Volume I, Part One, Chapter XIX

Pierre knew well this large room, divided by columns and an arch, entirely upholstered with Persian carpets. The part of the room behind the columns, where on one side stood a high mahogany bed under silk curtains, and on the other an enormous icon case, was brightly and redly illuminated, just as churches are illuminated during the evening service. Under the illuminated rizas of the icon case stood a long Voltaire armchair, and in the chair, propped up at the top by snow-white, uncreased, evidently just-changed pillows, covered to the waist by a bright green blanket, lay the majestic figure of his father, Count Bezukhov, familiar to Pierre, with the same gray mane of hair resembling a lion's above his broad forehead and with the same characteristically noble, deep wrinkles on his handsome red-yellow face. He lay directly under the icons; both of his thick, large hands were exposed from under the blanket and lay upon it. In his right hand, which lay palm down, between his thumb and forefinger, was inserted a wax candle, which an old servant, leaning from behind the chair, supported within it. Over the chair stood clergymen in their majestic, glittering vestments, their long hair falling out over them, with lit candles in their hands, slowly and solemnly performing the service. A little behind them stood the two younger princesses, with handkerchiefs in their hands and at their eyes, and in front of them the eldest, Catiche, with a malicious and resolute look, never taking her eyes off the icons for a moment, as if saying to everyone that she would not be responsible for herself if she looked around. Anna Mikhailovna, with gentle sorrow and all-forgiveness on her face, and an unknown lady stood by the door. Prince Vasily stood on the other side of the door, close to the armchair, behind a carved velvet chair, which he had turned with its back to himself, and, leaning his left arm with a candle on it, crossed himself with his right, each time raising his eyes upwards when he put his fingers to his forehead. His face expressed a calm devoutness and submission to the will of God. "If you do not understand these feelings, then so much the worse for you," his face seemed to say.

Behind him stood the adjutant, the doctors, and the male servants; the men and women had separated as if in church. Everyone was silent, crossing themselves, and only the church reading, the restrained, deep bass singing, and, in moments of silence, the shifting of feet and sighs could be heard. Anna Mikhailovna, with that significant look that showed she knew what she was doing, crossed the entire room to Pierre and handed him a candle. He lit it and, distracted by observing those around him, began crossing himself with the same hand in which the candle was held.

The youngest princess, rosy and prone to laughter, Sophie, who had a mole, was looking at him. She smiled, hid her face in her handkerchief, and kept it hidden for a long time; but, glancing at Pierre, she laughed again. Evidently, she felt unable to look at him without laughing, but could not restrain herself from looking at him, and to avoid temptation she quietly moved behind a column. In the middle of the service the voices of the clergy suddenly fell silent; the clergymen said something to each other in a whisper; the old servant holding the count's hand rose and turned to the ladies. Anna Mikhailovna stepped forward and, bending over the patient, beckoned Lorrain to her from behind his back with a finger. The French doctor—who was standing without a lit candle, leaning against a column, in that respectful pose of a foreigner which shows that, despite the difference in faith, he understands the full importance of the rite being performed and even approves of it—with the noiseless steps of a man in the prime of life approached the patient, took his free hand from the green blanket with his white, thin fingers and, turning away, began to feel the pulse and fell into thought. The patient was given something to drink, there was a stir around him, then they dispersed to their places again, and the divine service resumed. During this break Pierre noticed that Prince Vasily stepped out from behind the back of his chair and, with that same look which showed that he knew what he was doing, and that it would be the worse for others if they did not understand him, did not approach the patient, but, passing him by, joined the eldest princess and together with her headed into the depths of the bedroom, towards the high bed under the silk curtains. From the bed both the prince and the princess disappeared into the back door, but before the end of the service returned one after the other to their places. Pierre paid no more attention to this circumstance than to all the others, having once and for all decided in his mind that everything happening before him tonight was strictly necessary.

The sounds of the church singing ceased, and the voice of a clergyman was heard, respectfully congratulating the patient on receiving the sacrament. The patient lay just as lifelessly and motionlessly. Everything around him began to stir, footsteps and whispers were heard, among which Anna Mikhailovna's whisper stood out most sharply.

Pierre heard her say:

— He absolutely must be moved to the bed, it won't do here at all...

