Volume I, Part One, Chapter XI

— Mon cher Boris, — said Princess Anna Mikháylovna to her son, when Countess Rostóva's carriage, in which they were sitting, drove along the straw-covered street and entered the wide courtyard of Count Kiríll Vladímirovich Bezúkhov. — Mon cher Boris, — said the mother, freeing her hand from under her old pelisse and laying it with a timid and affectionate movement on her son's arm, — be amiable, be attentive. Count Kiríll Vladímirovich is, after all, your godfather, and your future destiny depends on him. Remember this, mon cher, be as nice as you know how to be...

— If I knew that anything would come of this besides humiliation... — answered the son coldly. — But I promised you, and I am doing this for you.

Despite the fact that someone's carriage was standing at the porch, the porter, after looking over mother and son (who, without sending to announce themselves, had walked straight into the glass porch between two rows of statues in niches), and looking significantly at the old pelisse, asked whom they wished to see, the princesses or the count, and learning that it was the count, said that his excellency was worse today and his excellency was receiving no one.

— We can go away, — said the son in French.

— Mon ami! — said the mother in an imploring voice, again touching her son's arm, as if this touch could calm or rouse him.

Boris fell silent and, without taking off his overcoat, looked inquiringly at his mother.

— My dear man, — Anna Mikháylovna said in a tender little voice, addressing the porter, — I know that Count Kiríll Vladímirovich is very ill... that is why I have come... I am a relation... I shall not disturb him, my dear man... I only need to see Prince Vasíli Sergéyevich: he is staying here, you know. Please announce me.

The porter pulled the cord for the bell upstairs sullenly and turned away.

— Princess Drubetskáya to see Prince Vasíli Sergéyevich, — he shouted to a footman in stockings, shoes, and a tailcoat, who had run down from upstairs and was looking out from under the turn of the staircase.

The mother smoothed the folds of her dyed silk dress, looked at herself in the solid Venetian mirror on the wall, and briskly, in her trodden-down shoes, went up the carpeted stairs.

— Mon cher, vous m'avez promis, — she turned to her son again, rousing him with a touch of her hand.

The son, lowering his eyes, followed her quietly.

They entered a hall, from which one door led to the apartments assigned to Prince Vasíli.

Just as mother and son, having come out into the middle of the room, were about to ask their way of an old footman who had jumped up at their entrance, the bronze handle of one of the doors turned, and Prince Vasíli, wearing a velvet coat with a single star, in domestic attire, came out, seeing off a handsome dark-haired man. This man was the famous Petersburg doctor, Lorrain.

— C'est donc positif? — the prince was saying.

— Mon prince, "errare humanum est", mais... — answered the doctor, rolling his r's and pronouncing the Latin words with a French accent.

— C'est bien, c'est bien...

Noticing Anna Mikháylovna and her son, Prince Vasíli dismissed the doctor with a bow and approached them silently, but with an inquiring look. The son noticed how suddenly deep sorrow was expressed in his mother's eyes, and smiled slightly.

— Yes, in what sad circumstances we have had to meet, Prince... Well, how is our dear invalid? — she said, as though not noticing the cold, insulting look directed at her.

Prince Vasíli looked questioningly, even with perplexity, at her, then at Boris. Boris bowed politely. Prince Vasíli, not returning the bow, turned to Anna Mikháylovna and answered her question by a movement of his head and lips, which signified the very worst hope for the patient.

— Is it possible? — exclaimed Anna Mikháylovna. — Ah, it is terrible! Terrible to think... This is my son, — she added, pointing to Boris. — He himself wanted to thank you.

Boris bowed politely once more.

— Believe me, Prince, a mother's heart will never forget what you have done for us.

— I am glad I was able to do you a pleasure, my dear Anna Mikháylovna, — said Prince Vasíli, adjusting his frill, and manifesting in his gesture and voice here in Moscow, before his protégée Anna Mikháylovna, much greater importance even than in Petersburg at Annette Schérer's soirée.

— Try to serve well and be worthy, — he added, turning sternly to Boris. — I am glad... Are you here on leave? — he dictated in his impassive tone.

— I am waiting for an order, Your Excellency, to join my new post, — answered Boris, showing neither annoyance at the prince's sharp tone, nor any desire to enter into conversation, but so quietly and respectfully that the prince looked at him intently.

— Are you living with your mother?

— I live at Countess Rostóva's, — said Boris, adding again: — Your Excellency.

— That is the Ilyá Rostóv who married Nathalie Shinshiná, — said Anna Mikháylovna.

— I know, I know, — said Prince Vasíli in his monotonous voice. — Je n'ai jamais pu concevoir, comment Nathalie s'est décidée à épouser cet ours mal-léché! Un personnage complètement stupide et ridicule. Et joueur à ce qu'on dit.

— Mais très brave homme, mon prince, — remarked Anna Mikháylovna, smiling touchingly, as if she too knew that Count Rostóv deserved such an opinion, but asked him to pity the poor old man.

— What do the doctors say? — asked the princess, after a short silence and again expressing great sorrow on her tear-stained face.

— Little hope, — said the prince.

— And I so wanted to thank my uncle once more for all his kindness to me and Bórya. C'est son filleul, — she added in a tone as if this news must extremely gladden Prince Vasíli.

Prince Vasíli grew thoughtful and frowned. Anna Mikháylovna understood that he was afraid of finding in her a rival for Count Bezúkhov's will. She hastened to reassure him.

— If it were not for my true love and devotion to my uncle, — she said, uttering that word with particular assurance and nonchalance: — I know his character, noble, straightforward, but then there are only the princesses with him... They are still young... — She bent her head and added in a whisper: — Has he performed his last duty, Prince? How precious these last moments are! Why, it can be no worse; he must be prepared, if he is so bad. We women, Prince, — she smiled tenderly, — always know how to say these things. It is essential to see him. However hard it may be for me, I am used to suffering.

