Volume I, Part One, Chapter XII

Pierre had not managed to choose a career for himself in Petersburg, and had indeed been banished to Moscow for riotous behavior. The story told at Count Rostóv's was true. Pierre had taken part in tying a policeman to a bear. He had arrived a few days ago and had put up, as always, at his father's house. Although he supposed that his story was already known in Moscow, and that the ladies surrounding his father, who were always ill-disposed toward him, would take advantage of this occasion to irritate the count, he nevertheless went to his father's part of the house on the day of his arrival. Entering the drawing room, the usual abode of the princesses, he greeted the ladies, who were sitting at their embroidery frames and a book which one of them was reading aloud. There were three of them. The eldest, a neat, long-waisted, severe maiden, the very one who had gone out to Anna Mikháylovna, was reading; the younger ones, both rosy and pretty, distinguished from each other only by the fact that one had a mole above her lip which made her very beautiful, were sewing at their frames. Pierre was received like a corpse or a plague-stricken man. The eldest princess interrupted her reading and silently looked at him with frightened eyes; the younger one, without the mole, assumed exactly the same expression; the youngest, the one with the mole, who was of a cheerful and laughing disposition, bent over her embroidery frame to hide a smile, probably called forth by the impending scene, the amusement of which she foresaw. She pulled a thread of wool down and bent over as if making out the patterns and scarcely keeping herself from laughing.

— Bonjour, ma cousine, — said Pierre. — Vous ne me reconnaissez pas?

— I recognize you only too well, only too well.

— How is the count's health? May I see him? — asked Pierre awkwardly, as always, but not embarrassed.

— The count is suffering both physically and morally, and it seems you have taken care to cause him as much moral suffering as possible.

— May I see the count? — repeated Pierre.

— Hm!.. If you wish to kill him, completely kill him, then you may see him. Olga, go and see whether the broth is ready for uncle, it is almost time, — she added, showing Pierre by this that they were busy, and busy comforting his father, while he was evidently busy only upsetting him.

Olga went out. Pierre stood a while, looked at the sisters, and, bowing, said:

— Then I will go to my own rooms. When it is possible, tell me.

He went out, and the ringing but quiet laughter of the sister with the mole was heard behind him.

The next day Prince Vasíli arrived and took up his quarters in the count's house. He summoned Pierre to him and said:

— Mon cher, si vous vous conduisez ici, comme à Pétersbourg, vous finirez très mal; c'est tout ce que je vous dis. The count is very, very ill: you must not see him at all.

Since then Pierre had not been disturbed, and he spent the whole day alone upstairs in his room.

At the time when Boris entered, Pierre was walking up and down his room, occasionally stopping in the corners, making threatening gestures at the wall, as if piercing an invisible enemy with a sword, and looking sternly over his spectacles, and then resuming his walk, muttering indistinct words, shrugging his shoulders and spreading his hands.

— L'Angleterre a vécu, — he said, frowning and pointing his finger at someone. — М. Pitt comme traitre à la nation et au droit des gens est condamné à... — He had not time to finish Pitt's sentence, imagining himself at that moment to be Napoleon himself and having already accomplished the dangerous crossing of the Pas de Calais and conquered London with his hero, — when he saw a young, slender and handsome officer entering his room. He stopped. Pierre had left Boris a fourteen-year-old boy and positively did not remember him; but in spite of this, with his characteristic quick and hearty manner, he took him by the hand and smiled amiably.

— Do you remember me? — Boris said quietly, with a pleasant smile. — I have come with my mother to see the count, but he seems not quite well.

— Yes, he seems unwell. They are always disturbing him, — answered Pierre, trying to remember who this young man was.

Boris felt that Pierre did not recognize him, but did not consider it necessary to name himself and, without experiencing the slightest embarrassment, looked him straight in the eye.

— Count Rostóv asked you to come and dine with him today, — he said after a rather long silence, awkward for Pierre.

