Volume I, Part One, Chapter XIII

When Anna Mikháylovna drove off with her son to Count Kiríll Vladímirovich Bezúkhov's, Countess Rostóva sat alone for a long time, applying a handkerchief to her eyes. At last, she rang.

— What is the matter with you, my dear, — she said angrily to the maid, who had kept her waiting a few minutes. — Do you not want to serve, or what? Then I will find you a place.

The countess was upset by the grief and humiliating poverty of her friend, and therefore was out of sorts, which with her was always expressed by calling the maid "my dear" and "you."

— I beg your pardon, ma'am, — said the maid.

— Ask the count to come to me.

The count waddled up to his wife with a somewhat guilty look, as always.

— Well, little countess! what a sauté au madère of hazel grouse we are having, ma chère! I have tasted it; not for nothing did I give a thousand rubles for Taráska. It's worth it!

He sat down beside his wife, leaning his hands dashingly on his knees and ruffling his gray hair.

— What is your command, little countess?

— Look here, my friend, — what's this soiled spot here? — she said, pointing to his waistcoat. — That is the sauté, no doubt, — she added smiling. — Look here, Count: I need money.

Her face became sad.

— Ah, little countess!.. — And the count began to bustle about, getting out his pocketbook.

— I need a lot, Count, I need five hundred rubles. — And getting out her cambric handkerchief, she rubbed her husband's waistcoat with it.

— At once, at once. Hey, who's there? — he shouted in a voice such as only men use who are certain that those they call will rush headlong at their call. — Send Mítenka to me!

Mítenka, that nobleman's son brought up by the count, who now managed all his affairs, entered the room with quiet steps.

— Look here, my dear boy, — the count said to the respectful young man who had entered. — Bring me... — he pondered. — Yes, 700 rubles, yes. And mind, don't bring such torn and dirty ones as last time, but good ones, for the countess.

— Yes, Mítenka, please, clean ones, — said the countess, sighing sadly.

— Your Excellency, when do you command them to be delivered? — said Mítenka. — Please to know that... However, do not be anxious, — he added, noticing how the count had already begun to breathe heavily and frequently, which was always a sign of beginning anger. — I had quite forgotten... Do you command them delivered this minute?

— Yes, yes, just so, bring them. Hand them to the countess here.

— What gold I have in this Mítenka, — the count added smiling, when the young man had gone out. — There is no such thing as "impossible." I can't endure that. Everything is possible.

— Ah, money, Count, money, how much sorrow there is from it in the world! — said the countess. — And I need this money very much.

— You, little countess, are a well-known spendthrift, — said the count, and, kissing his wife's hand, he went back into his study.

When Anna Mikháylovna returned again from Bezúkhov's, the countess already had the money, all in brand-new banknotes, under a handkerchief on the little table, and Anna Mikháylovna noticed that the countess was perturbed about something.

— Well, what is it, my friend? — asked the countess.

— Ah, what a terrible state he is in! One cannot recognize him, he is so bad, so bad; I stayed a minute and did not say two words...

— Annette, for God's sake, do not refuse me, — the countess suddenly said, flushing, which was so strange with her not young, thin, and dignified face, as she got the money out from under the handkerchief.

Anna Mikháylovna instantly understood what the matter was, and already bent down so as to embrace the countess adroitly at the proper moment.

— Here is a gift from me for Boris, for his uniform...

Anna Mikháylovna was already embracing her and weeping. The countess wept too. They wept that they were friends; and that they were kind; and that they, friends of their youth, should be occupied with such a low subject as money; and that their youth had passed... But the tears of both were pleasant...

Volumen I, Primera Parte, Capítulo XIII

Cuando Anna Mikháylovna se marchó con su hijo a casa del conde Kiríll Vladímirovich Bezúkhov, la condesa Rostóva se quedó mucho tiempo sentada a solas, llevándose un pañuelo a los ojos. Finalmente, tocó la campanilla.

— Qué le pasa, querida, — dijo enfadada a la doncella, que la había hecho esperar unos minutos. — ¿No quiere servir, o qué? Entonces le encontraré un lugar.