The patient was so surrounded by doctors, princesses, and servants that Pierre could no longer see that red-yellow head with its gray mane, which, despite the fact that he saw other faces too, had not left his sight for a moment during the whole service. Pierre guessed from the cautious movements of the people surrounding the armchair that the dying man was being lifted and carried.

— Hold on to my arm, you'll drop him that way, — he heard the frightened whisper of one of the servants, — from underneath... one more, — voices said, and the heavy breathing and shuffling of the people's feet became hastier, as if the burden they carried was beyond their strength.

The bearers, among whom was Anna Mikhailovna, drew level with the young man, and for a moment, from behind the backs and napes of the people, there appeared the high, fat, exposed chest, the corpulent shoulders of the patient, raised high by the people holding him under his armpits, and his gray, curly, lion's head. This head, with its unusually broad forehead and cheekbones, its handsome, sensual mouth, and majestic, cold gaze, was not disfigured by the proximity of death. It was the same as Pierre had known it three months ago, when the count was sending him off to Petersburg. But this head bobbed helplessly from the uneven steps of the bearers, and the cold, indifferent gaze did not know where to settle.

Several minutes of bustling passed around the high bed; the people who had carried the patient dispersed. Anna Mikhailovna touched Pierre's arm and said to him: "Venez." Pierre together with her approached the bed, upon which the sick man had been laid in a festive pose, evidently relating to the sacrament just performed. He lay with his head resting high on the pillows. His hands were laid out symmetrically, palms down, on the green silk blanket. When Pierre approached, the count looked straight at him, but he looked with that gaze whose meaning and significance cannot be understood by a person. Either this gaze meant absolutely nothing, other than that as long as there are eyes, one must look somewhere, or it meant far too much. Pierre stopped, not knowing what to do, and looked inquiringly at his guide, Anna Mikhailovna. Anna Mikhailovna made a hasty gesture with her eyes, pointing to the sick man's hand and sending an air-kiss to it with her lips. Pierre, carefully stretching his neck so as not to catch on the blanket, followed her advice and pressed his lips to the broad-boned and fleshy hand. Neither the hand nor a single muscle of the count's face quivered. Pierre again looked inquiringly at Anna Mikhailovna, asking now what he should do. Anna Mikhailovna pointed with her eyes to an armchair standing beside the bed. Pierre obediently began to sit down in the chair, continuing to ask with his eyes whether he had done what was needed. Anna Mikhailovna nodded approvingly. Pierre again adopted the symmetrically naive pose of an Egyptian statue, evidently regretting that his clumsy and fat body took up so much space, and exerting all his mental powers to appear as small as possible. He looked at the count. The count looked at the place where Pierre's face had been while he was standing. Anna Mikhailovna displayed in her expression the consciousness of the touching importance of this last moment of meeting between father and son. This lasted for two minutes, which seemed like an hour to Pierre. Suddenly, a shudder appeared in the large muscles and wrinkles of the count's face. The shudder intensified, his handsome mouth twisted (only then did Pierre realize to what extent his father was close to death), and an indistinct, hoarse sound was heard from the twisted mouth. Anna Mikhailovna looked diligently into the patient's eyes and, trying to guess what he needed, pointed first to Pierre, then to the drink, then whisperingly, inquiringly named Prince Vasily, then pointed to the blanket. The patient's eyes and face showed impatience. He made an effort to look at the servant, who stood unceasingly at the head of the bed.

— He wants to be turned over onto the other side, — whispered the servant, and got up to turn the heavy body of the count to face the wall.

Pierre stood up to help the servant.

While the count was being turned over, one of his arms fell helplessly backwards, and he made a vain effort to drag it over. Whether the count noticed the look of horror with which Pierre regarded this lifeless arm, or whether some other thought flashed through his dying head at that moment, he looked at the disobedient arm, at the expression of horror on Pierre's face, again at the arm, and on his face appeared a weak, suffering smile that was so unsuited to his features, expressing a sort of mockery of his own impotence. Unexpectedly, at the sight of this smile, Pierre felt a shudder in his chest, a pinching in his nose, and tears blurred his vision. The patient was turned onto his side facing the wall. He sighed.

— Il est assoupi, — said Anna Mikhailovna, noticing the princess coming to take her turn. — Allons.

