Volume I, Part One, Chapter XVIII

While such conversations were taking place in the reception room and in the princess's rooms, a carriage containing Pierre (who had been sent for) and Anna Mikhailovna (who had found it necessary to go with him) drove into the courtyard of Count Bezukhov's house. When the wheels of the carriage sounded softly on the straw laid down under the windows, Anna Mikhailovna, having turned to her companion with comforting words, became convinced that he was sleeping in the corner of the carriage, and woke him up. Coming to his senses, Pierre followed Anna Mikhailovna out of the carriage and only then thought of the meeting with his dying father that awaited him. He noticed that they had driven not to the main entrance, but to the back entrance. While he was getting off the footboard, two men in bourgeois clothing hastily ran away from the entrance into the shadow of the wall. Pausing, Pierre made out several more such men in the shadow of the house on both sides. But neither Anna Mikhailovna, nor the footman, nor the coachman, who could not have failed to see these people, paid any attention to them. 'Therefore, it must be so,' Pierre decided to himself and followed Anna Mikhailovna. Anna Mikhailovna was walking with hasty steps up the dimly lit, narrow stone staircase, calling to Pierre, who was lagging behind her; he, although he did not understand why he had to go to the count at all, and even less why he had to go by the back stairs, judging by the confidence and haste of Anna Mikhailovna, decided to himself that it was necessary. Halfway up the stairs, they were almost knocked off their feet by some people with buckets who, clattering their boots, were running down towards them. These people pressed against the wall to let Pierre and Anna Mikhailovna pass, and showed not the slightest surprise at seeing them.

— Is this the princesses' half? — Anna Mikhailovna asked one of them.

— Here, — replied a footman in a bold, loud voice, as if everything was permitted now, — the door to the left, mother.

— Perhaps the count didn't call for me, — Pierre said as he stepped onto the landing, — I'd better go to my room.

Anna Mikhailovna stopped to let Pierre catch up with her.

— Ah, mon ami! — she said with the same gesture as with her son that morning, touching his arm: — croyez, que je souffre, autant, que vous, mais soyez homme.

— Should I really go? — Pierre asked, looking affectionately through his spectacles at Anna Mikhailovna.

— Ah, mon ami, oubliez les torts qu'on a pu avoir envers vous, pensez que c'est votre père... peut-être à l'agonie. — She sighed. — Je vous ai tout de suite aimé comme mon fils. Fiez vous à moi, Pierre. Je n'oublierai pas vos intérêts.

Pierre understood nothing; again it seemed to him even more strongly that all this was how it should be, and he obediently followed Anna Mikhailovna, who was already opening the door.

The door opened into the anteroom of the back entrance. In the corner sat the princesses' old servant, knitting a stocking. Pierre had never been in this half of the house, and did not even suspect the existence of such chambers. Anna Mikhailovna asked a maid hurrying past them with a decanter on a tray (calling her "my dear" and "darling") about the princesses' health, and drew Pierre further along the stone corridor. The first door on the left from the corridor led into the princesses' living rooms. The maid with the decanter, in her haste (as everything in this house was done in haste at that moment), had not closed the door, and Pierre and Anna Mikhailovna, passing by, involuntarily glanced into the room, where the eldest princess and Prince Vasily sat close to each other, talking. Seeing them passing, Prince Vasily made an impatient movement and leaned back; the princess jumped up and with a desperate gesture slammed the door shut with all her might.

This gesture was so unlike the princess's usual composure, and the fear expressed on Prince Vasily's face was so uncharacteristic of his importance, that Pierre, stopping, looked inquiringly through his spectacles at his guide. Anna Mikhailovna expressed no surprise, she only smiled slightly and sighed, as if showing that she had expected all this.

— Soyez homme, mon ami, c'est moi qui veillerai à vos intérêts, — she said in response to his look, and walked even faster down the corridor.

Pierre did not understand what the matter was, and even less what it meant to veiller à vos intérêts, but he understood that all this was how it had to be. Through the corridor they came out into the semi-lit hall adjoining the count's reception room. This was one of those cold and luxurious rooms that Pierre knew from the main entrance. But even in this room, an empty bathtub stood in the middle, and water was spilled on the carpet. A servant and an acolyte with a censer came towards them on tiptoe, paying no attention to them. They entered the reception room Pierre knew well, with its two Italian windows, the exit to the winter garden, the large bust, and the full-length portrait of Catherine. The exact same people, in almost the same positions, sat whispering in the reception room. Everyone fell silent and looked back at the entering Anna Mikhailovna, with her tear-stained, pale face, and at the stout, large Pierre, who, with his head lowered, obediently followed her.

