, but we shall see. Bonaparte has become a great commander with them! Hm!...

— I don't say that all the dispositions are good, — said Prince Andrei, — only I can't understand how you can judge Bonaparte so. Laugh as you like, but Bonaparte is nevertheless a great commander!

— Mikhail Ivanovich! — the old prince shouted to the architect, who, busy with the roast, hoped he had been forgotten. — Did I tell you that Bonaparte is a great tactician? Here he says so too.

— To be sure, your excellency, — answered the architect.

The prince laughed his cold laugh again.

— Bonaparte was born in a caul. His soldiers are excellent. And besides, he attacked the Germans first. And only the lazy didn't beat the Germans. Since the world began, everyone has beaten the Germans. And they haven't beaten anyone. Only each other. He made his glory on them.

And the prince began to analyze all the mistakes which, according to his notions, Bonaparte had made in all his wars and even in state affairs. The son did not object, but it was evident that whatever arguments were presented to him, he was as little capable of changing his opinion as the old prince. Prince Andrei listened, restraining himself from objections and involuntarily wondering how this old man, sitting so many years alone continuously in the country, could know and discuss all the military and political circumstances of Europe of recent years in such detail and with such subtlety.

— You think that I, an old man, do not understand the present state of affairs? — he concluded. — But I've had it up to here! I don't sleep at night. Well, where is this great commander of yours, where has he shown himself?

— That would be long to tell, — the son answered.

— Go along to your Bonaparte then. M-lle Bourienne, voilà encore un admirateur de votre goujat d'empereur! — he shouted in excellent French.

— Vous savez, que je ne suis pas bonapartiste, mon prince.

— "Dieu sait quand reviendra"... — sang the prince falsely, laughed even more falsely, and got up from the table.

The little princess was silent during the whole dispute and the rest of dinner, glancing in fright now at Princess Marya, now at her father-in-law. When they rose from the table, she took her sister-in-law by the hand and called her aside into another room.

— Comme c'est un homme d'esprit votre père, — she said, — c'est à cause de cela peut-être qu'il me fait peur.

— Oh, he is so kind! — said the princess.

Volumen I, Primera Parte, Capítulo XXIII

A la hora fijada, empolvado y afeitado, el príncipe salió al comedor, donde le esperaban su nuera, la princesa María, m-lle Bourienne y el arquitecto del príncipe, admitido a la mesa por un extraño capricho suyo, aunque por su posición este hombre insignificante no podía en modo alguno contar con tal honor. El príncipe, que se atenía firmemente en la vida a la diferencia de clases y que rara vez admitía a su mesa incluso a los altos funcionarios de la provincia, de pronto, en la persona del arquitecto Mijaíl Ivánich, que se sonaba la nariz en un rincón con un pañuelo de cuadros, demostraba que todos los hombres son iguales, y más de una vez inculcó a su hija que Mijaíl Ivánich no era peor que nosotros dos. En la mesa, el príncipe se dirigía con mayor frecuencia al mudo Mijaíl Ivánich.

En el comedor, enormemente alto como todas las habitaciones de la casa, los familiares y los sirvientes, de pie detrás de cada silla, esperaban la salida del príncipe; el mayordomo, con una servilleta en el brazo, inspeccionaba el servicio de mesa, guiñando un ojo a los lacayos y paseando constantemente una mirada inquieta del reloj de pared a la puerta por la que debía aparecer el príncipe. El príncipe Andréi contemplaba el enorme marco dorado, nuevo para él, con la representación del árbol genealógico de los príncipes Bolkonski, que colgaba frente a otro marco igualmente enorme con un retrato mal hecho (evidentemente por la mano de un pintor doméstico) de un príncipe soberano con corona, que debía descender de Rúrik y ser el fundador del linaje de los Bolkonski. El príncipe Andréi contemplaba este árbol genealógico moviendo la cabeza y se reía por lo bajo con el aire con que se mira un retrato ridículamente parecido.

— ¡Qué bien le reconozco en todo esto! — dijo a la princesa María, que se le había acercado.

La princesa María miró a su hermano con asombro. No comprendía de qué se reía. Todo lo hecho por su padre despertaba en ella una veneración que no estaba sujeta a discusión.