— Ah! Count Rostóv! — Pierre spoke joyfully. — So you are his son, Ilyá? I, can you imagine, did not recognize you at the first moment. Do you remember how we went to the Sparrow Hills with m-me Jacquot... long ago.

— You are mistaken, — Boris said unhurriedly, with a bold and somewhat mocking smile. — I am Boris, son of Princess Anna Mikháylovna Drubetskáya. The father Rostóv is called Ilyá, and the son is Nikoláy. And I never knew any m-me Jacquot.

Pierre waved his hands and his head, as if mosquitoes or bees had attacked him.

— Oh, what is this! I have muddled everything. There are so many relatives in Moscow! You are Boris... yes. Well, now we have come to an understanding. Well, what do you think of the Boulogne expedition? The English will have a bad time of it, won't they, if only Napoleon crosses the Channel? I think the expedition is very possible. If only Villeneuve does not blunder!

Boris knew nothing about the Boulogne expedition, he did not read the newspapers, and it was the first time he had heard of Villeneuve.

— We here in Moscow are more occupied with dinners and gossip than with politics, — he said in his quiet, mocking tone. — I know nothing about it and do not think about it. Moscow is occupied with gossip most of all, — he continued. — Just now they are talking about you and about the count.

Pierre smiled his good-natured smile, as if fearing for his interlocutor, lest he should say something he would come to regret. But Boris spoke distinctly, clearly, and drily, looking straight into Pierre's eyes.

— Moscow has nothing else to do but gossip, — he continued. — Everyone is busy wondering to whom the count will leave his fortune, although, perhaps, he will outlive us all, which I sincerely desire...

— Yes, all this is very hard, — Pierre chimed in, — very hard. — Pierre was still afraid that this officer would accidentally enter into a conversation that would be awkward for himself.

— And it must seem to you, — Boris was saying, flushing slightly, but not changing his voice or pose, — it must seem to you that everyone is occupied only with getting something from the rich man.

"And so it is," thought Pierre.

— And I just want to tell you, in order to avoid misunderstandings, that you will be very much mistaken if you count me and my mother among such people. We are very poor, but, I at least speak for myself: it is precisely because your father is rich that I do not consider myself his relation, and neither I nor my mother will ever ask for anything or accept anything from him.

Pierre could not understand for a long time, but when he did, he jumped up from the sofa, seized Boris by the hand from below with his characteristic quickness and awkwardness, and, blushing much more than Boris, began to speak with a mixed feeling of shame and annoyance.

— Now this is strange! Do I really... and who could think... I know very well...

But Boris interrupted him again:

— I am glad I have said everything out. Perhaps it is unpleasant to you, you will excuse me, — he said, calming Pierre, instead of being calmed by him, — but I hope I have not offended you. I make it a rule to say everything straight... How am I to deliver the message? Will you come and dine with the Rostóvs?

And Boris, evidently having shifted a heavy obligation off himself, having got himself out of an awkward position and put someone else in it, became perfectly pleasant again.

— No, listen, — said Pierre, calming down. — You are an amazing person. What you have just said is very good, very good. Of course, you do not know me. We have not seen each other for so long... still children... You may suppose in me... I understand you, I understand you very well. I would not have done it, I should not have had the courage, but it is fine. I am very glad to have made your acquaintance. It's strange, — he added, after a pause and smiling, — what you supposed about me! — He laughed. — Well, what of it? We shall get to know each other better. Please. — He shook Boris's hand. — Do you know, I have not once been to see the count. He has not sent for me... I am sorry for him as a man... But what is to be done?

— And you think Napoleon will manage to cross his army over? — asked Boris, smiling.

Pierre understood that Boris wanted to change the subject and, agreeing with him, began to expound the advantages and disadvantages of the Boulogne enterprise.

A footman came to call Boris to the princess. The princess was leaving. Pierre promised to come and dine in order to get to know Boris better, pressed his hand firmly, looking affectionately into his eyes through his spectacles... After his departure, Pierre paced the room for a long time, no longer piercing an invisible enemy with a sword, but smiling at the recollection of this nice, clever, and firm young man.