Anna Mikhailovna's face expressed an awareness that the decisive moment had arrived; with the manner of a businesslike Petersburg lady, she entered the room, not letting Pierre out of her sight, even more boldly than that morning. She felt that since she was bringing with her the one whom the dying man wished to see, her reception was assured. With a quick glance examining everyone in the room and noticing the count's confessor, she, not exactly bowing, but suddenly seeming to shrink in size, floated with a mincing amble toward the confessor and respectfully received the blessing first of one, then of another clergyman.

— Thank God we are in time, — she said to the clergyman, — all of us relatives were so afraid. This young man is the count's son, — she added more quietly. — A terrible moment!

Having spoken these words, she approached the doctor.

— Cher docteur, — she said to him, — ce jeune homme est le fils du comte... y a-t-il de l'espoir?

The doctor silently, with a quick movement, rolled his eyes and shrugged his shoulders upward. Anna Mikhailovna, with the exact same movement, raised her shoulders and eyes, almost closing them, sighed, and stepped away from the doctor to Pierre. She addressed Pierre with special respect and tender sadness.

— Ayez confiance en Sa miséricorde! — she said to him and, pointing him to a small sofa to sit and wait for her, she herself silently headed for the door that everyone was watching, and, following the barely audible sound of that door, disappeared behind it.

Pierre, having decided to obey his guide in everything, headed toward the sofa she had pointed out to him. As soon as Anna Mikhailovna disappeared, he noticed that the eyes of everyone in the room were fixed on him with more than curiosity and sympathy. He noticed that everyone was whispering, pointing at him with their eyes, as if with fear and even with servility. He was being shown a respect he had never been shown before: an unknown lady, who had been speaking with the clergy, rose from her seat and offered him to sit down; an adjutant picked up a glove Pierre had dropped and handed it to him; the doctors fell respectfully silent when he passed by them, and stepped aside to make room for him. Pierre initially wanted to sit elsewhere, so as not to inconvenience the lady; he wanted to pick up the glove himself and go around the doctors, who were not even standing in the way; but he suddenly felt that this would be improper, he felt that tonight he was a person who was obliged to perform some terrible and universally expected rite, and that therefore he must accept everyone's services. He silently accepted the glove from the adjutant, sat down in the lady's place, placing his large hands on his symmetrically positioned knees in the naive pose of an Egyptian statue, and decided to himself that this was exactly how it should be, and that this evening, in order not to get confused and do something stupid, he should not act according to his own considerations, but must surrender himself entirely to the will of those who were guiding him.

Not two minutes had passed before Prince Vasily, in his caftan with three stars, majestically, holding his head high, entered the room. He seemed to have grown thinner since that morning; his eyes were larger than usual when he glanced around the room and saw Pierre. He went up to him, took his hand (which he had never done before) and pulled it downwards, as if he wanted to test whether it held firmly.

— Courage, courage, mon ami. Il a demandé à vous voir. C'est bien... — and he was about to go.

But Pierre deemed it necessary to ask:

— How is the health... — He hesitated, not knowing whether it was proper to call the dying man 'count'; but he was ashamed to call him 'father'.

— Il a eu encore un coup, il y a une demi-heure. There was another stroke. Courage, mon ami...

Pierre was in such a state of mental unclarity that at the word "stroke" he imagined the striking of some physical body. He looked bewilderedly at Prince Vasily, and only later realized that a stroke was the name of an illness. Prince Vasily, on the go, said a few words to Lorrain and passed through the door on tiptoe. He did not know how to walk on tiptoe and hopped awkwardly with his whole body. The eldest princess passed after him, then the clergy and acolytes, and the servants also went through the door. Behind this door, movement was heard, and finally, Anna Mikhailovna ran out, with the same pale but firm-in-duty face, and, touching Pierre's arm, said:

— La bonté divine est inépuisable. C'est la cérémonie de l'extrême onction qui va commencer. Venez.

Pierre went through the door, stepping on the soft carpet, and noticed that the adjutant, the unknown lady, and someone else from the servants—all followed him, as if now it was no longer necessary to ask permission to enter this room.

