Volume I, Part One, Chapter XV

At the men's end of the table the conversation was becoming more and more animated. The colonel recounted that the manifesto declaring war had already appeared in Petersburg and that a copy, which he himself had seen, had now been brought by courier to the commander in chief.

— And why the devil is carrying us to fight with Bonaparte? — said Shinshín. — Il a déjà rabattu le caquet à l'Autriche. Je crains, que cette fois ce ne soit notre tour.

The colonel was a stout, tall, and sanguine German, evidently an old campaigner and a patriot. He was offended by Shinshín's words.

— And for this reason, my dear sir, — he said, speaking with a strong German accent. — For the reason that the Emperor knows it. He said in the manifesto that he cannot view with indifference the dangers threatening Russia, and that the security of the empire, its dignity and the sanctity of alliances — he said, for some reason laying special stress on the word "alliances," as if in that lay the whole essence of the matter.

And with the infallible official memory peculiar to him he repeated the opening words of the manifesto... "and the desire, which constitutes the sovereign's sole and invariable aim: to establish peace in Europe on firm foundations — have decided him now to move a part of the army abroad and to make new efforts for the attainment of this intention."

— That is why, my dear sir, — he concluded, edifyingly drinking a glass of wine and looking round at the count for encouragement.

— Connaissez vous le proverbe: "Yerëma, Yerëma, you should have stayed at home and sharpened your spindles," — said Shinshín, frowning and smiling. — Cela nous convient à merveille. Even Suvórov — and they smashed him à plate couture, and where have we Suvórovs now? Je vous demande un peu, — he said, continually jumping from Russian into French.

— We must fight to the last drop of blood, — said the colonel, thumping the table, — and d-i-i-ie for our emperor, and then everything will be well. And reason as li-i-i-ttle (he particularly drew out his voice on the word "little"), as li-i-i-ttle as possible, — he concluded, again turning to the count. — That's how we old hussars judge, and that's all. And how do you judge, young man and young hussar? — he added, turning to Nikoláy, who, hearing that it was a question of war, had left his partner and was looking with all his eyes and listening with all his ears to the colonel.

— I entirely agree with you, — answered Nikoláy, flushing all over, twisting his plate and shifting glasses with such a resolute and desperate look as if at the present moment he were exposed to great danger, — I am convinced that the Russians must die or conquer, — he said, feeling himself, as well as the others, after the word had been spoken, that it was too enthusiastic and bombastic for the present occasion and therefore awkward.

— C'est bien beau ce que vous venez de dire, — said Julie, who was sitting beside him, with a sigh. Sonya trembled all over and blushed to her ears, behind her ears and down to her neck and shoulders, while Nikoláy was speaking. Pierre listened to the colonel's speeches and nodded approvingly.

— Now that's splendid, — he said.

— A real hussar, young man, — shouted the colonel, thumping the table again.

— What are you making such a noise about over there? — Máriya Dmítriyevna's bass voice was suddenly heard across the table. — What are you thumping the table for? — she addressed the hussar, — who are you getting so hot with? You think the French are in front of you, don't you?

— I am telling the truth, — the hussar said smiling.

— It's all about the war, — the count shouted across the table. — You see, my son is going, Máriya Dmítriyevna, my son is going.

— And I have four sons in the army, and I do not grieve. God's will is in everything: you may die lying on the stove, and God may have mercy in battle, — Máriya Dmítriyevna's thick voice sounded without any effort from that end of the table.

— That is so.

And the conversation again concentrated itself — the ladies' at their end of the table, the men's at theirs.

— But you won't ask, — said the little brother to Natásha, — but you won't ask!

— I will ask, — answered Natásha.

Her face suddenly flushed, expressing a desperate and merry resolution. She half rose, inviting Pierre, who sat opposite her, with a look to listen, and turned to her mother:

— Maman! — her childish chest voice rang out all over the table.

