Volume I, Part One, Chapter XX

There was no one left in the reception room except Prince Vasily and the eldest princess, who, sitting under the portrait of Catherine, were talking animatedly about something. As soon as they saw Pierre and his guide, they fell silent. The princess hid something, as it seemed to Pierre, and whispered:

— I cannot bear the sight of that woman.

— Catiche a fait donner du thé dans le petit salon, — said Prince Vasily to Anna Mikhailovna. — Allez, ma pauvre Anna Mikhailovna, prenez quelque chose, autrement vous ne suffirez pas.

He said nothing to Pierre, only squeezed his arm feelingly just below the shoulder. Pierre and Anna Mikhailovna went into the petit salon.

— Il n'y a rien qui restaure, comme une tasse de cet excellent thé russe après une nuit blanche, — Lorrain was saying with an expression of restrained liveliness, sipping from a delicate, handleless Chinese cup, standing in the small round drawing-room before a table on which stood a tea service and a cold supper. All those who had been in Count Bezukhov's house that night had gathered round the table to refresh themselves. Pierre remembered well this small round drawing-room, with its mirrors and little tables. During balls in the count's house, Pierre, who did not know how to dance, loved to sit in this little mirrored room and watch the ladies in their ball gowns, with diamonds and pearls on their bare shoulders, passing through this room, looking at themselves in the brightly lit mirrors, which repeated their reflections several times. Now this same room was barely illuminated by two candles, and in the middle of the night a tea service and dishes stood haphazardly on one little table, and various, un-festive people sat in it, talking in whispers, showing by every movement, every word, that no one forgot what was happening now and what was yet to happen in the bedroom. Pierre did not eat, although he very much wanted to. He looked inquiringly at his guide and saw that she was tiptoeing back out into the reception room, where Prince Vasily had remained with the eldest princess. Pierre supposed that this too was necessary, and, after a slight hesitation, followed her. Anna Mikhailovna stood beside the princess, and both of them were speaking at the same time in agitated whispers:

— Allow me, Princess, to know what is necessary and what is not necessary, — the princess was saying, evidently in the same agitated state she had been in when she slammed the door of her room.

— But, dear Princess, — Anna Mikhailovna was saying mildly and persuasively, blocking the way from the bedroom and not letting the princess pass, — won't this be too hard on poor uncle at such moments, when he needs rest? At such moments, talk of worldly matters, when his soul is already prepared...

Prince Vasily sat in an armchair in his familiar pose, with one leg crossed high over the other. His cheeks were twitching violently and, having sagged, seemed thicker at the bottom; but he had the look of a man little concerned with the conversation of the two ladies.

— Voyons, ma bonne Anna Mikhailovna, laissez faire Catiche. You know how the count loves her.

— I don't even know what is in this paper, — the princess was saying, turning to Prince Vasily and pointing to the mosaic portfolio she held in her hands. — I only know that his real will is in his bureau, and this is a forgotten paper...

She tried to bypass Anna Mikhailovna, but Anna Mikhailovna, springing up, again blocked her path.

— I know, my dear, good Princess, — said Anna Mikhailovna, seizing the portfolio with her hand, and so tightly that it was clear she would not let it go soon. — Dear Princess, I beg you, I implore you, have pity on him. Je vous en conjure...

The princess fell silent. Only the sounds of the struggle for the portfolio could be heard. It was clear that if she spoke, she would speak unflatteringly to Anna Mikhailovna. Anna Mikhailovna held on tight, but despite that, her voice retained all its sweet drawl and softness.

— Pierre, come here, my friend. I think he is not superfluous in a family council: isn't that right, Prince?

— Why are you silent, mon cousin? — the princess suddenly cried out so loudly that they heard her voice in the drawing room and were frightened. — Why are you silent, when God knows who allows herself to interfere and make scenes on the threshold of a dying man's room? Intriguer! — she whispered maliciously, and tugged the portfolio with all her might, but Anna Mikhailovna took a few steps to keep up with the portfolio and caught her hand.

— Oh! — said Prince Vasily reproachfully and in surprise. He stood up. — C'est ridicule. Voyons, let go. I'm telling you.