La condesa estaba disgustada por la pena y la humillante pobreza de su amiga, y por lo tanto estaba de mal humor, lo que en ella se expresaba siempre llamando a la doncella "querida" y "usted".

— Perdón, señora, — dijo la doncella.

— Pida al conde que venga a verme.

El conde se acercó a su esposa contoneándose con un aspecto un tanto culpable, como de costumbre.

— ¡Bueno, condesita! ¡qué sauté au madère de urogallo vamos a tomar, ma chère! Lo he probado; no en vano di mil rublos por Taráska. ¡Vale la pena!

Se sentó junto a su mujer, apoyando las manos gallardamente en las rodillas y despeinándose el pelo gris.

— ¿Qué ordena, condesita?

— Mire, amigo mío, — ¿qué es esta mancha de aquí? — dijo ella, señalando su chaleco. — Seguramente es el salteado, — añadió sonriendo. — Mire, Conde: necesito dinero.

Su rostro se entristeció.

— ¡Ah, condesita!... — Y el conde empezó a afanarse, sacando su billetera.

— Necesito mucho, Conde, necesito quinientos rublos. — Y sacando su pañuelo de batista, frotó con él el chaleco de su marido.

— Ahora mismo, ahora mismo. ¡Eh, quién hay ahí? — gritó con una voz que sólo emplean los hombres que tienen la certeza de que aquéllos a quienes llaman acudirán presurosos a su llamada. — ¡Enviadme a Mítenka!

Mítenka, aquel hijo de noble criado por el conde, que ahora administraba todos sus asuntos, entró en la habitación con paso silencioso.

— Mira, muchacho, — dijo el conde al respetuoso joven que había entrado. — Tráeme... — reflexionó. — Sí, 700 rublos, sí. Y ten cuidado, no los traigas tan rotos y sucios como la última vez, sino buenos, para la condesa.

— Sí, Mítenka, por favor, limpios, — dijo la condesa, suspirando con tristeza.

— Excelencia, ¿cuándo ordena que se entreguen? — dijo Mítenka. — Tenga a bien saber que... Sin embargo, no se preocupe, — añadió, al notar que el conde había empezado a respirar fuerte y deprisa, lo que siempre era señal del comienzo de la ira. — Lo había olvidado por completo... ¿Ordena que los traigan ahora mismo?

— Sí, sí, exactamente, tráigalos. Entrégueselos aquí a la condesa.

— Qué oro tengo en este Mítenka, — añadió el conde sonriendo, cuando el joven hubo salido. — No existe tal cosa como "imposible". No puedo soportar eso. Todo es posible.

— ¡Ah, el dinero, Conde, el dinero, cuántas penas causa en el mundo! — dijo la condesa. — Y necesito mucho este dinero.

— Usted, condesita, es una conocida derrochadora, — dijo el conde, y, besando la mano de su mujer, volvió a su despacho.

Cuando Anna Mikháylovna regresó de casa de Bezúkhov, la condesa ya tenía el dinero, todo en billetes nuevecitos, bajo un pañuelo en la mesita, y Anna Mikháylovna notó que la condesa estaba perturbada por algo.

— Bueno, ¿qué pasa, amiga mía? — preguntó la condesa.

— ¡Ah, en qué estado tan terrible se encuentra! No se le puede reconocer, está tan mal, tan mal; me quedé un minuto y no dije ni dos palabras...

— Annette, por el amor de Dios, no me rechace, — dijo de pronto la condesa, ruborizándose, lo cual resultaba tan extraño en su rostro no joven, enjuto y digno, mientras sacaba el dinero de debajo del pañuelo.

Anna Mikháylovna comprendió al instante de qué se trataba, y ya se agachaba para abrazar diestramente a la condesa en el momento oportuno.

— Aquí tiene un regalo mío para Boris, para su uniforme...

Anna Mikháylovna ya la abrazaba y lloraba. La condesa también lloró. Lloraban por ser amigas; y por ser bondadosas; y por ocuparse, siendo amigas de la juventud, de un tema tan bajo como el dinero; y porque su juventud había pasado... Pero las lágrimas de ambas eran agradables...