Volumen I, Primera Parte, Capítulo XVIII

Mientras se producían tales conversaciones en la sala de recepción y en las habitaciones de la princesa, el carruaje con Pierre (al que habían mandado llamar) y con Anna Mijáilovna (que había creído necesario ir con él) entraba en el patio de la casa del conde Bezújov. Cuando las ruedas del carruaje sonaron suavemente sobre la paja tendida bajo las ventanas, Anna Mijáilovna, que se había dirigido a su acompañante con palabras de consuelo, se cercioró de que dormía en un rincón del carruaje y le despertó. Al volver en sí, Pierre salió del carruaje tras Anna Mijáilovna y solo entonces pensó en la entrevista con su padre moribundo que le aguardaba. Se dio cuenta de que no habían llegado a la entrada principal, sino a la de servicio. Mientras bajaba del estribo, dos hombres vestidos de burgueses se alejaron apresuradamente de la entrada hacia la sombra de la pared. Deteniéndose, Pierre distinguió a otros hombres similares en la sombra de la casa a ambos lados. Pero ni Anna Mijáilovna, ni el lacayo, ni el cochero, que no podían haber dejado de ver a aquellos hombres, les prestaron atención. "Por lo tanto, así debe ser", decidió Pierre para sus adentros, y siguió a Anna Mijáilovna. Anna Mijáilovna subía con pasos presurosos por la estrecha escalera de piedra débilmente iluminada, llamando a Pierre que se quedaba atrás; él, aunque no comprendía por qué tenía que ir en absoluto a ver al conde, y aún menos por qué tenía que ir por la escalera de servicio, a juzgar por la seguridad y la prisa de Anna Mijáilovna, decidió para sus adentros que era necesario. A mitad de la escalera, casi les derriban unos hombres con cubos que, golpeando con las botas, bajaban corriendo a su encuentro. Aquellos hombres se arrimaron a la pared para dejar pasar a Pierre y a Anna Mijáilovna, y no mostraron la menor sorpresa al verles.

— ¿Es aquí la parte de las princesas? — preguntó Anna Mijáilovna a uno de ellos.

— Aquí, — respondió el lacayo con voz fuerte y audaz, como si ahora ya todo estuviera permitido, — la puerta de la izquierda, madrecita.

— Quizá el conde no me ha llamado, — dijo Pierre mientras salía al rellano, — me iría a mis habitaciones.

Anna Mijáilovna se detuvo para ponerse a la altura de Pierre.

— Ah, mon ami! — dijo ella con el mismo gesto que por la mañana con su hijo, tocándole el brazo: — croyez, que je souffre, autant, que vous, mais soyez homme.

— ¿De verdad debo ir? — preguntó Pierre, mirando cariñosamente a Anna Mijáilovna a través de sus gafas.

— Ah, mon ami, oubliez les torts qu'on a pu avoir envers vous, pensez que c'est votre père... peut-être à l'agonie. — Suspiró. — Je vous ai tout de suite aimé comme mon fils. Fiez vous à moi, Pierre. Je n'oublierai pas vos intérêts.

Pierre no comprendía nada; de nuevo le pareció con mayor fuerza que todo aquello debía ser así, y siguió sumisamente a Anna Mijáilovna, que ya estaba abriendo la puerta.

La puerta daba al vestíbulo de la entrada de servicio. En un rincón estaba sentado el viejo criado de las princesas, tejiendo una media. Pierre nunca había estado en esa parte de la casa, ni siquiera sospechaba la existencia de aquellos aposentos. Anna Mijáilovna preguntó a la doncella que les adelantaba con una jarra en una bandeja (llamándola "querida" y "palomita") por la salud de las princesas y arrastró a Pierre más allá por el pasillo de piedra. Desde el pasillo, la primera puerta a la izquierda conducía a las habitaciones donde vivían las princesas. La doncella con la jarra, con las prisas (como todo se hacía con prisas en aquel momento en aquella casa), no había cerrado la puerta, y Pierre y Anna Mijáilovna, al pasar, miraron involuntariamente a aquella habitación, donde, conversando, estaban sentados muy juntos la princesa mayor y el príncipe Vasili. Al ver a los que pasaban, el príncipe Vasili hizo un movimiento de impaciencia y se echó hacia atrás; la princesa dio un salto y con un gesto desesperado cerró la puerta de un portazo con todas sus fuerzas.