The princess let go.

— And you!

Anna Mikhailovna did not obey him.

— Let go, I'm telling you. I'll take everything upon myself. I'll go and ask him. I... that's enough of this from you.

— Mais, mon prince, — Anna Mikhailovna was saying, — after such a great sacrament, give him a moment of peace. Here, Pierre, give us your opinion, — she turned to the young man, who, having come close to them, looked in astonishment at the embittered face of the princess, which had lost all decorum, and at the twitching cheeks of Prince Vasily.

— Remember that you will answer for all the consequences, — Prince Vasily said strictly, — you don't know what you are doing.

— Vile woman! — the princess cried out, unexpectedly throwing herself at Anna Mikhailovna and snatching the portfolio.

Prince Vasily lowered his head and spread his hands.

At that moment the door, that terrible door at which Pierre had been looking for so long and which had been opening so quietly, was thrown back quickly, with a noise, bumping against the wall, and the middle princess ran out from there and clasped her hands.

— What are you doing! — she said desperately. — Il s'en va et vous me laissez seule.

The eldest princess dropped the portfolio. Anna Mikhailovna quickly bent down, snatched up the disputed object, and ran into the bedroom. The eldest princess and Prince Vasily, coming to their senses, followed her. A few minutes later, the eldest princess was the first to emerge, with a pale and dry face and a bitten lower lip. At the sight of Pierre, her face expressed irrepressible malice.

— Yes, rejoice now, — she said, — this is what you've been waiting for.

And, bursting into sobs, she covered her face with a handkerchief and ran out of the room.

Prince Vasily came out after the princess. Staggering, he reached the sofa on which Pierre sat and fell onto it, covering his eyes with his hand. Pierre noticed that he was pale and that his lower jaw jumped and shook as if in an ague.

— Ah, my friend! — he said, taking Pierre by the elbow; and there was a sincerity and weakness in his voice that Pierre had never noticed in him before. — How much we sin, how much we deceive, and all for what? I'm in my fifties, my friend... After all, I... Everything will end in death, everything. Death is terrible. — He began to weep.

Anna Mikhailovna came out last. She approached Pierre with quiet, slow steps.

— Pierre!... — she said.

Pierre looked at her inquiringly. She kissed the young man on the forehead, moistening him with her tears. She paused.

— Il n'est plus...

Pierre looked at her through his spectacles.

— Allons, je vous reconduirai. Tâchez de pleurer. Rien ne soulage, comme les larmes.

She led him into the dark drawing room, and Pierre was glad that no one there saw his face. Anna Mikhailovna left him, and when she returned, he was sleeping a sound sleep, with his head resting on his arm.

The next morning Anna Mikhailovna said to Pierre:

Pierre was silent.

Pierre, understanding nothing, silently, blushing shyly, looked at Princess Anna Mikhailovna. Having finished talking to Pierre, Anna Mikhailovna drove to the Rostovs' and went to bed. Waking up in the morning, she told the Rostovs and all her acquaintances the details of Count Bezukhov's death. She said that the count had died exactly as she herself would have wished to die, that his end was not only touching, but also edifying; that the last meeting of father and son was so touching that she could not remember it without tears, and that she did not know who behaved better in those terrible moments: the father, who remembered everything and everyone so well in his last moments and said such touching words to his son, or Pierre, whom it was a pity to look at, so heartbroken was he and how, despite this, he tried to conceal his grief in order not to upset his dying father. "С'est pénible, mais cela fait du bien; ça élève l'âme de voir des hommes, comme le vieux comte et son digne fils", she said. She also recounted the actions of the princess and Prince Vasily, not approving of them, but under great secrecy and in a whisper.

Volumen I, Primera Parte, Capítulo XX

En la sala de recepción ya no quedaba nadie, excepto el príncipe Vasili y la princesa mayor, que, sentados bajo el retrato de Catalina, hablaban animadamente de algo. En cuanto vieron a Pierre con su guía, callaron. A Pierre le pareció que la princesa escondía algo y susurró:

— No puedo ver a esa mujer.