Том I, Часть первая, Глава XIII

Когда Анна Михайловна уехала с сыном к графу Кириллу Владимировичу Безухову, графиня Ростова долго сидела одна, прикладывая платок к глазам. Наконец, она позвонила.

— Что вы, милая, — сказала она сердито девушке, которая заставила себя ждать несколько минут. — Не хотите служить, что ли? Так я вам найду место.

Графиня была расстроена горем и унизительною бедностью своей подруги и поэтому была не в духе, что выражалось у нее всегда наименованием горничной "милая" и "вы".

— Виновата-с, — сказала горничная.

— Попросите ко мне графа.

Граф, переваливаясь, подошел к жене с несколько виноватым видом, как и всегда.

— Ну, графинюшка! какое sauté au madère [соте с мадерой,] из рябчиков будет, ma chère! Я попробовал; не даром я за Тараску тысячу рублей дал. Стóит!

Он сел подле жены, облокотив молодецки руки на колена и взъерошивая седые волосы.

— Что прикажете, графинюшка?

— Вот что, мой друг, — что это у тебя запачкано здесь? — сказала она, указывая на жилет. — Это сотэ, верно, — прибавила она улыбаясь. — Вот что, граф: мне денег нужно.

Лицо ее стало печально.

— Ах, графинюшка!.. — И граф засуетился, доставая бумажник.

— Мне много надо, граф, мне пятьсот рублей надо. — И она, достав батистовый платок, терла им жилет мужа.

— Сейчас, сейчас. Эй, кто там? — крикнул он таким голосом, каким кричат только люди, уверенные, что те, кого они кличут, стремглав бросятся на их зов. — Послать ко мне Митеньку!

Митенька, тот дворянский сын, воспитанный у графа, который теперь заведывал всеми его делами, тихими шагами вошел в комнату.

— Вот что, мой милый, — сказал граф вошедшему почтительному молодому человеку. — Принеси ты мне... — он задумался. — Да, 700 рублей, да. Да смотри, таких рваных и грязных, как тот раз, не приноси, а хороших, для графини.

— Да, Митенька, пожалуйста, чтобы чистенькие, — сказала графиня, грустно вздыхая.

— Ваше сиятельство, когда прикажете доставить? — сказал Митенька. — Изволите знать, что... Впрочем, не извольте беспокоиться, — прибавил он, заметив, как граф уже начал тяжело и часто дышать, что всегда было признаком начинавшегося гнева. — Я было и запамятовал... Сию минуту прикажете доставить?

— Да, да, то-то, принеси. Вот графине отдай.

— Экое золото у меня этот Митенька, — прибавил граф улыбаясь, когда молодой человек вышел. — Нет того, чтобы нельзя. Я же этого терпеть не могу. Всё можно.

— Ах, деньги, граф, деньги, сколько от них горя на свете! — сказала графиня. — А эти деньги мне очень нужны.

— Вы, графинюшка, мотовка известная, — проговорил граф и, поцеловав у жены руку, ушел опять в кабинет.

Когда Анна Михайловна вернулась опять от Безухова, у графини лежали уже деньги, всё новенькими бумажками, под платком на столике, и Анна Михайловна заметила, что графиня чем-то растревожена.

— Ну, что, мой друг? — спросила графиня.

— Ах, в каком он ужасном положении! Его узнать нельзя, он так плох, так плох; я минутку побыла и двух слов не сказала...

— Annette, ради Бога, не откажи мне, — сказала вдруг графиня, краснея, что так странно было при ее немолодом, худом и важном лице, доставая из-под платка деньги.

Анна Михайловна мгновенно поняла, в чем дело, и уж нагнулась, чтобы в должную минуту ловко обнять графиню.

— Вот Борису от меня, на шитье мундира...

Анна Михайловна уж обнимала ее и плакала. Графиня плакала тоже. Плакали они о том, что они дружны; и о том, что они добры; и о том, что подруги молодости, заняты таким низким предметом — деньгами; и о том, что молодость их прошла... Но слезы обеих были приятны...