As happens in early youth and especially in a lonely position, he felt an unreasoning tenderness for this young man and promised himself to be sure to make friends with him.

Prince Vasíli was seeing the princess off. The princess held a handkerchief to her eyes, and her face was in tears.

— It is terrible! terrible! — she was saying, — but whatever it costs me, I will do my duty. I shall come and spend the night. He cannot be left like this. Every minute is precious. I don't understand what the princesses are dawdling for. Perhaps God will help me find a means to prepare him!.. Adieu, mon prince, que le bon Dieu vous soutienne...

— Adieu, ma bonne, — answered Prince Vasíli, turning away from her.

— Ah, he is in a terrible state, — the mother said to her son when they were getting into the carriage again. — He recognizes almost no one.

— I do not understand, maman, what his relations are to Pierre? — asked the son.

— The will will tell everything, my friend; our fate, too, depends on it...

— But why do you think he will leave anything to us?

— Ah, my friend! He is so rich, and we are so poor!

— Well, that is hardly a sufficient reason, maman.

— Ah, good God! good God! how bad he is! — exclaimed the mother.

Volumen I, Primera Parte, Capítulo XII

Pierre no había logrado elegir una carrera en Petersburgo, y en efecto había sido desterrado a Moscú por comportamiento desenfrenado. La historia que se contaba en casa del conde Rostóv era cierta. Pierre había participado en atar a un policía a un oso. Había llegado hacía unos días y se había alojado, como siempre, en casa de su padre. Aunque suponía que su historia ya era conocida en Moscú, y que las damas que rodeaban a su padre, siempre mal predispuestas hacia él, aprovecharían la ocasión para irritar al conde, se dirigió no obstante a la parte de la casa de su padre el mismo día de su llegada. Al entrar en el salón, morada habitual de las princesas, saludó a las damas, que estaban sentadas ante sus bastidores de bordado y un libro que una de ellas leía en voz alta. Eran tres. La mayor, una doncella pulcra, de talle largo y severa, la misma que había salido a recibir a Anna Mikháylovna, leía; las menores, ambas sonrosadas y bonitas, que sólo se distinguían entre sí porque una tenía un lunar sobre el labio que la hacía muy hermosa, cosían en sus bastidores. Pierre fue recibido como un cadáver o un apestado. La princesa mayor interrumpió su lectura y le miró en silencio con ojos asustados; la menor, sin lunar, adoptó exactamente la misma expresión; la más joven, la del lunar, de carácter alegre y risueño, se inclinó sobre el bastidor para ocultar una sonrisa, provocada probablemente por la inminente escena, cuya diversión ya preveía. Tiró de un hilo de lana hacia abajo y se inclinó como si estuviera descifrando los dibujos, apenas conteniéndose para no reírse.

— Bonjour, ma cousine, — dijo Pierre. — Vous ne me reconnaissez pas?

— Le reconozco demasiado bien, demasiado bien.

— ¿Cómo está la salud del conde? ¿Puedo verle? — preguntó Pierre con torpeza, como siempre, pero sin avergonzarse.

— El conde sufre tanto física como moralmente, y parece que usted se ha ocupado de causarle el mayor sufrimiento moral posible.

— ¿Puedo ver al conde? — repitió Pierre.

— ¡Hm!... Si desea matarle, matarle por completo, entonces puede verle. Olga, ve a ver si el caldo está listo para el tío, ya casi es la hora, — añadió ella, demostrando con esto a Pierre que estaban ocupadas, y ocupadas consolando a su padre, mientras que él estaba evidentemente ocupado sólo en disgustarle.

Olga salió. Pierre se quedó un rato de pie, miró a las hermanas y, haciendo una reverencia, dijo:

— Entonces me iré a mi habitación. Cuando sea posible, avíseme.

Salió, y la risa sonora pero silenciosa de la hermana del lunar se oyó a sus espaldas.