— Catiche a fait donner du thé dans le petit salon, — dijo el príncipe Vasili a Anna Mijáilovna. — Allez, ma pauvre Anna Mijáilovna, prenez quelque chose, autrement vous ne suffirez pas.

No dijo nada a Pierre, solo le apretó el brazo con sentimiento un poco más abajo del hombro. Pierre y Anna Mijáilovna pasaron al petit salon.

— Il n'y a rien qui restaure, comme une tasse de cet excellent thé russe après une nuit blanche, — decía Lorrain con una expresión de contenida animación, sorbiendo de una fina taza de porcelana china sin asa, de pie en el pequeño salón circular ante una mesa en la que había un servicio de té y una cena fría. En torno a la mesa se habían reunido, para reponer fuerzas, todos los que se hallaban aquella noche en la casa del conde Bezújov. Pierre recordaba bien aquel pequeño salón circular, con sus espejos y sus mesitas. Durante los bailes en casa del conde, a Pierre, que no sabía bailar, le gustaba sentarse en aquella pequeña sala de los espejos y observar cómo las damas, con sus vestidos de baile, con diamantes y perlas en sus hombros desnudos, al pasar por aquella habitación, se miraban en los espejos brillantemente iluminados, que repetían varias veces sus reflejos. Ahora aquella misma habitación estaba apenas iluminada por dos velas, y en medio de la noche, sobre una mesita, se hallaban en desorden el servicio de té y los platos, y en ella estaban sentadas, conversando en susurros, diversas personas sin aire festivo, demostrando con cada movimiento y cada palabra que nadie olvidaba lo que estaba sucediendo en aquel momento y lo que aún debía suceder en el dormitorio. Pierre no se puso a comer, aunque tenía muchas ganas. Miró interrogativamente a su guía y vio que volvía a salir de puntillas a la sala de recepción, donde se había quedado el príncipe Vasili con la princesa mayor. Pierre supuso que también aquello era necesario y, tras demorarse un poco, la siguió. Anna Mijáilovna estaba junto a la princesa, y ambas hablaban a la vez en un susurro agitado:

— Permítame a mí, princesa, saber qué es necesario y qué es innecesario, — decía la princesa, hallándose evidentemente en el mismo estado de agitación en que se encontraba cuando cerró de un portazo la puerta de su habitación.

— Pero, mi querida princesa, — decía Anna Mijáilovna de forma mansa y persuasiva, cerrando el paso desde el dormitorio y no dejando pasar a la princesa, — ¿no será demasiado duro para el pobre tío en unos momentos como estos, en que necesita descanso? En estos momentos, hablar de asuntos mundanos, cuando su alma ya está preparada...

El príncipe Vasili estaba sentado en un sillón, en su postura familiar, con una pierna cruzada en alto sobre la otra. Sus mejillas se contraían fuertemente y, al haber caído, parecían más gruesas en la parte inferior; pero tenía el aspecto de un hombre poco interesado en la conversación de las dos damas.

— Voyons, ma bonne Anna Mijáilovna, laissez faire Саtiche. Usted sabe cuánto la quiere el conde.

— Ni siquiera sé qué hay en este papel, — decía la princesa, dirigiéndose al príncipe Vasili y señalando la cartera de mosaico que tenía en las manos. — Solo sé que el verdadero testamento lo tiene en el secreter, y este es un papel olvidado...

Quiso esquivar a Anna Mijáilovna, pero esta, dando un salto, volvió a cerrarle el paso.

— Ya lo sé, mi querida y buena princesa, — dijo Anna Mijáilovna, agarrando la cartera con la mano y tan fuertemente que se veía que no la soltaría pronto. — Querida princesa, se lo ruego, se lo suplico, compadézcase de él. Je vous en conjure...

La princesa callaba. Solo se oían los sonidos de los esfuerzos en la lucha por la cartera. Se veía que, si empezaba a hablar, no hablaría de forma halagüeña para Anna Mijáilovna. Anna Mijáilovna la sujetaba con fuerza, pero, a pesar de ello, su voz conservaba toda su dulzura y suavidad melosas.