Aquel gesto se parecía tan poco a la habitual tranquilidad de la princesa, el miedo expresado en el rostro del príncipe Vasili era tan impropio de su importancia, que Pierre, deteniéndose, miró interrogativamente a su guía a través de las gafas. Anna Mijáilovna no expresó sorpresa, solo sonrió levemente y suspiró, como demostrando que esperaba todo aquello.

— Soyez homme, mon ami, c'est moi qui veillerai à vos intérêts, — dijo en respuesta a su mirada y avanzó aún más deprisa por el pasillo.

Pierre no comprendía de qué se trataba, y aún menos qué significaba veiller à vos intérêts, pero comprendía que todo aquello debía ser así. Por el pasillo salieron a un salón a media luz, contiguo a la sala de recepción del conde. Era una de aquellas habitaciones frías y lujosas que Pierre conocía de la entrada principal. Pero también en esta habitación había una bañera vacía en el centro y se había derramado agua sobre la alfombra. Salieron a su encuentro de puntillas, sin prestarles atención, un criado y un sacristán con un incensario. Entraron en la sala de recepción que Pierre conocía, con dos ventanas italianas, salida al jardín de invierno, un gran busto y un retrato de cuerpo entero de Catalina. Las mismas personas, casi en las mismas posturas, estaban sentadas cuchicheando en la sala de recepción. Todos callaron y miraron hacia atrás a Anna Mijáilovna, que acababa de entrar, con su rostro pálido y lloroso, y al grueso y grande Pierre, que, con la cabeza gacha, la seguía sumisamente.

En el rostro de Anna Mijáilovna se reflejó la conciencia de que había llegado el momento decisivo; ella, con los modales de una atareada dama petersburguesa, entró en la habitación sin soltar a Pierre, con más aplomo aún que por la mañana. Sentía que, puesto que llevaba consigo a aquel a quien deseaba ver el moribundo, su recibimiento estaba asegurado. Tras examinar con una rápida mirada a todos los presentes en la habitación y percatarse de la presencia del confesor del conde, ella, no es que se encorvara, sino que, haciéndose de pronto más pequeña, se deslizó con un paso menudo hacia el confesor y recibió respetuosamente la bendición de uno y luego de otro clérigo.

— Gracias a Dios que hemos llegado a tiempo, — dijo al clérigo, — todos nosotros, los parientes, teníamos mucho miedo. Este joven es el hijo del conde, — añadió en voz más baja. — ¡Un momento terrible!

Habiendo pronunciado estas palabras, se acercó al doctor.

— Cher docteur, — le dijo, — ce jeune homme est le fils du comte... y a-t-il de l'espoir?

El doctor, en silencio, con un rápido movimiento puso los ojos en blanco y se encogió de hombros. Anna Mijáilovna, con el mismo movimiento, levantó los hombros y los ojos, casi cerrándolos, suspiró y se apartó del doctor hacia Pierre. Se dirigió a Pierre con un respeto especial y una tierna tristeza.

— Ayez confiance en Sa miséricorde! — le dijo y, señalándole un pequeño sofá para que se sentara a esperarla, ella misma se dirigió en silencio hacia la puerta a la que todos miraban, y tras el sonido apenas perceptible de aquella puerta desapareció tras ella.

Pierre, habiendo decidido obedecer en todo a su guía, se dirigió hacia el sofá que ella le había indicado. En cuanto Anna Mijáilovna desapareció, advirtió que las miradas de todos los presentes en la habitación se clavaban en él con algo más que curiosidad y compasión. Advirtió que todos cuchicheaban, señalándole con los ojos, como con miedo e incluso con servilismo. Le mostraban un respeto que nunca antes le habían mostrado: una dama desconocida, que estaba hablando con los clérigos, se levantó de su asiento y le ofreció sentarse; un ayudante recogió un guante que se le había caído a Pierre y se lo tendió; los médicos callaron respetuosamente cuando pasó junto a ellos, y se apartaron para dejarle sitio. Al principio, Pierre quiso sentarse en otro lugar para no incomodar a la dama, quiso recoger él mismo el guante y rodear a los médicos, que no le estorbaban en absoluto en el camino; pero de pronto sintió que eso sería indecoroso, sintió que él era esa noche la persona obligada a realizar algún rito terrible y esperado por todos, y que por lo tanto debía aceptar los servicios de todos. Aceptó en silencio el guante del ayudante, se sentó en el lugar de la dama, poniendo sus grandes manos sobre sus rodillas simétricamente colocadas en la pose ingenua de una estatua egipcia, y decidió para sus adentros que todo aquello debía ser exactamente así y que esa noche, para no perderse y no cometer ninguna estupidez, no debía actuar según sus propias consideraciones, sino que debía entregarse por completo a la voluntad de quienes le guiaban.