Al día siguiente llegó el príncipe Vasíli y se instaló en casa del conde. Mandó llamar a Pierre y le dijo:

— Mon cher, si vous vous conduisez ici, comme à Pétersbourg, vous finirez très mal; c'est tout ce que je vous dis. El conde está muy, muy enfermo: no debes verle en absoluto.

Desde entonces no habían molestado a Pierre, que pasaba todo el día solo en su habitación de arriba.

En el momento en que Boris entró, Pierre se paseaba por su habitación, deteniéndose de vez en cuando en las esquinas, haciendo gestos amenazadores a la pared, como si atravesara a un enemigo invisible con una espada, y mirando con severidad por encima de las gafas, para luego reanudar su paseo, murmurando palabras ininteligibles, encogiéndose de hombros y abriendo las manos.

— L'Angleterre a vécu, — dijo, frunciendo el ceño y señalando a alguien con el dedo. — М. Pitt comme traitre à la nation et au droit des gens est condamné à... — No tuvo tiempo de terminar la condena de Pitt, imaginándose en aquel momento ser el propio Napoleón y habiendo realizado ya con su héroe la peligrosa travesía del Paso de Calais y conquistado Londres, — cuando vio entrar en su habitación a un joven oficial, esbelto y apuesto. Se detuvo. Pierre había dejado a Boris siendo un muchacho de catorce años y decididamente no le recordaba; pero a pesar de ello, con sus característicos modales rápidos y cordiales, le tomó de la mano y le sonrió amablemente.

— ¿Me recuerda? — dijo Boris en voz baja, con una sonrisa agradable. — He venido con mi madre a ver al conde, pero no parece encontrarse del todo bien.

— Sí, parece indispuesto. Siempre le están molestando, — respondió Pierre, tratando de recordar quién era aquel joven.

Boris sintió que Pierre no le reconocía, pero no consideró necesario presentarse y, sin experimentar el menor embarazo, le miró directamente a los ojos.

— El conde Rostóv le ha pedido que venga hoy a cenar con él, — dijo tras un silencio bastante largo, incómodo para Pierre.

— ¡Ah! ¡Conde Rostóv! — Pierre habló con alegría. — Así que es usted su hijo, ¿Ilyá? Yo, ¿puede imaginárselo?, no le reconocí en el primer momento. ¿Recuerda cuando fuimos a las Colinas del Gorrión con m-me Jacquot... hace mucho tiempo?

— Se equivoca, — dijo Boris sin prisas, con una sonrisa audaz y algo burlona. — Soy Boris, hijo de la princesa Anna Mikháylovna Drubetskáya. El padre Rostóv se llama Ilyá, y el hijo, Nikoláy. Y yo nunca conocí a ninguna m-me Jacquot.

Pierre agitó las manos y la cabeza, como si le hubieran atacado mosquitos o abejas.

— ¡Oh, qué es esto! Lo he confundido todo. ¡Hay tantos parientes en Moscú! Usted es Boris... sí. Bueno, ahora ya nos hemos entendido. Y bien, ¿qué opina de la expedición a Boulogne? Los ingleses lo pasarán mal, ¿no cree, si Napoleón cruza el Canal? Creo que la expedición es muy posible. ¡Ojalá Villeneuve no cometa un error!

Boris no sabía nada de la expedición de Boulogne, no leía los periódicos y era la primera vez que oía hablar de Villeneuve.

— Aquí en Moscú nos ocupan más las cenas y los chismes que la política, — dijo en su tono tranquilo y burlón. — No sé nada de eso ni pienso en ello. Moscú se ocupa de cotilleos más que de nada, — continuó. — Ahora mismo hablan de usted y del conde.

Pierre sonrió con su sonrisa bonachona, como si temiera por su interlocutor, no fuera a decir algo de lo que luego se arrepintiera. Pero Boris hablaba con distinción, claridad y sequedad, mirando a Pierre directamente a los ojos.