— Pierre, acérquese, amigo mío. Creo que no está de más en un consejo de familia: ¿no es verdad, príncipe?

— ¿Por qué calla, mon cousin? — gritó de pronto la princesa tan fuerte que su voz se oyó en el salón y asustó. — ¿Por qué calla cuando aquí Dios sabe quién se permite entrometerse y armar escenas en el umbral de la habitación de un moribundo? ¡Intrigante! — susurró con maldad y tiró de la cartera con todas sus fuerzas, pero Anna Mijáilovna dio unos pasos para no separarse de la cartera y le sujetó la mano.

— ¡Oh! — dijo el príncipe Vasili en tono de reproche y de sorpresa. Se levantó. — C'est ridicule. Voyons, suelte. Se lo digo yo.

La princesa soltó.

— ¡Y usted!

Anna Mijáilovna no le obedeció.

— Suelte, se lo digo yo. Yo lo asumo todo. Iré a preguntarle. Yo... ya basta con esto.

— Mais, mon prince, decía Anna Mijáilovna, — después de un sacramento tan grande, déjele un minuto de paz. Aquí tiene, Pierre, díganos su opinión, — se dirigió al joven que, tras acercarse a ellos, miraba asombrado el rostro embravecido y que había perdido todo decoro de la princesa y las mejillas temblorosas del príncipe Vasili.

— Recuerde que usted responderá de todas las consecuencias, — dijo severamente el príncipe Vasili, — no sabe lo que hace.

— ¡Mujer infame! — gritó la princesa, abalanzándose inesperadamente sobre Anna Mijáilovna y arrancándole la cartera.

El príncipe Vasili bajó la cabeza y abrió los brazos.

En ese instante, la puerta, aquella terrible puerta a la que Pierre había estado mirando durante tanto tiempo y que se abría tan silenciosamente, se abrió de golpe, con ruido, golpeando contra la pared, y la princesa mediana salió corriendo de allí y juntó las manos.

— ¡Qué están haciendo! — dijo desesperada. — Il s'en va et vous me laissez seule.

A la princesa mayor se le cayó la cartera. Anna Mijáilovna se agachó rápidamente y, recogiendo el objeto de la disputa, entró corriendo en el dormitorio. La princesa mayor y el príncipe Vasili, tras reponerse de la sorpresa, la siguieron. A los pocos minutos salió de allí primero la princesa mayor, con el rostro pálido y seco y el labio inferior mordido. Al ver a Pierre, su rostro expresó una maldad incontenible.

— Sí, alégrese ahora, — dijo, — es lo que estaba esperando.

Y, rompiendo a sollozar, se cubrió el rostro con el pañuelo y salió corriendo de la habitación.

Tras la princesa salió el príncipe Vasili. Tambaleándose, llegó hasta el sofá en el que estaba sentado Pierre y se dejó caer en él, tapándose los ojos con la mano. Pierre advirtió que estaba pálido y que la mandíbula inferior le saltaba y le temblaba como en un escalofrío febril.

— ¡Ay, amigo mío! — dijo, tomando a Pierre por el codo; y en su voz había una sinceridad y una debilidad que Pierre nunca antes había advertido en él. — ¡Cuánto pecamos, cuánto engañamos, y todo para qué! Paso de los cincuenta, amigo mío... Al fin y al cabo yo... Todo acaba con la muerte, todo. La muerte es terrible. — Se echó a llorar.

Anna Mijáilovna fue la última en salir. Se acercó a Pierre con pasos lentos y silenciosos.

— ¡Pierre!... — dijo.

Pierre la miraba interrogativamente. Ella besó en la frente al joven, humedeciéndole con sus lágrimas. Calló un momento.

— Il n'est plus...

Pierre la miraba a través de las gafas.

— Allons, je vous reconduirai. Tâchez de pleurer. Rien ne soulage, comme les larmes.

Le condujo al salón a oscuras, y Pierre se alegró de que nadie allí viera su rostro. Anna Mijáilovna se separó de él, y cuando regresó, él dormía profundamente, con la cabeza apoyada en el brazo.