— Cada uno tiene su talón de Aquiles, — continuó el príncipe Andréi. — ¡Con su enorme inteligencia donner dans ce ridicule!

La princesa María no podía comprender la audacia de los juicios de su hermano y se disponía a contradecirle, cuando se oyeron desde el despacho los pasos esperados: el príncipe entraba de prisa, alegre, como siempre andaba, como si a propósito presentara un contraste con sus modales apresurados al estricto orden de la casa. En ese mismo instante el gran reloj dio las dos, y otro le respondió en el salón con una vocecilla aguda. El príncipe se detuvo; por debajo de sus pobladas cejas caídas sus ojos animados, brillantes y severos recorrieron a todos y se detuvieron en la joven princesa. La joven princesa experimentaba en aquel momento el sentimiento que experimentan los cortesanos a la salida del zar, ese sentimiento de miedo y respeto que despertaba aquel anciano en todos los allegados. Acarició la cabeza de la princesa y luego, con un movimiento torpe, le dio unas palmaditas en la nuca.

— Me alegro, me alegro, — dijo y, mirándola fijamente a los ojos una vez más, se apartó rápidamente y se sentó en su sitio. — ¡Siéntense, siéntense! Mijaíl Ivánich, siéntese.

Indicó a su nuera el sitio a su lado. El sirviente le retiró la silla.

— ¡Jo, jo! — dijo el anciano, observando su redondeada figura. — ¡Te has dado prisa, no está bien!

Se rió seca, fría y desagradablemente, como reía siempre, solo con la boca, y no con los ojos.

— Hay que andar, andar todo lo posible, todo lo posible, — dijo.

La princesita no oyó o no quiso oír sus palabras. Callaba y parecía confundida. El príncipe le preguntó por su padre, y la princesa empezó a hablar y sonrió. Le preguntó por conocidos comunes: la princesa se animó aún más y empezó a hablar, transmitiendo al príncipe saludos y chismes de la ciudad.

— La comtesse Apraksine, la pauvre, a perdu son mari, et elle a pleuré les larmes de ses yeux, — decía, animándose más y más.

A medida que ella se animaba, el príncipe la miraba cada vez más severamente y, de pronto, como si la hubiera estudiado lo suficiente y se hubiera formado una idea clara de ella, se apartó de ella y se dirigió a Mijaíl Ivánich.

— Bueno, ¿qué, Mijaíl Ivánich?, a nuestro Bonaparte le van mal las cosas. ¡Cómo me ha contado el príncipe Andréi (siempre llamaba a su hijo en tercera persona) las fuerzas que se reúnen contra él! Y nosotros que siempre le consideramos un don nadie.

Mijaíl Ivánich, que no sabía en absoluto cuándo nosotros habíamos dicho tales palabras sobre Bonaparte, pero que comprendía que se le necesitaba para iniciar la conversación favorita, miró asombrado al joven príncipe, sin saber él mismo en qué pararía aquello.

— ¡Es un gran táctico el mío! — dijo el príncipe a su hijo, señalando al arquitecto.

Y la conversación recayó de nuevo sobre la guerra, sobre Bonaparte y los generales y estadistas actuales. El viejo príncipe parecía estar convencido no solo de que todos los dirigentes actuales eran chiquillos que no entendían ni el abecé de los asuntos militares y de Estado, y que Bonaparte era un francesillo insignificante que solo tenía éxito porque ya no había ningún Potiomkin ni ningún Suvórov para oponérsele; sino que incluso estaba convencido de que no había ninguna dificultad política en Europa, ni había guerra, sino que era una especie de comedia de marionetas a la que jugaban los hombres de ahora, fingiendo que hacían algo importante. El príncipe Andréi aguantaba alegremente las burlas de su padre sobre los hombres nuevos y con evidente alegría provocaba a su padre a hablar y le escuchaba.

— Todo lo que había antes parece bueno, — dijo, — ¿pero acaso el mismo Suvórov no cayó en la trampa que le tendió Moreau, y no supo salir de ella?