— Moscú no tiene otra cosa que hacer sino chismorrear, — continuó. — Todo el mundo está ocupado preguntándose a quién legará el conde su fortuna, aunque, tal vez, nos sobreviva a todos, lo que deseo sinceramente...

— Sí, todo esto es muy duro, — terció Pierre, — muy duro. — Pierre seguía temiendo que este oficial se metiera accidentalmente en una conversación que resultaría incómoda para él mismo.

— Y debe parecerle, — decía Boris, enrojeciendo ligeramente, pero sin cambiar de voz ni de pose, — debe parecerle que todo el mundo se ocupa únicamente de obtener algo del hombre rico.

"Y así es", pensó Pierre.

— Y sólo quiero decirle, para evitar malentendidos, que se equivocará mucho si me incluye a mí y a mi madre entre esa clase de gente. Somos muy pobres, pero, al menos yo hablo por mí: es precisamente porque su padre es rico por lo que no me considero pariente suyo, y ni yo ni mi madre pediremos ni aceptaremos nunca nada de él.

Pierre no pudo comprender durante mucho tiempo, pero cuando lo hizo, se levantó de un salto del sofá, agarró a Boris por la mano desde abajo con su característica rapidez y torpeza, y, ruborizándose mucho más que Boris, empezó a hablar con un sentimiento mixto de vergüenza y fastidio.

— ¡Pues esto es extraño! Acaso yo... y quién podía pensar... Sé muy bien...

Pero Boris volvió a interrumpirle:

— Me alegro de haberlo dicho todo. Tal vez le resulte desagradable, me disculpará, — dijo, calmando a Pierre, en lugar de ser calmado por él, — pero espero no haberle ofendido. Tengo por norma decirlo todo directamente... ¿Cómo debo transmitir el mensaje? ¿Vendrá a cenar con los Rostóv?

Y Boris, evidentemente habiéndose quitado de encima una pesada obligación, habiendo salido de una posición incómoda para poner en ella a otro, volvió a ser perfectamente agradable.

— No, escuche, — dijo Pierre, tranquilizándose. — Es usted una persona asombrosa. Lo que acaba de decir está muy bien, muy bien. Por supuesto, no me conoce. Hace tanto tiempo que no nos vemos... aún niños... Puede suponer de mí... Le comprendo, le comprendo muy bien. Yo no lo habría hecho, no habría tenido valor, pero está bien. Me alegro mucho de haberle conocido. ¡Es extraño, — añadió, tras una pausa y sonriendo, — lo que suponía de mí! — Se echó a reír. — Bueno, ¿qué le vamos a hacer? Nos conoceremos mejor. Por favor. — Estrechó la mano de Boris. — ¿Sabe?, no he ido a ver al conde ni una sola vez. No ha mandado a llamarme... Le compadezco como hombre... Pero, ¿qué se le va a hacer?

— ¿Y cree que Napoleón se las arreglará para hacer cruzar a su ejército? — preguntó Boris, sonriendo.

Pierre comprendió que Boris deseaba cambiar de tema y, de acuerdo con él, empezó a exponer las ventajas y desventajas de la empresa de Boulogne.

Un lacayo vino a llamar a Boris para la princesa. La princesa se marchaba. Pierre prometió ir a cenar para conocer mejor a Boris, le estrechó la mano con firmeza, mirándole cariñosamente a los ojos a través de sus gafas... Tras su partida, Pierre se paseó por la habitación durante largo rato, ya no atravesando a un enemigo invisible con la espada, sino sonriendo ante el recuerdo de aquel joven agradable, inteligente y firme.

Como ocurre en la primera juventud y especialmente en una posición solitaria, sintió una ternura irrazonable por aquel joven y se prometió a sí mismo asegurarse de entablar amistad con él.

El príncipe Vasíli despedía a la princesa. Ésta se llevaba un pañuelo a los ojos y tenía el rostro bañado en lágrimas.