Pierre went out.

Volumen I, Primera Parte, Capítulo XIX

Pierre conocía bien aquella habitación grande, dividida por columnas y un arco, toda tapizada de alfombras persas. La parte de la habitación detrás de las columnas, donde a un lado había una alta cama de caoba, bajo cortinas de seda, y al otro un enorme armario de iconos, estaba iluminada de un rojo brillante, como suelen estar iluminadas las iglesias durante el oficio de vísperas. Bajo los marcos iluminados del armario de iconos había un largo sillón Voltaire, y en el sillón, apoyada arriba en almohadas de una blancura nívea, sin arrugas, evidentemente recién cambiadas, cubierta hasta la cintura con una colcha de un verde vivo, yacía la majestuosa figura de su padre, el conde Bezújov, bien conocida por Pierre, con la misma melena de pelo gris, parecida a la de un león, sobre la ancha frente y con las mismas arrugas grandes, de una nobleza característica, en el hermoso rostro de tez rubicunda y cetrina. Yacía justo bajo los iconos; sus dos grandes y gruesas manos asomaban por debajo de la colcha y descansaban sobre ella. En la mano derecha, que descansaba con la palma hacia abajo, entre los dedos pulgar e índice le habían puesto un cirio de cera, que un viejo criado, inclinándose por detrás del sillón, le sujetaba. Sobre el sillón, unos clérigos con sus majestuosas y brillantes vestiduras, con el largo cabello suelto sobre ellas y cirios encendidos en las manos, oficiaban lenta y solemnemente. Un poco detrás de ellos estaban las dos princesas menores, con pañuelos en las manos y en los ojos, y delante de ellas la mayor, Catiche, con un aire maligno y resuelto, sin apartar ni por un instante los ojos de los iconos, como si dijera a todos que no respondía de sí misma si miraba a su alrededor. Anna Mijáilovna, con una mansa tristeza y el perdón de todos en el rostro, y una dama desconocida, estaban junto a la puerta. El príncipe Vasili estaba al otro lado de la puerta, cerca del sillón, detrás de una silla de terciopelo tallado, cuyo respaldo había vuelto hacia sí, y, apoyando en él el brazo izquierdo con un cirio, se santiguaba con la derecha, levantando los ojos hacia arriba cada vez que se llevaba los dedos a la frente. Su rostro expresaba una tranquila devoción y sumisión a la voluntad de Dios. "Si ustedes no comprenden estos sentimientos, peor para ustedes", parecía decir su rostro.

Detrás de él estaban el ayudante, los médicos y la servidumbre masculina; como en la iglesia, los hombres y las mujeres se habían separado. Todos callaban, se santiguaban, y solo se oían la lectura eclesiástica, el canto grave y contenido de los bajos y, en los momentos de silencio, el cambio de postura de los pies y los suspiros. Anna Mijáilovna, con aquel aire de importancia que demostraba que sabía lo que hacía, cruzó toda la habitación hasta donde estaba Pierre y le tendió un cirio. Él lo encendió y, distraído por la observación de los que le rodeaban, empezó a santiguarse con la misma mano en la que tenía el cirio.

La princesa menor, Sophie, rubicunda, risueña y con un lunar, le estaba mirando. Sonrió, ocultó el rostro en el pañuelo y tardó mucho en descubrirlo; pero, al mirar a Pierre, volvió a echarse a reír. Evidentemente, se sentía incapaz de mirarle sin reír, pero no podía contenerse de mirarle, y para evitar tentaciones se apartó silenciosamente detrás de una columna. En medio del oficio, las voces del clero callaron de pronto; los clérigos se dijeron algo en un susurro unos a otros; el viejo criado que sostenía la mano del conde se levantó y se dirigió a las damas. Anna Mijáilovna se adelantó y, asomándose sobre el enfermo, hizo señas a Lorrain con el dedo desde detrás de su espalda. El doctor francés — que estaba sin cirio encendido, apoyado en una columna, en aquella respetuosa actitud de extranjero que demuestra que, a pesar de la diferencia de religión, comprende toda la importancia del rito que se está celebrando e incluso lo aprueba —, con los pasos silenciosos de un hombre en la plenitud de su fuerza se acercó al enfermo, tomó con sus finos dedos blancos la mano libre de este sobre la colcha verde y, volviendo la cara, empezó a tomarle el pulso y se quedó pensativo. Dieron a beber algo al enfermo, se movieron a su alrededor, luego volvieron a separarse cada uno a su sitio y se reanudó el oficio. Durante aquella pausa, Pierre advirtió que el príncipe Vasili salía de detrás del respaldo de su silla y, con aquel mismo aire que demostraba que sabía lo que hacía y que peor para los demás si no le comprendían, no se acercó al enfermo, sino que, pasando por delante de él, se unió a la princesa mayor y junto con ella se dirigió al fondo del dormitorio, hacia la alta cama de las cortinas de seda. Desde la cama, tanto el príncipe como la princesa desaparecieron por la puerta trasera, pero antes de que terminara el oficio volvieron uno tras otro a sus sitios. Pierre no prestó más atención a aquella circunstancia que a todas las demás, habiendo decidido de una vez por todas en su interior que todo lo que ocurría ante él aquella noche era sumamente necesario.