— What is it? — the countess asked in fright, but, seeing by her daughter's face that it was a prank, waved her hand at her sternly, making a threatening and negative gesture with her head.

The conversation fell silent.

— Maman! what is the dessert to be? — Natásha's little voice rang out still more resolutely and without faltering.

The countess wanted to frown, but could not. Máriya Dmítriyevna threatened with a fat finger.

— Cossack! — she said with a threat.

The majority of the guests looked at their elders, not knowing how to take this prank.

— I'll give it to you! — said the countess.

— Maman! what is the dessert to be? — Natásha cried out now boldly and capriciously merry, confident in advance that her prank would be well received.

Sonya and fat Pétya were hiding their laughter.

— So I have asked, — Natásha whispered to her little brother and to Pierre, whom she glanced at again.

— Ice cream, only you won't be given any, — said Máriya Dmítriyevna.

Natásha saw that there was nothing to fear, and therefore did not even fear Máriya Dmítriyevna.

— Máriya Dmítriyevna? what kind of ice cream! I don't like cream ice.

— Carrot.

— No, what kind? Máriya Dmítriyevna, what kind? — she almost shouted. — I want to know!

Máriya Dmítriyevna and the countess laughed, and after them all the guests. Everyone laughed not at Máriya Dmítriyevna's answer, but at the incomprehensible boldness and dexterity of this little girl, who knew how and dared to speak so to Máriya Dmítriyevna.

Natásha desisted only when she was told that it would be pineapple. Before the ice cream, champagne was served. The music struck up again, the count kissed the little countess, and the guests, rising, congratulated the countess, clinked glasses across the table with the count, the children, and each other. The waiters ran about again, chairs scraped, and in the same order, but with redder faces, the guests returned to the drawing room and the count's study.

Volumen I, Primera Parte, Capítulo XV

En el extremo de los hombres de la mesa, la conversación se volvía cada vez más animada. El coronel relató que el manifiesto de declaración de guerra ya había aparecido en Petersburgo y que un ejemplar, que él mismo había visto, había sido llevado ahora por un correo al comandante en jefe.

— ¿Y por qué demonios nos llevan a luchar contra Bonaparte? — dijo Shinshín. — Il a déjà rabattu le caquet à l'Autriche. Je crains, que cette fois ce ne soit notre tour.

El coronel era un alemán corpulento, alto y sanguíneo, evidentemente un viejo militar y un patriota. Se ofendió por las palabras de Shinshín.

— Y por esta razón, mi estimado señor, — dijo, hablando con un fuerte acento alemán. — Por la razón de que el Emperador lo sabe. Dijo en el manifiesto que no puede ver con indiferencia los peligros que amenazan a Rusia, y que la seguridad del imperio, su dignidad y la santidad de las alianzas — dijo, subrayando por alguna razón especialmente la palabra "alianzas", como si en ello residiera toda la esencia del asunto.

Y con la infalible memoria oficial que le era peculiar, repitió las palabras iniciales del manifiesto... "y el deseo, que constituye el único e invariable objetivo del soberano: establecer la paz en Europa sobre bases firmes — le han decidido a trasladar ahora una parte del ejército al extranjero y a realizar nuevos esfuerzos para la consecución de este propósito".

— He ahí el porqué, mi estimado señor, — concluyó, bebiéndose un vaso de vino con gesto edificante y mirando al conde en busca de ánimo.

— Connaissez vous le proverbe: "Yerëma, Yerëma, deberías haberte quedado en casa a afilar tus husos", — dijo Shinshín, frunciendo el ceño y sonriendo. — Cela nous convient à merveille. Incluso a Suvórov — lo hicieron polvo, à plate couture, ¿y dónde tenemos Suvórovs ahora? Je vous demande un peu, — dijo, saltando continuamente del ruso al francés.