— ¡Es terrible! ¡Terrible! — decía ella, — pero cueste lo que cueste, cumpliré con mi deber. Vendré a pasar la noche. No se le puede dejar así. Cada minuto es precioso. No comprendo a qué vienen tantas dilaciones por parte de las princesas. ¡Tal vez Dios me ayude a encontrar un medio de prepararle!... Adieu, mon prince, que le bon Dieu vous soutienne...

— Adieu, ma bonne, — respondió el príncipe Vasíli, apartándose de ella.

— Ah, está en un estado terrible, — dijo la madre a su hijo cuando subían de nuevo al carruaje. — No reconoce casi a nadie.

— No comprendo, mamá, ¿cuál es su relación con Pierre? — preguntó el hijo.

— El testamento lo dirá todo, amigo mío; de él depende también nuestro destino...

— Pero, ¿por qué cree que nos dejará algo?

— ¡Ah, amigo mío! ¡Él es tan rico y nosotros tan pobres!

— Bueno, ésa no es razón suficiente, mamá.

— ¡Ah, Dios mío! ¡Dios mío! ¡Qué mal está! — exclamó la madre.

Том I, Часть первая, Глава XII

Пьер так и не успел выбрать себе карьеры в Петербурге и, действительно, был выслан в Москву за буйство. История, которую рассказывали у графа Ростова, была справедлива. Пьер участвовал в связываньи квартального с медведем. Он приехал несколько дней тому назад и остановился, как всегда, в доме своего отца. Хотя он и предполагал, что история его уже известна в Москве, и что дамы, окружающие его отца, всегда недоброжелательные к нему, воспользуются этим случаем, чтобы раздражить графа, он всё-таки в день приезда пошел на половину отца. Войдя в гостиную, обычное местопребывание княжен, он поздоровался с дамами, сидевшими за пяльцами и за книгой, которую вслух читала одна из них. Их было три. Старшая, чистоплотная, с длинною талией, строгая девица, та самая, которая выходила к Анне Михайловне, читала; младшие, обе румяные и хорошенькие, отличавшиеся друг от друга только тем, что у одной была родинка над губой, очень красившая ее, шили в пяльцах. Пьер был встречен как мертвец или зачумленный. Старшая княжна прервала чтение и молча посмотрела на него испуганными глазами; младшая, без родинки, приняла точно такое же выражение; самая меньшая, с родинкой, веселого и смешливого характера, нагнулась к пяльцам, чтобы скрыть улыбку, вызванную, вероятно, предстоящею сценой, забавность которой она предвидела. Она притянула вниз шерстинку и нагнулась, будто разбирая узоры и едва удерживаясь от смеха.

— Bonjour, ma cousine, — сказал Пьер. — Vous ne me reconnaissez pas? [Здравствуйте, кузина. Вы меня не узнаете?]

— Я слишком хорошо вас узнаю, слишком хорошо.

— Как здоровье графа? Могу я видеть его? — спросил Пьер неловко, как всегда, но не смущаясь.

— Граф страдает и физически и нравственно, и, кажется, вы позаботились о том, чтобы причинить ему побольше нравственных страданий.

— Могу я видеть графа? — повторил Пьер.

— Гм!.. Ежели вы хотите убить его, совсем убить, то можете видеть. Ольга, поди посмотри, готов ли бульон для дяденьки, скоро время, — прибавила она, показывая этим Пьеру, что они заняты и заняты успокоиваньем его отца, тогда как он, очевидно, занят только расстроиванием.

Ольга вышла. Пьер постоял, посмотрел на сестер и, поклонившись, сказал:

— Так я пойду к себе. Когда можно будет, вы мне скажите.

Он вышел, и звонкий, но негромкий смех сестры с родинкой послышался за ним.

На другой день приехал князь Василий и поместился в доме графа. Он призвал к себе Пьера и сказал ему:

— Mon cher, si vous vous conduisez ici, comme à Pétersbourg, vous finirez très mal; c'est tout ce que je vous dis. [Мой милый, если вы будете вести себя здесь, как в Петербурге, вы кончите очень дурно; это верно.] Граф очень, очень болен: тебе совсем не надо его видеть.