Los sonidos del canto eclesiástico cesaron y se oyó la voz de un clérigo, que felicitaba respetuosamente al enfermo por la recepción del sacramento. El enfermo yacía igual de exánime e inmóvil. Todo se movió a su alrededor, se oyeron pasos y susurros, de entre los cuales el susurro de Anna Mijáilovna destacaba más que los demás.

Pierre la oyó decir:

— Es absolutamente necesario trasladarle a la cama, aquí será imposible...

Al enfermo le rodearon de tal modo los médicos, las princesas y los sirvientes, que Pierre ya no vio aquella cabeza rubicunda y cetrina con la melena gris que, a pesar de ver también otros rostros, no había perdido de vista ni un instante durante todo el oficio. Por el movimiento cauteloso de las personas que rodeaban el sillón, Pierre adivinó que levantaban al moribundo y le trasladaban.

— Agárrate a mi brazo, que se te va a caer así, — le pareció oír el susurro asustado de uno de los sirvientes, — por debajo... otro más, — decían unas voces, y las pesadas respiraciones y el caminar de las personas se hicieron más presurosos, como si el peso que transportaban fuera superior a sus fuerzas.

Los portadores, entre los cuales se hallaba Anna Mijáilovna, llegaron a la altura del joven, y por un instante, por encima de las espaldas y nucas de aquellas personas, se le aparecieron el pecho alto, gordo y descubierto, los corpulentos hombros del enfermo, levantados hacia arriba por las personas que le sostenían por las axilas, y su rizada cabeza gris y leonina. Aquella cabeza, de frente y pómulos inusitadamente anchos, de hermosa boca sensual y majestuosa y fría mirada, no estaba desfigurada por la proximidad de la muerte. Era la misma que Pierre había conocido tres meses atrás, cuando el conde le dejó marchar a Petersburgo. Pero aquella cabeza se balanceaba inerme por los pasos desiguales de los portadores, y su mirada fría e indiferente no sabía en qué posarse.