— ¿Quién te ha dicho eso? ¿Quién lo ha dicho? — gritó el príncipe. — ¡Suvórov! — Y apartó el plato, que Tijon recogió vivamente. — ¡Suvórov!... Piénsalo, príncipe Andréi. Dos: Federico y Suvórov... ¡Moreau! Moreau habría caído prisionero si Suvórov hubiera tenido las manos libres; pero tenía encima al Hofskriegswurstschnapsrat. Que el diablo se lo lleve. ¡Ya iréis, ya conoceréis a esos Hofskriegswurstrats! Si Suvórov no pudo con ellos, ¿cómo va a poder Mijaíl Kutúzov? No, amiguito, — continuó, — ustedes con sus generales no podrán con Bonaparte; hay que traer franceses para que el diablo no sepa de qué parte está. Enviaron al alemán Pahlen a Nueva York, a América, a buscar al francés Moreau, — dijo, aludiendo a la invitación que se había hecho a Moreau aquel año para entrar en el servicio ruso. — ¡¡Milagros!!.. ¿Qué, eran Potiomkin, Suvórov, Orlov alemanes acaso? No, hermano, o ahí os habéis vuelto todos locos, o yo he perdido la chaveta. Que Dios os ayude, pero ya veremos. ¡Bonaparte se ha convertido en un gran general entre ellos! ¡Hm!...

— Yo no digo que todas las disposiciones sean buenas, — dijo el príncipe Andréi, — solo que no puedo comprender cómo puede juzgar a Bonaparte así. Ríase como quiera, ¡pero Bonaparte es de todos modos un gran general!

— ¡Mijaíl Ivánich! — gritó el viejo príncipe al arquitecto, que, ocupado con el asado, esperaba que se hubieran olvidado de él. — ¿No le decía yo que Bonaparte es un gran táctico? Ahí lo dice él también.

— Claro que sí, su excelencia, — respondió el arquitecto.

El príncipe volvió a reír con su risa fría.

— Bonaparte nació de pie. Sus soldados son excelentes. Y además, a los primeros que atacó fue a los alemanes. Y a los alemanes solo el perezoso no les ha pegado. Desde que el mundo es mundo, a los alemanes les han pegado todos. Y ellos a nadie. Solo los unos a los otros. Sobre ellos ha forjado su gloria.

Y el príncipe empezó a analizar todos los errores que, según sus conceptos, había cometido Bonaparte en todas sus guerras e incluso en los asuntos de Estado. El hijo no objetó, pero se veía que por muchos argumentos que se le presentaran, era tan poco capaz de cambiar su opinión como el viejo príncipe. El príncipe Andréi escuchaba, reprimiéndose de objetar e involuntariamente asombrado de cómo aquel anciano, que llevaba tantos años solo sin salir de la aldea, podía conocer y juzgar con tanto detalle y sutileza todas las circunstancias militares y políticas de Europa de los últimos años.

— ¿Crees que yo, un anciano, no comprendo el estado actual de las cosas? — concluyó. — ¡Pues lo tengo aquí metido! Me paso las noches sin dormir. Bueno, ¿dónde está ese gran general tuyo?, ¿dónde se ha lucido?

— Sería largo de contar, — respondió el hijo.

— Pues vete con tu Bonaparte. M-lle Bourienne, voilà encore un admirateur de votre goujat d'empereur! — gritó en excelente francés.

— Vous savez, que je ne suis pas bonapartiste, mon prince.

— "Dieu sait quand reviendra"... — cantó el príncipe en tono falso, se rió aún más falsamente y se levantó de la mesa.

La princesita permaneció en silencio durante toda la discusión y el resto de la comida, mirando asustada a la princesa María y a su suegro alternativamente. Cuando se levantaron de la mesa, cogió a su cuñada de la mano y la llamó aparte a otra habitación.

— Comme c'est un homme d'esprit votre père, — le dijo, — c'est à cause de cela peut-être qu'il me fait peur.

— ¡Ah, es tan bueno! — dijo la princesa.

Том I, Часть первая, Глава XXIII

В назначенный час, напудренный и выбритый, князь вышел в столовую, где ожидала его невестка, княжна Марья, m-lle Бурьен и архитектор князя, по странной прихоти его допускаемый к столу, хотя по своему положению незначительный человек этот никак не мог рассчитывать на такую честь. Князь, твердо державшийся в жизни различия состояний и редко допускавший к столу даже важных губернских чиновников, вдруг на архитекторе Михайле Ивановиче, сморкавшемся в углу в клетчатый платок, доказывал, что все люди равны, и не раз внушал своей дочери, что Михайла Иванович ничем не хуже нас с тобой. За столом князь чаще всего обращался к бессловесному Михайле Ивановичу.