С тех пор Пьера не тревожили, и он целый день проводил один наверху, в своей комнате.

В то время как Борис вошел к нему, Пьер ходил по своей комнате, изредка останавливаясь в углах, делая угрожающие жесты к стене, как будто пронзая невидимого врага шпагой, и строго взглядывая сверх очков и затем вновь начиная свою прогулку, проговаривая неясные слова, пожимая плечами и разводя руками.

— L'Angleterre a vécu, [Англии конец,] — проговорил он, нахмуриваясь и указывая на кого-то пальцем. — М. Pitt comme traitre à la nation et au droit des gens est condamné à... [Питт, как изменник нации и народному праву, приговаривается к...] — Он не успел договорить приговора Питту, воображая себя в эту минуту самим Наполеоном и вместе с своим героем уже совершив опасный переезд через Па-де-Кале и завоевав Лондон, — как увидал входившего к нему молодого, стройного и красивого офицера. Он остановился. Пьер оставил Бориса четырнадцатилетним мальчиком и решительно не помнил его; но, несмотря на то, с свойственною ему быстрою и радушною манерой взял его за руку и дружелюбно улыбнулся.

— Вы меня помните? — спокойно, с приятною улыбкой сказал Борис. — Я с матушкой приехал к графу, но он, кажется, не совсем здоров.

— Да, кажется, нездоров. Его всё тревожат, — отвечал Пьер, стараясь вспомнить, кто этот молодой человек.

Борис чувствовал, что Пьер не узнает его, но не считал нужным называть себя и, не испытывая ни малейшего смущения, смотрел ему прямо в глаза.

— Граф Ростов просил вас нынче приехать к нему обедать, — сказал он после довольно долгого и неловкого для Пьера молчания.

— A! Граф Ростов! — радостно заговорил Пьер. — Так вы его сын, Илья? Я, можете себе представить, в первую минуту не узнал вас. Помните, как мы на Воробьевы горы ездили с m-me Jacquot... [мадам Жако...] давно.

— Вы ошибаетесь, — неторопливо, с смелою и несколько насмешливою улыбкой проговорил Борис. — Я Борис, сын княгини Анны Михайлоны Друбецкой. Ростова отца зовут Ильей, а сына — Николаем. И я m-me Jacquot никакой не знал.

Пьер замахал руками и головой, как будто комары или пчелы напали на него.

— Ах, ну что это! я всё спутал. В Москве столько родных! Вы Борис... да. Ну вот мы с вами и договорились. Ну, что вы думаете о Булонской экспедиции? Ведь англичанам плохо придется, ежели только Наполеон переправится через канал? Я думаю, что экспедиция очень возможна. Вилльнев бы не оплошал!

Борис ничего не знал о Булонской экспедиции, он не читал газет и о Вилльневе в первый раз слышал.

— Мы здесь в Москве больше заняты обедами и сплетнями, чем политикой, — сказал он своим спокойным, насмешливым тоном. — Я ничего про это не знаю и не думаю. Москва занята сплетнями больше всего, — продолжал он. — Теперь говорят про вас и про графа.

Пьер улыбнулся своею доброю улыбкой, как будто боясь за своего собеседника, как бы он не сказал чего-нибудь такого, в чем стал бы раскаиваться. Но Борис говорил отчетливо, ясно и сухо, прямо глядя в глаза Пьеру.

— Москве больше делать нечего, как сплетничать, — продолжал он. — Все заняты тем, кому оставит граф свое состояние, хотя, может быть, он переживет всех нас, чего я от души желаю...

— Да, это всё очень тяжело, — подхватил Пьер, — очень тяжело. — Пьер всё боялся, что этот офицер нечаянно вдастся в неловкий для самого себя разговор.

— А вам должно казаться, — говорил Борис, слегка краснея, но не изменяя голоса и позы, — вам должно казаться, что все заняты только тем, чтобы получить что-нибудь от богача.