No habían pasado ni dos minutos, cuando el príncipe Vasili, con su caftán con tres estrellas, majestuoso, llevando la cabeza alta, entró en la habitación. Parecía haber adelgazado desde la mañana; sus ojos eran más grandes de lo habitual cuando recorrió la habitación con la mirada y vio a Pierre. Se acercó a él, le tomó la mano (cosa que nunca había hecho antes) y tiró de ella hacia abajo, como si quisiera comprobar si se mantenía firme.

— Courage, courage, mon ami. Il a demandé à vous voir. C'est bien... — y quiso irse.

Pero Pierre creyó necesario preguntar:

— ¿Cómo está de salud... — Titubeó, sin saber si era decoroso llamar conde al moribundo; pero le daba vergüenza llamarle padre.

— Il a eu encore un coup, il y a une demi-heure. Ha tenido otro ataque. Courage, mon ami...

Pierre se hallaba en tal estado de confusión mental, que a la palabra "ataque" se imaginó el golpe de algún cuerpo físico. Miró perplejo al príncipe Vasili, y solo más tarde comprendió que se llamaba ataque a la enfermedad. El príncipe Vasili, al pasar, dijo unas palabras a Lorrain y cruzó la puerta de puntillas. No sabía andar de puntillas y daba torpes saltitos con todo el cuerpo. Tras él pasó la princesa mayor, luego pasaron los clérigos y los sacristanes, y los sirvientes también pasaron por la puerta. Detrás de esta puerta se oyó movimiento, y por fin, con el mismo rostro pálido, pero firme en el cumplimiento de su deber, salió corriendo Anna Mijáilovna y, tocando el brazo de Pierre, dijo:

— La bonté divine est inépuisable. C'est la cérémonie de l'extrême onction qui va commencer. Venez.

Pierre pasó por la puerta, pisando la suave alfombra, y advirtió que el ayudante, la dama desconocida y alguien más de los sirvientes, todos habían pasado tras él, como si ahora ya no hiciera falta pedir permiso para entrar en aquella habitación.

Том I, Часть первая, Глава XVIII

В то время как такие разговоры происходили в приемной и в княжниной комнатах, карета с Пьером (за которым было послано) и с Анной Михайловной (которая нашла нужным ехать с ним) въезжала во двор графа Безухова. Когда колеса кареты мягко зазвучали по соломе, настланной под окнами, Анна Михайловна, обратившись к своему спутнику с утешительными словами, убедилась в том, что он спит в углу кареты, и разбудила его. Очнувшись, Пьер за Анной Михайловной вышел из кареты и тут только подумал о том свидании с умирающим отцом, которое его ожидало. Он заметил, что они подъехали не к парадному, а к заднему подъезду. В то время как он сходил с подножки, два человека в мещанской одежде торопливо отбежали от подъезда в тень стены. Приостановившись Пьер разглядел в тени дома с обеих сторон еще несколько таких же людей. Но ни Анна Михайловна, ни лакей, ни кучер, которые не могли не видеть этих людей, не обратили на них внимания. Стало-быть, это так нужно, решил сам с собой Пьер и прошел за Анною Михайловной. Анна Михайловна поспешными шагами шла вверх по слабо-освещенной узкой каменной лестнице, подзывая отстававшего за ней Пьера, который, хотя и не понимал, для чего ему надо было вообще итти к графу, и еще меньше, зачем ему надо было итти по задней лестнице, но, судя по уверенности и поспешности Анны Михайловны, решил про себя, что это было необходимо нужно. На половине лестницы чуть не сбили их с ног какие-то люди с ведрами, которые, стуча сапогами, сбегали им навстречу. Люди эти прижались к стене, чтобы пропустить Пьера с Анною Михайловной, и не показали ни малейшего удивления при виде их.

— Здесь на половину княжен? — спросила Анна Михайловна одного из них.

— Здесь, — отвечал лакей смелым, громким голосом, как будто теперь всё уже было можно, — дверь налево, матушка.