— Debemos luchar hasta la última gota de sangre, — dijo el coronel, golpeando la mesa, — y m-o-o-rir por nuestro emperador, y entonces todo irá bien. Y razonar lo m-e-e-nos (alargó especialmente la voz en la palabra "menos"), lo m-e-e-nos posible, — concluyó, dirigiéndose de nuevo al conde. — Así es como juzgamos los viejos húsares, y eso es todo. ¿Y cómo juzga usted, joven y joven húsar? — añadió, dirigiéndose a Nikoláy, quien, al oír que se trataba de la guerra, había abandonado a su interlocutora y miraba con todos sus ojos y escuchaba con todos sus oídos al coronel.

— Estoy enteramente de acuerdo con usted, — respondió Nikoláy, ruborizándose por completo, haciendo girar su plato y cambiando los vasos con un aire tan resuelto y desesperado como si en aquel momento se viera expuesto a un gran peligro, — estoy convencido de que los rusos deben morir o vencer, — dijo, sintiendo él mismo, lo mismo que los demás, una vez pronunciada la palabra, que era demasiado entusiasta y rimbombante para la ocasión y, por lo tanto, incómoda.

— C'est bien beau ce que vous venez de dire, — dijo Julie, que estaba sentada a su lado, suspirando. Sonya tembló de arriba abajo y se ruborizó hasta las orejas, detrás de ellas y hasta el cuello y los hombros, mientras Nikoláy hablaba. Pierre escuchó los discursos del coronel y asintió con aprobación.

— Pues eso es espléndido, — dijo.

— Un verdadero húsar, joven, — gritó el coronel, golpeando de nuevo la mesa.

— ¿A qué viene tanto ruido por ahí? — se oyó de pronto la voz de bajo de Máriya Dmítriyevna al otro lado de la mesa. — ¿Por qué golpea la mesa? — se dirigió al húsar, — ¿con quién se acalora usted tanto? Creerá que tiene a los franceses delante, ¿verdad?

— Digo la verdad, — dijo el húsar sonriendo.

— Es todo sobre la guerra, — gritó el conde desde el otro lado de la mesa. — Verá, mi hijo se va, Máriya Dmítriyevna, mi hijo se va.

— Y yo tengo cuatro hijos en el ejército y no me lamento. La voluntad de Dios está en todo: puedes morir tumbado en la estufa, y Dios puede tener misericordia en la batalla, — sonó sin esfuerzo alguno la gruesa voz de Máriya Dmítriyevna desde aquel extremo de la mesa.

— Así es.

Y la conversación volvió a concentrarse: la de las damas en su extremo de la mesa, la de los hombres en el suyo.

— A que no preguntas, — dijo el hermanito a Natásha, — ¡a que no preguntas!

— Lo haré, — respondió Natásha.

Su rostro se sonrojó de repente, expresando una resolución desesperada y alegre. Se levantó a medias, invitando con la mirada a Pierre, que estaba sentado frente a ella, a que escuchara, y se dirigió a su madre:

— ¡Mamá! — resonó su voz infantil por toda la mesa.

— ¿Qué pasa? — preguntó la condesa asustada, pero, al ver por el rostro de su hija que se trataba de una travesura, la despidió con la mano con severidad, haciendo un gesto amenazador y negativo con la cabeza.

La conversación se acalló.

— ¡Mamá! ¿qué postre habrá? — sonó la vocecita de Natásha con mayor resolución aún y sin vacilar.

La condesa quiso fruncir el ceño, pero no pudo. Máriya Dmítriyevna la amenazó con un dedo gordo.

— ¡Cosaco! — dijo con tono amenazador.

La mayoría de los invitados miraron a sus mayores, sin saber cómo tomarse aquella travesura.

— ¡Ya verás! — dijo la condesa.

— ¡Mamá! ¿qué postre va a haber? — gritó Natásha ya con audacia y una alegría caprichosa, segura de antemano de que su travesura sería bien recibida.

Sonya y el gordo Pétya ocultaban la risa.