Transcurrieron unos minutos de ajetreo alrededor de la alta cama; las personas que habían llevado al enfermo se dispersaron. Anna Mijáilovna tocó el brazo de Pierre y le dijo: "Venez". Pierre se acercó con ella a la cama, sobre la cual, en una pose festiva que, evidentemente, guardaba relación con el sacramento recién administrado, habían acostado al enfermo. Yacía apoyando la cabeza en alto sobre las almohadas. Sus manos estaban colocadas simétricamente sobre la colcha de seda verde con las palmas hacia abajo. Cuando Pierre se acercó, el conde le miraba directamente, pero con esa mirada cuyo sentido y significado no puede comprender una persona. O aquella mirada no decía absolutamente nada más que que, mientras haya ojos, hay que mirar a alguna parte, o decía demasiado. Pierre se detuvo, sin saber qué hacer, y miró interrogativamente a su guía, Anna Mijáilovna. Anna Mijáilovna le hizo un rápido gesto con los ojos, señalándole la mano del enfermo y lanzándole con los labios un beso al aire. Pierre, estirando el cuello con esmero para no engancharse en la colcha, cumplió su consejo y posó los labios en aquella mano ancha de huesos y carnosa. Ni la mano ni un solo músculo del rostro del conde temblaron. Pierre volvió a mirar interrogativamente a Anna Mijáilovna, preguntándole ahora qué debía hacer. Anna Mijáilovna le señaló con los ojos el sillón que había junto a la cama. Pierre se dispuso dócilmente a sentarse en el sillón, sin dejar de preguntar con los ojos si había hecho lo que debía. Anna Mijáilovna asintió con la cabeza en señal de aprobación. Pierre volvió a adoptar la pose simétrica e ingenua de una estatua egipcia, lamentando evidentemente que su cuerpo torpe y grueso ocupara un espacio tan grande, y empleando todas las fuerzas de su alma para parecer lo más pequeño posible. Miraba al conde. El conde miraba hacia el lugar donde se encontraba el rostro de Pierre cuando este estaba de pie. Anna Mijáilovna mostraba en su expresión la conciencia de la conmovedora importancia de aquel último momento de entrevista entre un padre y su hijo. Esto duró dos minutos, que a Pierre le parecieron una hora. De pronto, en los grandes músculos y arrugas del rostro del conde apareció un estremecimiento. El estremecimiento se hizo más intenso, su hermosa boca se torció (solo entonces comprendió Pierre hasta qué punto su padre estaba cerca de la muerte), y de aquella boca torcida salió un sonido ronco e indistinto. Anna Mijáilovna miraba afanosamente a los ojos del enfermo y, tratando de adivinar qué necesitaba, señalaba ora a Pierre, ora a la bebida, ora nombraba en un susurro interrogante al príncipe Vasili, ora señalaba la colcha. Los ojos y el rostro del enfermo demostraban impaciencia. Hizo un esfuerzo para mirar al criado que permanecía inamovible a la cabecera de la cama.

— Quieren darse la vuelta hacia el otro lado, — susurró el criado, y se levantó para volver de cara a la pared el pesado cuerpo del conde.

Pierre se levantó para ayudar al criado.

Mientras daban la vuelta al conde, uno de sus brazos cayó hacia atrás inerme y él hizo un vano esfuerzo por arrastrarlo. Ya fuera que el conde advirtiera la mirada de horror con que Pierre miraba aquel brazo exánime, o ya fuera que algún otro pensamiento cruzara por su mente moribunda en aquel momento, miró al brazo desobediente, a la expresión de horror en el rostro de Pierre, de nuevo al brazo, y en su rostro apareció una débil y sufriente sonrisa, que tan poco pegaba con sus facciones y que expresaba como una burla de su propia impotencia. Inesperadamente, al ver aquella sonrisa, Pierre sintió un estremecimiento en el pecho, un picor en la nariz, y las lágrimas nublaron su vista. Dieron la vuelta al enfermo de cara a la pared. Suspiró.

— Il est assoupi, — dijo Anna Mijáilovna, al advertir a la princesa que venía a relevarla. — Allons.

Pierre salió.

Том I, Часть первая, Глава XIX

Пьер хорошо знал эту большую, разделенную колоннами и аркой комнату, всю обитую персидскими коврами. Часть комнаты за колоннами, где с одной стороны стояла высокая красного дерева кровать, под шелковыми занавесами, а с другой — огромный киот с образами, была красно и ярко освещена, как бывают освещены церкви во время вечерней службы. Под освещенными ризами киота стояло длинное вольтеровское кресло, и на кресле, обложенном вверху снежно-белыми, не смятыми, видимо, только-что перемененными подушками, укрытая до пояса ярко-зеленым одеялом, лежала знакомая Пьеру величественная фигура его отца, графа Безухова, с тою же седою гривой волос, напоминавших льва, над широким лбом и с теми же характерно-благородными крупными морщинами на красивом красно-желтом лице. Он лежал прямо под образами; обе толстые, большие руки его были вы простаны из-под одеяла и лежали на нем. В правую руку, лежавшую ладонью книзу, между большим и указательным пальцами вставлена была восковая свеча, которую, нагибаясь из-за кресла, придерживал в ней старый слуга. Над креслом стояли духовные лица в своих величественных блестящих одеждах, с выпростанными на них длинными волосами, с зажженными свечами в руках, и медленно-торжественно служили. Немного позади их стояли две младшие княжны, с платком в руках и у глаз, и впереди их старшая, Катишь, с злобным и решительным видом, ни на мгновение не спуская глаз с икон, как будто говорила всем, что не отвечает за себя, если оглянется. Анна Михайловна, с кроткою печалью и всепрощением на лице, и неизвестная дама стояли у двери. Князь Василий стоял с другой стороны двери, близко к креслу, за резным бархатным стулом, который он поворотил к себе спинкой, и, облокотив на нее левую руку со свечой, крестился правою, каждый раз поднимая глаза кверху, когда приставлял персты ко лбу. Лицо его выражало спокойную набожность и преданность воле Божией. "Ежели вы не понимаете этих чувств, то тем хуже для вас", казалось, говорило его лицо.