A la mañana siguiente, Anna Mijáilovna le decía a Pierre:

Pierre callaba.

Pierre no comprendía nada y, ruborizándose tímidamente, miraba en silencio a la princesa Anna Mijáilovna. Tras haber hablado con Pierre, Anna Mijáilovna se fue a casa de los Rostov y se acostó. Al despertarse por la mañana, estuvo contando a los Rostov y a todos sus conocidos los pormenores de la muerte del conde Bezújov. Decía que el conde había muerto como ella misma desearía morir, que su fin había sido no solo conmovedor, sino también edificante; en cuanto a la última entrevista entre padre e hijo, había sido tan conmovedora que no podía recordarla sin lágrimas, y que no sabía quién se había portado mejor en aquellos terribles momentos: si el padre, que de todo y de todos se había acordado tan bien en sus últimos momentos y tan conmovedoras palabras había dicho a su hijo, o Pierre, que daba pena verle lo destrozado que estaba y cómo, a pesar de ello, procuraba ocultar su pena para no afligir a su padre moribundo. "С'est pénible, mais cela fait du bien; ça élève l'âme de voir des hommes, comme le vieux comte et son digne fils", decía. También relató los actos de la princesa y del príncipe Vasili, desaprobándolos, pero en gran secreto y en susurros.

Том I, Часть первая, Глава XX

В приемной никого уже не было, кроме князя Василия и старшей княжны, которые, сидя под портретом Екатерины, о чем-то оживленно говорили. Как только они увидали Пьера с его руководительницей, они замолчали. Княжна что-то спрятала, как показалось Пьеру, и прошептала:

— Не могу видеть эту женщину.

— Catiche a fait donner du thé dans le petit salon, — сказал князь Василий Анне Михайловне. — Allez, ma pauvre Анна Михайловна, prenez quelque chose, autrement vous ne suffirez pas. [Катишь велела подать чай в маленькую гостиную. Вы бы пошли, бедная Анна Михайловна, подкрепили себя, а то вас не хватит.]

Пьеру он ничего не сказал, только пожал с чувством его руку пониже плеча. Пьер с Анной Михайловной прошли в petit salon. [маленькую гостиную.]

— Il n'y a rien qui restaure, comme une tasse de cet excellent thé russe après une nuit blanche, [Ничто так не восстановляет после бессонной ночи, как чашка этого превосходного русского чаю,] — говорил Лоррен с выражением сдержанной оживленности, отхлебывая из тонкой, без ручки, китайской чашки, стоя в маленькой круглой гостиной перед столом, на котором стоял чайный прибор и холодный ужин. Около стола собрались, чтобы подкрепить свои силы, все бывшие в эту ночь в доме графа Безухова. Пьер хорошо помнил эту маленькую круглую гостиную, с зеркалами и маленькими столиками. Во время балов в доме графа, Пьер, не умевший танцовать, любил сидеть в этой маленькой зеркальной и наблюдать, как дамы в бальных туалетах, бриллиантах и жемчугах на голых плечах, проходя через эту комнату, оглядывали себя в ярко освещенные зеркала, несколько раз повторявшие их отражения. Теперь та же комната была едва освещена двумя свечами, и среди ночи на одном маленьком столике беспорядочно стояли чайный прибор и блюда, и разнообразные, непраздничные люди, шопотом переговариваясь, сидели в ней, каждым движением, каждым словом показывая, что никто не забывает того, чтó делается теперь и имеет еще совершиться в спальне. Пьер не стал есть, хотя ему и очень хотелось. Он оглянулся вопросительно на свою руководительницу и увидел, что она на цыпочках выходила опять в приемную, где остался князь Василий с старшею княжной. Пьер полагал, что и это было так нужно, и, помедлив немного, пошел за ней. Анна Михайловна стояла подле княжны, и обе они в одно время говорили взволнованным шопотом:

— Позвольте мне, княгиня, знать, чтó нужно и чтó ненужно, — говорила княжна, видимо, находясь в том же взволнованном состоянии, в каком она была в то время, как захлопывала дверь своей комнаты.