В столовой, громадно-высокой, как и все комнаты в доме, ожидали выхода князя домашние и официанты, стоявшие за каждым стулом; дворецкий, с салфеткой на руке, оглядывал сервировку, мигая лакеям и постоянно перебегая беспокойным взглядом от стенных часов к двери, из которой должен был появиться князь. Князь Андрей глядел на огромную, новую для него, золотую раму с изображением генеалогического дерева князей Болконских, висевшую напротив такой же громадной рамы с дурно-сделанным (видимо, рукою домашнего живописца) изображением владетельного князя в короне, который должен был происходить от Рюрика и быть родоначальником рода Болконских. Князь Андрей смотрел на это генеалогическое дерево, покачивая головой, и посмеивался с тем видом, с каким смотрят на похожий до смешного портрет.

— Как я узнаю его всего тут! — сказал он княжне Марье, подошедшей к нему.

Княжна Марья с удивлением посмотрела на брата. Она не понимала, чему он улыбался. Всё сделанное ее отцом возбуждало в ней благоговение, которое не подлежало обсуждению.

— У каждого своя Ахиллесова пятка, — продолжал князь Андрей. — С его огромным умом donner dans ce ridicule! [поддаваться этой мелочности!]

Княжна Марья не могла понять смелости суждений своего брата и готовилась возражать ему, как послышались из кабинета ожидаемые шаги: князь входил быстро, весело, как он и всегда ходил, как будто умышленно своими торопливыми манерами представляя противоположность строгому порядку дома. В то же мгновение большие часы пробили два, и тонким голосском отозвались в гостиной другие. Князь остановился; из-под висячих густых бровей оживленные, блестящие, строгие глаза оглядели всех и остановились на молодой княгине. Молодая княгиня испытывала в то время то чувство, какое испытывают придворные на царском выходе, то чувство страха и почтения, которое возбуждал этот старик во всех приближенных. Он погладил княгиню по голове и потом неловким движением потрепал ее по затылку.

— Я рад, я рад, — проговорил он и, пристально еще взглянув ей в глаза, быстро отошел и сел на свое место. — Садитесь, садитесь! Михаил Иванович, садитесь.

Он указал невестке место подле себя. Официант отодвинул для нее стул.

— Го, го! — сказал старик, оглядывая ее округленную талию. — Поторопилась, нехорошо!

Он засмеялся сухо, холодно, неприятно, как он всегда смеялся, одним ртом, а не глазами.

— Ходить надо, ходить, как можно больше, как можно больше, — сказал он.

Маленькая княгиня не слыхала или не хотела слышать его слов. Она молчала и казалась смущенною. Князь спросил ее об отце, и княгиня заговорила и улыбнулась. Он спросил ее об общих знакомых: княгиня еще более оживилась и стала рассказывать, передавая князю поклоны и городские сплетни.

— La comtesse Apraksine, la pauvre, a perdu son mari, et elle a pleuré les larmes de ses yeux, [Бедная графиня Апраксина потеряла мужа. Глаза выплакала бедняжка,] — говорила она, всё более и более оживляясь.

По мере того как она оживлялась, князь всё строже и строже смотрел на нее и вдруг, как будто достаточно изучив ее и составив себе ясное о ней понятие, отвернулся от нее и обратился к Михайлу Ивановичу.

— Ну, чтó, Михайла Иванович, Буонапарте-то нашему плохо приходится. Как мне князь Андрей (он всегда так называл сына в третьем лице) порассказал, какие на него силы собираются! А мы с вами всё его пустым человеком считали.

Михаил Иванович, решительно не знавший, когда это мы с вами говорили такие слова о Бонапарте, но понимавший, что он был нужен для вступления в любимый разговор, удивленно взглянул на молодого князя, сам не зная, чтó из этого выйдет.

— Он у меня тактик великий! — сказал князь сыну, указывая на архитектора.