Сзади его стоял адъютант, доктора и мужская прислуга; как бы в церкви, мужчины и женщины разделились. Всё молчало, крестилось, только слышны были церковное чтение, сдержанное, густое басовое пение и в минуты молчания перестановка ног и вздохи. Анна Михайловна, с тем значительным видом, который показывал, что она знает, что делает, перешла через всю комнату к Пьеру и подала ему свечу. Он зажег ее и, развлеченный наблюдениями над окружающими, стал креститься тою же рукой, в которой была свеча.

Младшая, румяная и смешливая княжна Софи, с родинкою, смотрела на него. Она улыбнулась, спрятала свое лицо в платок и долго не открывала его; но, посмотрев на Пьера, опять засмеялась. Она, видимо, чувствовала себя не в силах глядеть на него без смеха, но не могла удержаться, чтобы не смотреть на него, и во избежание искушений тихо перешла за колонну. В середине службы голоса духовенства вдруг замолкли; духовные лица шопотом сказали что-то друг другу; старый слуга, державший руку графа, поднялся и обратился к дамам. Анна Михайловна выступила вперед и, нагнувшись над больным, из-за спины пальцем поманила к себе Лоррена. Француз-доктор, — стоявший без зажженной свечи, прислонившись к колонне, в той почтительной позе иностранца, которая показывает, что, несмотря на различие веры, он понимает всю важность совершающегося обряда и даже одобряет его, — неслышными шагами человека во всей силе возраста подошел к больному, взял своими белыми тонкими пальцами его свободную руку с зеленого одеяла и, отвернувшись, стал щупать пульс и задумался. Больному дали чего-то выпить, зашевелились около него, потом опять расступились по местам, и богослужение возобновилось. Во время этого перерыва Пьер заметил, что князь Василий вышел из-за своей спинки стула и, с тем же видом, который показывал, что он знает, что делает, и что тем хуже для других, ежели они не понимают его, не подошел к больному, а, пройдя мимо его, присоединился к старшей княжне и с нею вместе направился в глубь спальни, к высокой кровати под шелковыми занавесами. От кровати и князь и княжна оба скрылись в заднюю дверь, но перед концом службы один за другим возвратились на свои места. Пьер обратил на это обстоятельство не более внимания, как и на все другие, раз навсегда решив в своем уме, что всё, что совершалось перед ним нынешний вечер, было так необходимо нужно.

Звуки церковного пения прекратились, и послышался голос духовного лица, которое почтительно поздравляло больного с принятием таинства. Больной лежал всё так же безжизненно и неподвижно. Вокруг него всё зашевелилось, послышались шаги и шопоты, из которых шопот Анны Михайловны выдавался резче всех.

Пьер слышал, как она сказала:

— Непременно надо перенести на кровать, здесь никак нельзя будет...

Больного так обступили доктора, княжны и слуги, что Пьер уже не видал той красно-желтой головы с седою гривой, которая, несмотря на то, что он видел и другие лица, ни на мгновение не выходила у него из вида во всё время службы. Пьер догадался по осторожному движению людей, обступивших кресло, что умирающего поднимали и переносили.

— За мою руку держись, уронишь так, — послышался ему испуганный шопот одного из слуг, — снизу... еще один, — говорили голоса, и тяжелые дыхания и переступанья ногами людей стали торопливее, как будто тяжесть, которую они несли, была сверх сил их.