— Pues lo he preguntado, — susurró Natásha a su hermanito y a Pierre, a quien miró de nuevo.

— Helado, pero no te darán, — dijo Máriya Dmítriyevna.

Natásha comprendió que no había nada que temer, y por ello ni siquiera temió a Máriya Dmítriyevna.

— ¿Máriya Dmítriyevna? ¡qué clase de helado! No me gusta el de nata.

— De zanahoria.

— No, ¿de qué tipo? Máriya Dmítriyevna, ¿de qué tipo? — casi gritó. — ¡Quiero saberlo!

Máriya Dmítriyevna y la condesa rieron, y tras ellas todos los invitados. Todos se reían no por la respuesta de Máriya Dmítriyevna, sino por la incomprensible audacia y destreza de aquella niña, que sabía y se atrevía a hablar así a Máriya Dmítriyevna.

Natásha desistió sólo cuando le dijeron que sería de piña. Antes del helado, se sirvió champán. La música volvió a sonar, el conde besó a la condesita y los invitados, poniéndose en pie, felicitaron a la condesa, brindaron al otro lado de la mesa con el conde, con los niños y entre sí. Los camareros volvieron a corretear, las sillas chirriaron y en el mismo orden, pero con los rostros más encendidos, los invitados regresaron al salón y al estudio del conde.

Том I, Часть первая, Глава XV

На мужском конце стола разговор всё более и более оживлялся. Полковник рассказал, что манифест об объявлении войны уже вышел в Петербурге и что экземпляр, который он сам видел, доставлен ныне курьером главнокомандующему.

— И зачем нас нелегкая несет воевать с Бонапартом? — сказал Шиншин. — Il a déjà rabattu le caquet à l'Autriche. Je crains, que cette fois ce ne soit notre tour. [Он уже сбил спесь с Австрии. Боюсь, не пришел бы теперь наш черед.]

Полковник был плотный, высокий и сангвинический немец, очевидно, служака и патриот. Он обиделся словами Шиншина.

— А затэм, мылостывый государ, — сказал он, выговаривая э вместо е и ъ вместо ь. — Затэм, что импэратор это знаэт. Он в манифэстэ сказал, что нэ можэт смотрэт равнодушно на опасности, угрожающие России, и что бэзопасност империи, достоинство ее и святост союзов — сказал он, почему-то особенно налегая на слово "союзов", как будто в этом была вся сущность дела.

И с свойственною ему непогрешимою, официальною памятью он повторил вступительные слова манифеста... "и желание, единственную и непременную цель государя составляющее: водворить в Европе на прочных основаниях мир — решили его двинуть ныне часть войска за границу и сделать к достижению намерения сего новые усилия".

— Вот зачэм, мылостывый государ, — заключил он, назидательно выпивая стакан вина и оглядываясь на графа за поощрением.

— Connaissez vous le proverbe: [Знаете пословицу:] "Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретена", — сказал Шиншин, морщась и улыбаясь. — Cela nous convient à merveille. [Это к нам идет удивительно.] Уж на что Суворова — и того расколотили, à plate couture, [в дребезги,] а где у нас Суворовы теперь? Je vous demande un peu, [Я вас спрашиваю,] — беспрестанно перескакивая с русского на французский язык, говорил он.

— Мы должны драться до послэднэй капли кров, — сказал полковник, ударяя по столу, — и умэр-р-рэт за своэго импэратора, и тогда всэй будэт хорошо. А рассуждать как мо-о-ожно (он особенно вытянул голос на слове "можно"), как мо-о-ожно менше, — докончил он, опять обращаясь к графу. — Так старые гусары судим, вот и всё. А вы как судитэ, молодой человек и молодой гусар? — прибавил он, обращаясь к Николаю, который, услыхав, что дело шло о войне, оставил свою собеседницу и во все глаза смотрел и всеми ушами слушал полковника.