— Может быть, граф не звал меня, — сказал Пьер в то время, как он вышел на площадку, — я пошел бы к себе.

Анна Михайловна остановилась, чтобы поровняться с Пьером.

— Ah, mon ami! — сказала она с тем же жестом, как утром с сыном, дотрогиваясь до его руки: — croyez, que je souffre, autant, que vous, mais soyez homme. [Ах, мой дружок, поверьте, я страдаю не меньше вас, но будьте мужчиной.]

— Право, я пойду? — спросил Пьер, ласково чрез очки глядя на Анну Михайловну.

— Ah, mon ami, oubliez les torts qu'on a pu avoir envers vous, pensez que c'est votre père... peut-être à l'agonie. — Она вздохнула. — Je vous ai tout de suite aimé comme mon fils. Fiez vous à moi, Pierre. Je n'oublierai pas vos intérêts. [Забудьте, друг мой, в чем были против вас неправы, подумайте, что это ваш отец... может быть при смерти. Я тотчас полюбила вас, как сына. Доверьтесь мне, Пьер. Я не забуду ваших интересов.]

Пьер ничего не понимал; опять ему еще сильнее показалось, что всё это так должно быть, и он покорно последовал за Анною Михайловной, уже отворявшею дверь.

Дверь выходила в переднюю заднего хода. В углу сидел старик-слуга княжен и вязал чулок. Пьер никогда не был на этой половине, даже не предполагал существования таких покоев. Анна Михайловна спросила у обгонявшей их, с графином на подносе, девушки (назвав ее милою и голубушкой) о здоровье княжен и повлекла Пьера дальше по каменному коридору. Из коридора первая дверь налево вела в жилые комнаты княжен. Горничная, с графином, второпях (как и всё делалось второпях в эту минуту в этом доме) не затворила двери, и Пьер с Анною Михайловной, проходя мимо, невольно заглянули в ту комнату, где, разговаривая, сидели близко друг от друга старшая княжна с князем Васильем. Увидав проходящих, князь Василий сделал нетерпеливое движение и откинулся назад; княжна вскочила и отчаянным жестом изо всей силы хлопнула дверью, затворяя ее.

Жест этот был так не похож на всегдашнее спокойствие княжны, страх, выразившийся на лице князя Василья, был так несвойствен его важности, что Пьер, остановившись, вопросительно, через очки, посмотрел на свою руководительницу. Анна Михайловна не выразила удивления, она только слегка улыбнулась и вздохнула, как будто показывая, что всего этого она ожидала.

— Soyez homme, mon ami, c'est moi qui veillerai à vos intérèts, [Будьте мужчиною, друг мой, а я уж буду блюсти за вашими интересами.] — сказала она в ответ на его взгляд и еще скорее пошла по коридору.

Пьер не понимал, в чем дело, и еще меньше, чтó значило veiller à vos intérêts, [блюсти его интересы,] но он понимал, что всё это так должно было быть. Коридором они вышли в полуосвещенную залу, примыкавшую к приемной графа. Эта была одна из тех холодных и роскошных комнат, которые знал Пьер с парадного крыльца. Но и в этой комнате, посередине стояла пустая ванна и была пролита вода по ковру. Навстречу им вышли на цыпочках, не обращая на них внимания, слуга и причетник с кадилом. Они вошли в знакомую Пьеру приемную с двумя итальянскими окнами, выходом в зимний сад, с большим бюстом и во весь рост портретом Екатерины. Все те же люди, почти в тех же положениях, сидели, перешептываясь, в приемной. Все, смолкнув, оглянулись на вошедшую Анну Михайловну, с ее исплаканным, бледным лицом, и на толстого, большого Пьера, который, опустив голову, покорно следовал за нею.

На лице Анны Михайловны выразилось сознание того, что решительная минута наступила; она, с приемами деловой петербургской дамы, вошла в комнату, не отпуская от себя Пьера, еще смелее, чем утром. Она чувствовала, что так как она ведет за собою того, кого желал видеть умирающий, то прием ее был обеспечен. Быстрым взглядом оглядев всех, бывших в комнате, и заметив графова духовника, она, не то что согнувшись, но сделавшись вдруг меньше ростом, мелкою иноходью подплыла к духовнику и почтительно приняла благословение одного, потом другого духовного лица.

— Слава Богу, что успели, — сказала она духовному лицу, — мы все, родные, так боялись. Вот этот молодой человек — сын графа, — прибавила она тише. — Ужасная минута!