Несущие, в числе которых была и Анна Михайловна, поровнялись с молодым человеком, и ему на мгновение из-за спин и затылков людей показалась высокая, жирная, открытая грудь, тучные плечи больного, приподнятые кверху людьми, державшими его под мышки, и седая курчавая, львиная голова. Голова эта, с необычайно-широким лбом и скулами, красивым чувственным ртом и величественным холодным взглядом, была не обезображена близостью смерти. Она была такая же, какою знал ее Пьер назад тому три месяца, когда граф отпускал его в Петербург. Но голова эта беспомощно покачивалась от неровных шагов несущих, и холодный, безучастный взгляд не знал, на чем остановиться.

Прошло несколько минут суетни около высокой кровати; люди, несшие больного, разошлись. Анна Михайловна дотронулась до руки Пьера и сказала ему: "Venez". [Пойдемте.] Пьер вместе с нею подошел к кровати, на которой, в праздничной позе, видимо, имевшей отношение к только-что совершенному таинству, был положен больной. Он лежал, высоко опираясь головой на подушки. Руки его были симметрично выложены на зеленом шелковом одеяле ладонями вниз. Когда Пьер подошел, граф глядел прямо на него, но глядел тем взглядом, которого смысл и значение нельзя понять человеку. Или этот взгляд ровно ничего не говорил, как только то, что, покуда есть глаза, надо же глядеть куда-нибудь, или он говорил слишком многое. Пьер остановился, не зная, чтó ему делать, и вопросительно оглянулся на свою руководительницу Анну Михайловну. Анна Михайловна сделала ему торопливый жест глазами, указывая на руку больного и губами посылая ей воздушный поцелуй. Пьер, старательно вытягивая шею, чтобы не зацепить за одеяло, исполнил ее совет и приложился к ширококостной и мясистой руке. Ни рука, ни один мускул лица графа не дрогнули. Пьер опять вопросительно посмотрел на Анну Михайловну, спрашивая теперь, чтó ему делать. Анна Михайловна глазами указала ему на кресло, стоявшее подле кровати. Пьер покорно стал садиться на кресло, глазами продолжая спрашивать, то ли он сделал, чтó нужно. Анна Михайловна одобрительно кивнула головой. Пьер принял опять симметрично-наивное положение египетской статуи, видимо, соболезнуя о том, что неуклюжее и толстое тело его занимало такое большое пространство, и употребляя все душевные силы, чтобы казаться как можно меньше. Он смотрел на графа. Граф смотрел на то место, где находилось лицо Пьера, в то время как он стоял. Анна Михайловна являла в своем выражении сознание трогательной важности этой последней минуты свидания отца с сыном. Это продолжалось две минуты, которые показались Пьеру часом. Вдруг в крупных мускулах и морщинах лица графа появилось содрогание. Содрогание усиливалось, красивый рот покривился (тут только Пьер понял, до какой степени отец его был близок к смерти), из перекривленного рта послышался неясный хриплый звук. Анна Михайловна старательно смотрела в глаза больному и, стараясь угадать, чего было нужно ему, указывала то на Пьера, то на питье, то шопотом вопросительно называла князя Василия, то указывала на одеяло. Глаза и лицо больного выказывали нетерпение. Он сделал усилие, чтобы взглянуть на слугу, который безотходно стоял у изголовья постели.

— На другой бочок перевернуться хотят, — прошептал слуга и поднялся, чтобы переворотить лицом к стене тяжелое тело графа.

Пьер встал, чтобы помочь слуге.

В то время как графа переворачивали, одна рука его беспомощно завалилась назад, и он сделал напрасное усилие, чтобы перетащить ее. Заметил ли граф тот взгляд ужаса, с которым Пьер смотрел на эту безжизненную руку, или какая другая мысль промелькнула в его умирающей голове в эту минуту, но он посмотрел на непослушную руку, на выражение ужаса в лице Пьера, опять на руку, и на лице его явилась так не шедшая к его чертам слабая, страдальческая улыбка, выражавшая как бы насмешку над своим собственным бессилием. Неожиданно, при виде этой улыбки, Пьер почувствовал содрогание в груди, щипанье в носу, и слезы затуманили его зрение. Больного перевернули на бок к стене. Он вздохнул.

— Il est assoupi, [Он забылся,] — сказала Анна Михайловна, заметив приходившую на смену княжну. — Allons. [Пойдем.]

Пьер вышел.