И разговор зашел опять о войне, о Бонапарте и нынешних генералах и государственных людях. Старый князь, казалось, был убежден не только в том, что все теперешние деятели были мальчишки, не смыслившие и азбуки военного и государственного дела, и что Бонапарте был ничтожный французишка, имевший успех только потому, что уже не было Потемкиных и Суворовых противопоставить ему; но он был убежден даже, что никаких политических затруднений не было в Европе, не было и войны, а была какая-то кукольная комедия, в которую играли нынешние люди, притворяясь, что делают дело. Князь Андрей весело выдерживал насмешки отца над новыми людьми и с видимою радостью вызывал отца на разговор и слушал его.

— Всё кажется хорошим, что было прежде, — сказал он, — а разве тот же Суворов не попался в ловушку, которую ему поставил Моро, и не умел из нее выпутаться?

— Это кто тебе сказал? Кто сказал? — крикнул князь. — Суворов! — И он отбросил тарелку, которую живо подхватил Тихон. — Суворов!... Подумавши, князь Андрей. Два: Фридрих и Суворов... Моро! Моро был бы в плену, коли бы у Суворова руки свободны были; а у него на руках сидели хофс-кригс-вурст-шнапс-рат. Ему чорт не рад. Вот пойдете, эти хофс-кригс-вурст-раты узнаете! Суворов с ними не сладил, так уж где ж Михайле Кутузову сладить? Нет, дружок, — продолжал он, — вам с своими генералами против Бонапарте не обойтись; надо французов взять, чтобы своя своих не познаша и своя своих побиваша. Немца Палена в Новый-Йорк, в Америку, за французом Моро послали, — сказал он, намекая на приглашение, которое в этом году было сделано Моро вступить в русскую службу. — Чудеса!!.. Что Потемкины, Суворовы, Орловы разве немцы были? Нет, брат, либо там вы все с ума сошли, либо я из ума выжил. Дай вам Бог, а мы посмотрим. Бонапарте у них стал полководец великий! Гм!...

— Я ничего не говорю, чтобы все распоряжения были хороши, — сказал князь Андрей, — только я не могу понять, как вы можете так судить о Бонапарте. Смейтесь, как хотите, а Бонапарте всё-таки великий полководец!

— Михайла Иванович! — закричал старый князь архитектору, который, занявшись жарким, надеялся, что про него забыли. — Я вам говорил, что Бонапарте великий тактик? Вон и он говорит.

— Как же, ваше сиятельство, — отвечал архитектор.

Князь опять засмеялся своим холодным смехом.

— Бонапарте в рубашке родился. Солдаты у него прекрасные. Да и на первых он на немцев напал. А немцев только ленивый не бил. С тех пор как мир стоит, немцев все били. А они никого. Только друг друга. Он на них свою славу сделал.

И князь начал разбирать все ошибки, которые, по его понятиям, делал Бонапарте во всех своих войнах и даже в государственных делах. Сын не возражал, но видно было, что какие бы доводы ему ни представляли, он так же мало способен был изменить свое мнение, как и старый князь. Князь Андрей слушал, удерживаясь от возражений и невольно удивляясь, как мог этот старый человек, сидя столько лет один безвыездно в деревне, в таких подробностях и с такою тонкостью знать и обсуживать все военные и политические обстоятельства Европы последних годов.

— Ты думаешь, я, старик, не понимаю настоящего положения дел? — заключил он. — А мне оно вот где! Я ночи не сплю. Ну, где же этот великий полководец твой-то, где он показал себя?

— Это длинно было бы, — отвечал сын.

— Ступай же ты к Буонапарте своему. М-lle Bourienne, voilà encore un admirateur de votre goujat d'empereur! [Мамзель Бурьен, вот еще поклонник вашего холопского императора!] — закричал он отличным французским языком.

— Vous savez, que je ne suis pas bonapartiste, mon prince. [Вы знаете, князь, что я не бонапартистка.]

— "Dieu sait quand reviendra"... [Бог весть когда вернется!..] — пропел князь фальшиво, еще фальшивее засмеялся и вышел из-за стола.

Маленькая княгиня во всё время спора и остального обеда молчала и испуганно поглядывала то на княжну Марью, то на свекра. Когда они вышли из-за стола, она взяла за руку золовку и отозвала ее в другую комнату.

— Comme c'est un homme d'esprit votre père, — сказала она, — c'est à cause de cela peut-être qu'il me fait peur. [Какой умный человек ваш батюшка. Может быть, от этого-то я и боюсь его.]

— Ах, он так добр! — сказала княжна.