Проговорив эти слова, она подошла к доктору.

— Cher docteur, — сказала она ему, — ce jeune homme est le fils du comte... y a-t-il de l'espoir? [Любезный доктор, — этот молодой человек — сын графа... Есть ли надежда?]

Доктор молча, быстрым движением возвел кверху глаза и плечи. Анна Михайловна точно таким же движением возвела плечи и глаза, почти закрыв их, вздохнула и отошла от доктора к Пьеру. Она особенно почтительно и нежно-грустно обратилась к Пьеру.

— Ayez confiance en Sa miséricorde! [Доверьтесь Его милосердию.] — сказала она ему и указав ему диванчик, чтобы сесть подождать ее, сама неслышно направилась к двери, на которую все смотрели, и вслед за чуть слышным звуком этой двери скрылась за нею.

Пьер, решившись во всем повиноваться своей руководительнице, направился к диванчику, который она ему указала. Как только Анна Михайловна скрылась, он заметил, что взгляды всех, бывших в комнате, больше чем с любопытством и с участием устремились на него. Он заметил, что все перешептывались, указывая на него глазами, как будто со страхом и даже с подобострастием. Ему оказывали уважение, какого прежде никогда не оказывали: неизвестная ему дама, которая говорила с духовными лицами, встала с своего места и предложила ему сесть, адъютант поднял уроненную Пьером перчатку и подал ему; доктора почтительно замолкли, когда он проходил мимо их, и посторонились, чтобы дать ему место. Пьер хотел сначала сесть на другое место, чтобы не стеснять даму, хотел сам поднять перчатку и обойти докторов, которые вовсе и не стояли на дороге; но он вдруг почувствовал, что это было бы неприлично, он почувствовал, что он в нынешнюю ночь есть лицо, которое обязано совершить какой-то страшный и ожидаемый всеми обряд, и что поэтому он должен был принимать от всех услуги. Он принял молча перчатку [от] адъютанта, сел на место дамы, положив свои большие руки на симметрично-выставленные колени, в наивной позе египетской статуи, и решил про себя, что всё это так именно должно быть и что ему в нынешний вечер, для того чтобы не потеряться и не наделать глупостей, не следует действовать по своим соображениям, а надобно предоставить себя вполне на волю тех, которые руководили им.

Не прошло и двух минут, как князь Василий, в своем кафтане с тремя звездами, величественно, высоко неся голову, вошел в комнату. Он казался похудевшим с утра; глаза его были больше обыкновенного, когда он оглянул комнату и увидал Пьера. Он подошел к нему, взял руку (чего он прежде никогда не делал) и потянул ее книзу, как будто он хотел испытать, крепко ли она держится.

— Courage, courage, mon ami. Il a demandé à vous voir. C'est bien... [Не унывать, не унывать, мой друг. Он велел вас позвать. Это хорошо.] — и он хотел итти.

Но Пьер почел нужным спросить:

— Как здоровье... — Он замялся, не зная, прилично ли назвать умирающего графом; назвать же отцом ему было совестно.

— Il a eu encore un coup, il y a une demi-heure. Еще был удар. Courage, mon ami... [Был еще удар полчаса назад. Не унывать, мой друг...]

Пьер был в таком состоянии неясности мысли, что при слове "удар" ему представился удар какого-нибудь тела. Он, недоумевая, посмотрел на князя Василия и уже потом сообразил, что ударом называется болезнь. Князь Василий на ходу сказал несколько слов Лоррену и прошел в дверь на цыпочках. Он не умел ходить на цыпочках и неловко подпрыгивал всем телом. Вслед за ним прошла старшая княжна, потом прошли духовные лица и причетники, люди (прислуга) тоже прошли в дверь. За этою дверью послышалось передвиженье, и наконец, всё с тем же бледным, но твердым в исполнении долга лицом, выбежала Анна Михайловна и, дотронувшись до руки Пьера, сказала:

— La bonté divine est inépuisable. C'est la cérémonie de l'extrême onction qui va commencer. Venez. [Милосердие Божие неисчерпаемо. Соборование сейчас начнется. Пойдемте.]

Пьер прошел в дверь, ступая по мягкому ковру, и заметил, что и адъютант, и незнакомая дама, и еще кто-то из прислуги — все прошли за ним, как будто теперь уж не надо было спрашивать разрешения входить в эту комнату.