— Но, милая княжна, — кротко и убедительно говорила Анна Михайловна, заступая дорогу от спальни и не пуская княжну, — не будет ли это слишком тяжело для бедного дядюшки в такие минуты, когда ему нужен отдых? В такие минуты разговор о мирском, когда его душа уже приготовлена...

Князь Василий сидел на кресле, в своей фамильярной позе, высоко заложив ногу на ногу. Щеки его сильно перепрыгивали и, опустившись, казались толще внизу; но он имел вид человека, мало занятого разговором двух дам.

— Voyons, ma bonne Анна Михайловна, laissez faire Саtiche. [Да нет же, моя милая Анна Михайловна, оставьте Катишь делать, чтó она знает.] Вы знаете, как граф ее любит.

— Я и не знаю, чтó в этой бумаге, — говорила княжна, обращаясь к князю Василью и указывая на мозаиковый портфель, который она держала в руках. — Я знаю только, что настоящее завещание у него в бюро, а это забытая бумага...

Она хотела обойти Анну Михайловну, но Анна Михайловна, подпрыгнув, опять загородила ей дорогу.

— Я знаю, милая, добрая княжна, — сказала Анна Михайловна, хватаясь рукой за портфель и так крепко, что видно было, она не скоро его пустит. — Милая княжна, я вас прошу, я вас умоляю, пожалейте его. Je vous en conjure... [я вас умоляю...]

Княжна молчала. Слышны были только звуки усилий борьбы за портфель. Видно было, что ежели она заговорит, то заговорит не лестно для Анны Михайловны. Анна Михайловна держала крепко, но, несмотря на то, голос ее удерживал всю свою сладкую тягучесть и мягкость.

— Пьер, подойдите сюда, мой друг. Я думаю, что он не лишний в родственном совете: не правда ли, князь?

— Что же вы молчите, mon cousin? — вдруг вскрикнула княжна так громко, что в гостиной услыхали и испугались ее голоса. — Что вы молчите, когда здесь Бог знает кто позволяет себе вмешиваться и делать сцены на пороге комнаты умирающего? Интриганка! — прошептала она злобно и дернула портфель изо всей силы, но Анна Михайловна сделала несколько шагов, чтобы не отстать от портфеля, и перехватила руку.

— Oh! — сказал князь Василий укоризненно и удивленно. Он встал. — C'est ridicule. Voyons, [Это смешно. Ну, же,] пустите. Я вам говорю.

Княжна пустила.

— И вы!

Анна Михайловна не послушалась его.

— Пустите, я вам говорю. Я беру всё на себя. Я пойду и спрошу его. Я... довольно вам этого.

— Mais, mon prince, [Но, князь,] говорила Анна Михайловна, — после такого великого таинства дайте ему минуту покоя. Вот, Пьер, скажите ваше мнение, — обратилась она к молодому человеку, который, вплоть подойдя к ним, удивленно смотрел на озлобленное, потерявшее всё приличие лицо княжны и на перепрыгивающие щеки князя Василия.

— Помните, что вы будете отвечать за все последствия, — строго сказал князь Василий, — вы не знаете, что вы делаете.

— Мерзкая женщина! — вскрикнула княжна, неожиданно бросаясь на Анну Михайловну и вырывая портфель.

Князь Василий опустил голову и развел руками.

В эту минуту дверь, та страшная дверь, на которую так долго смотрел Пьер и которая так тихо отворялась, быстро, с шумом откинулась, стукнув об стену, и средняя княжна выбежала оттуда и всплеснула руками.

— Что вы делаете! — отчаянно проговорила она. — Il s'en va et vous me laissez seule. [Он умирает, а вы меня оставляете одну.]

Старшая княжна выронила портфель. Анна Михайловна быстро нагнулась и, подхватив спорную вещь, побежала в спальню. Старшая княжна и князь Василий, опомнившись, пошли за ней. Через несколько минут первая вышла оттуда старшая княжна с бледным и сухим лицом и прикушенною нижнею губой. При виде Пьера лицо ее выразило неудержимую злобу.