— Совершенно с вами согласен, — отвечал Николай, весь вспыхнув, вертя тарелку и переставляя стаканы с таким решительным и отчаянным видом, как будто в настоящую минуту он подвергался великой опасности, — я убежден, что русские должны умирать или побеждать, — сказал он, сам чувствуя так же, как и другие, после того как слово уже было сказано, что оно было слишком восторженно и напыщенно для настоящего случая и потому неловко.

— C'est bien beau ce que vous venez de dire, [Прекрасно! прекрасно то, чтò вы сказали.] — сказала сидевшая подле него Жюли, вздыхая. Соня задрожала вся и покраснела до ушей, за ушами и до шеи и плеч, в то время как Николай говорил. Пьер прислушался к речам полковника и одобрительно закивал головой.

— Вот это славно, — сказал он.

— Настоящэй гусар, молодой человэк, — крикнул полковник, ударив опять по столу.

— О чем вы там шумите? — вдруг послышался через стол басистый голос Марьи Дмитриевны. — Что ты по столу стучишь? — обратилась она к гусару, — на кого ты горячишься? верно, думаешь, что тут французы пред тобой?

— Я правду говору, — улыбаясь сказал гусар.

— Всё о войне, — через стол прокричал граф. — Ведь у меня сын идет, Марья Дмитриевна, сын идет.

— А у меня четыре сына в армии, а я не тужу. На всё воля Божья: и на печи лежа умрешь, и в сражении Бог помилует, — прозвучал без всякого усилия, с того конца стола густой голос Марьи Дмитриевны.

— Это так.

И разговор опять сосредоточился — дамский на своем конце стола, мужской на своем.

— А вот не спросишь, — говорил маленький брат Наташе, — а вот не спросишь!

— Спрошу, — отвечала Наташа.

Лицо ее вдруг разгорелось, выражая отчаянную и веселую решимость. Она привстала, приглашая взглядом Пьера, сидевшего против нее, прислушаться, и обратилась к матери:

— Мама! — прозвучал по всему столу ее детски-грудной голос.

— Чтó тебе? — спросила графиня испуганно, но, по лицу дочери увидев, что это была шалость, строго замахала ей рукой, делая угрожающий и отрицательный жест головой.

Разговор притих.

— Мама! какое пирожное будет? — еще решительнее, не срываясь, прозвучал голосок Наташи.

Графиня хотела хмуриться, но не могла. Марья Дмитриевна погрозила толстым пальцем.

— Казак! — проговорила она с угрозой.

Большинство гостей смотрели на старших, не зная, как следует принять эту выходку.

— Вот я тебя! — сказала графиня.

— Мама! что пирожное будет? — закричала Наташа уже смело и капризно-весело, вперед уверенная, что выходка ее будет принята хорошо.

Соня и толстый Петя прятались от смеха.

— Вот и спросила, — прошептала Наташа маленькому брату и Пьеру, на которого она опять взглянула.

— Мороженое, только тебе не дадут, — сказала Марья Дмитриевна.

Наташа видела, что бояться нечего, и потому не побоялась и Марьи Дмитриевны.

— Марья Дмитриевна? какое мороженое! Я сливочное не люблю.

— Морковное.

— Нет, какое? Марья Дмитриевна, какое? — почти кричала она. — Я хочу знать!

Марья Дмитриевна и графиня засмеялись, и за ними все гости. Все смеялись не ответу Марьи Дмитриевны, но непостижимой смелости и ловкости этой девочки, умевшей и смевшей так обращаться с Марьей Дмитриевной.

Наташа отстала только тогда, когда ей сказали, что будет ананасное. Перед мороженым подали шампанское. Опять заиграла музыка, граф поцеловался с графинюшкою, и гости, вставая, поздравляли графиню, через стол чокались с графом, детьми и друг с другом. Опять забегали официанты, загремели стулья, и в том же порядке, но с более красными лицами, гости вернулись в гостиную и кабинет графа.