"Так и есть", подумал Пьер.

— А я именно хочу сказать вам, чтоб избежать недоразумений, что вы очень ошибетесь, ежели причтете меня и мою мать к числу этих людей. Мы очень бедны, но, я по крайней мере, за себя говорю: именно потому, что отец ваш богат, я не считаю себя его родственником, и ни я, ни мать никогда ничего не будем просить и не примем от него.

Пьер долго не мог понять, но когда понял, вскочил с дивана, ухватил Бориса за руку снизу с свойственною ему быстротой и неловкостью и, раскрасневшись гораздо более, чем Борис, начал говорить с смешанным чувством стыда и досады.

— Вот это странно! Я разве... да и кто ж мог думать... Я очень знаю...

Но Борис опять перебил его:

— Я рад, что высказал всё. Может быть, вам неприятно, вы меня извините, — сказал он, успокоивая Пьера, вместо того чтоб быть успокоиваемым им, — но я надеюсь, что не оскорбил вас. Я имею правило говорить всё прямо... Как же мне передать? Вы приедете обедать к Ростовым?

И Борис, видимо свалив с себя тяжелую обязанность, сам выйдя из неловкого положения и поставив в него другого, сделался опять совершенно приятен.

— Нет, послушайте, — сказал Пьер, успокоиваясь. — Вы удивительный человек. То, что вы сейчас сказали, очень хорошо, очень хорошо. Разумеется, вы меня не знаете. Мы так давно не видались... детьми еще... Вы можете предполагать во мне... Я вас понимаю, очень понимаю. Я бы этого не сделал, у меня недостало бы духу, но это прекрасно. Я очень рад, что познакомился с вами. Странно, —прибавил он, помолчав и улыбаясь, — что вы во мне предполагали! — Он засмеялся. — Ну, да что ж? Мы познакомимся с вами лучше. Пожалуйста. — Он пожал руку Борису. — Вы знаете ли, я ни разу не был у графа. Он меня не звал... Мне его жалко, как человека... Но что же делать?

— И вы думаете, что Наполеон успеет переправить армию? — спросил Борис, улыбаясь.

Пьер понял, что Борис хотел переменить разговор и, соглашаясь с ним, начал излагать выгоды и невыгоды Булонского предприятия.

Лакей пришел вызвать Бориса к княгине. Княгиня уезжала. Пьер обещался приехать обедать затем, чтобы ближе сойтись с Борисом, крепко жал его руку, ласково глядя ему в глаза через очки... По уходе его Пьер долго еще ходил по комнате, уже не пронзая невидимого врага шпагой, а улыбаясь при воспоминании об этом милом, умном и твердом молодом человеке.

Как это бывает в первой молодости и особенно в одиноком положении, он почувствовал беспричинную нежность к этому молодому человеку и обещал себе непременно подружиться с ним.

Князь Василий провожал княгиню. Княгиня держала платок у глаз, и лицо ее было в слезах.

— Это ужасно! ужасно! — говорила она, — но чего бы мне ни стоило, я исполню свой долг. Я приеду ночевать. Его нельзя так оставить. Каждая минута дорога. Я не понимаю, чего мешкают княжны. Может, Бог поможет мне найти средство его приготовить!.. Adieu, mon prince, que le bon Dieu vous soutienne... [Прощайте, князь, да поддержит вас Бог...]

— Adieu, ma bonne, [Прощайте, моя любезная,] — отвечал князь Василий, повертываясь от нее.

— Ах, он в ужасном положении, — сказала мать сыну, когда они опять садились в карету. — Он почти никого не узнает.

— Я не понимаю, маменька, какие его отношения к Пьеру? — спросил сын.

— Всё скажет завещание, мой друг; от него и наша судьба зависит...

— Но почему вы думаете, что он оставит что-нибудь нам?

— Ах, мой друг! Он так богат, а мы так бедны!

— Ну, это еще недостаточная причина, маменька.

— Ах, Боже мой! Боже мой! как он плох! — восклицала мать.