— Да, радуйтесь теперь, — сказала она, — вы этого ждали.

И, зарыдав, она закрыла лицо платком и выбежала из комнаты.

За княжной вышел князь Василий. Он, шатаясь, дошел до дивана, на котором сидел Пьер, и упал на него, закрыв глаза рукой. Пьер заметил, что он был бледен и что нижняя челюсть его прыгала и тряслась, как в лихорадочной дрожи.

— Ах, мой друг! — сказал он, взяв Пьера за локоть; и в голосе его была искренность и слабость, которых Пьер никогда прежде не замечал в нем. — Сколько мы грешим, сколько мы обманываем, и всё для чего? Мне шестой десяток, мой друг... Ведь мне... Всё кончится смертью, всё. Смерть ужасна. — Он заплакал.

Анна Михайловна вышла последняя. Она подошла к Пьеру тихими, медленными шагами.

— Пьер!... — сказала она.

Пьер вопросительно смотрел на нее. Она поцеловала в лоб молодого человека, увлажая его слезами. Она помолчала.

— Il n'est plus... [Его нет более...]

Пьер смотрел на нее через очки.

— Allons, je vous reconduirai. Tâchez de pleurer. Rien ne soulage, comme les larmes. [Пойдемте, я вас провожу. Старайтесь плакать: ничто так не облегчает, как слезы.]

Она провела его в темную гостиную, и Пьер рад был, что никто там не видел его лица. Анна Михайловна ушла от него, и когда она вернулась, он, подложив под голову руку, спал крепким сном.

На другое утро Анна Михайловна говорила Пьеру:

— Oui, mon cher, c'est une grande perte pour nous tous. Je ne parle pas de vous. Mais Dieu vous soutiendra, vous êtes jeune et vous voilà à la tête d'une immense fortune, je l'espère. Le testament n'a pas été encore ouvert. Je vous connais assez pour savoir que cela ne vous tournera pas la tête, mais cela vous impose des devoirs, et il faut être homme. [Да, мой друг, это великая потеря для всех нас, не говоря о вас. Но Бог вас поддержит, вы молоды, и вот вы теперь, надеюсь, обладатель огромного богатства. Завещание еще не вскрыто. Я довольно вас знаю и уверена, что это не вскружит вам голову; но это налагает на вас обязанности; и надо быть мужчиной.]

Пьер молчал.

— Peut-être plus tard je vous dirai, mon cher, que si je n'avais pas été là, Dieu sait ce qui serait arrivé. Vous savez, mon oncle avant-hier encore me promettait de ne pas oublier Boris. Mais il n'a pas eu le temps. J'espère, mon cher ami, que vous remplirez le désir de votre père. [После я, может быть, расскажу вам, что если б я не была там, то Бог знает, чтó бы случилось. Вы знаете, что дядюшка третьего дня обещал мне не забыть Бориса, но не успел. Надеюсь, мой друг, вы исполните желание отца.]

Пьер, ничего не понимал и молча, застенчиво краснея, смотрел на княгиню Анну Михайловну. Переговорив с Пьером, Анна Михайловна уехала к Ростовым и легла спать. Проснувшись утром, она рассказывала Ростовым и всем знакомым подробности смерти графа Безухова. Она говорила, что граф умер так, как и она желала бы умереть, что конец его был не только трогателен, но и назидателен; последнее же свидание отца с сыном было до того трогательно, что она не могла вспомнить его без слез, и что она не знает, — кто лучше вел себя в эти страшные минуты: отец ли, который так всё и всех вспомнил в последние минуты и такие трогательные слова сказал сыну, или Пьер, на которого жалко было смотреть, как он был убит и как, несмотря на это, старался скрыть свою печаль, чтобы не огорчить умирающего отца. "С'est pénible, mais cela fait du bien; èa élève l'âme de voir des hommes, comme le vieux comte et son digne fils", [Это тяжело, но это поучительно; душа возвышается, когда видишь таких людей, как старый граф и его достойный сын,] говорила она. О поступках княжны и князя Василья она, не одобряя их, тоже рассказывала, но под большим секретом и шопотом.