The prince evidently understood, and understood, as at Annette Schérer's soirée, that it was hard to get rid of Anna Mikháylovna.

— Would this interview not be too heavy for him, chère Anna Mikháylovna, — he said. — Let us wait till evening, the doctors have promised a crisis.

— But one cannot wait, Prince, in these moments. Pensez, il у va du salut de son âme... Ah! c'est terrible, les devoirs d'un chrétien...

A door opened from the inner rooms, and one of the princesses, the count's nieces, came out, with a gloomy and cold face and a long waist remarkably out of proportion to her legs.

Prince Vasíli turned to her.

— Well, how is he?

— Just the same. And how can you expect, this noise... — said the princess, looking over Anna Mikháylovna as at a stranger.

— Ah, chère, je ne vous reconnaissais pas, — said Anna Mikháylovna with a happy smile, approaching the count's niece at a light amble. — Je viens d'arriver et je suis à vous pour vous aider à soigner mon oncle, J'imagine, combien vous avez souffert, — she added, rolling her eyes with sympathy.

The princess answered nothing, did not even smile, and immediately went out. Anna Mikháylovna took off her gloves and in a conquered position settled herself in an armchair, inviting Prince Vasíli to sit beside her.

— Boris! — she said to her son and smiled, — I shall go to the count, to my uncle, and you go to Pierre, mon ami, meanwhile, and don't forget to give him the invitation from the Rostóvs. They are asking him to dinner. I suppose he won't go? — she turned to the prince.

— On the contrary, — said the prince, who was evidently out of humor. — Je serais très content si vous me débarrassez de ce jeune homme... Sitting here. The count has not once asked for him.

He shrugged his shoulders. A footman led the young man downstairs and up another staircase to Pëtr Kiríllovich.

Volumen I, Primera Parte, Capítulo XI

— Mon cher Boris, — dijo la princesa Anna Mikháylovna a su hijo, cuando el carruaje de la condesa Rostóva, en el que iban sentados, recorrió la calle cubierta de paja y entró en el amplio patio del conde Kiríll Vladímirovich Bezúkhov. — Mon cher Boris, — dijo la madre, sacando la mano de debajo de su viejo capote y poniéndola con un movimiento tímido y cariñoso sobre el brazo de su hijo, — sé amable, sé atento. El conde Kiríll Vladímirovich es, después de todo, tu padrino, y tu futuro destino depende de él. Recuerda esto, mon cher, sé tan encantador como tú sabes serlo...

— Si supiera que de esto saldría algo más que humillación... — respondió el hijo con frialdad. — Pero se lo prometí y lo hago por usted.

A pesar de que el carruaje de alguien estaba parado en el pórtico, el portero, tras mirar a la madre y al hijo (que, sin hacerse anunciar, habían entrado directamente en el pórtico de cristal entre dos filas de estatuas en hornacinas), y mirando significativamente el viejo capote, preguntó a quién deseaban ver, a las princesas o al conde, y al enterarse de que era al conde, dijo que su excelencia estaba peor hoy y su excelencia no recibía a nadie.

— Podemos irnos, — dijo el hijo en francés.

— Mon ami! — dijo la madre con voz suplicante, volviendo a tocar el brazo de su hijo, como si aquel roce pudiera calmarle o despertarle.

Boris se calló y, sin quitarse el abrigo, miró interrogativamente a su madre.

— Mi buen hombre, — dijo Anna Mikháylovna con vocecita tierna, dirigiéndose al portero, — ya sé que el conde Kiríll Vladímirovich está muy enfermo... por eso he venido... soy pariente suya... No le molestaré, mi buen hombre... Sólo necesito ver al príncipe Vasíli Sergéyevich: sabe que se aloja aquí. Anúncieme, por favor.

El portero tiró hoscamente del cordón de la campana que daba al piso de arriba y se dio la vuelta.

— La princesa Drubetskáya para ver al príncipe Vasíli Sergéyevich, — gritó a un lacayo en medias, zapatos y frac, que había bajado corriendo de arriba y se asomaba por debajo de la curva de la escalera.

La madre alisó los pliegues de su vestido de seda teñida, se miró en el espejo veneciano macizo de la pared y, con paso brioso en sus zapatos desgastados, subió por la escalera alfombrada.

— Mon cher, vous m'avez promis, — se dirigió de nuevo a su hijo, despertándole con el roce de su mano.

El hijo, bajando los ojos, la siguió tranquilamente.

Entraron en un vestíbulo, del cual una puerta daba a los aposentos asignados al príncipe Vasíli.

Justo cuando madre e hijo, tras salir al centro de la habitación, se disponían a preguntar por el camino a un anciano lacayo que se había levantado de un salto al verlos entrar, el picaporte de bronce de una de las puertas giró, y salió el príncipe Vasíli, vestido con una chaqueta de terciopelo con una sola estrella, de andar por casa, despidiendo a un apuesto hombre de pelo oscuro. Este hombre era el famoso médico petersburgués Lorrain.

— C'est donc positif? — decía el príncipe.

— Mon prince, "errare humanum est", mais... — respondió el médico, arrastrando las erres y pronunciando las palabras latinas con acento francés.

— C'est bien, c'est bien...

Al percatarse de la presencia de Anna Mikháylovna y su hijo, el príncipe Vasíli despidió al médico con una inclinación y se acercó a ellos en silencio, pero con mirada interrogante. El hijo notó cómo de repente se expresaba un profundo dolor en los ojos de su madre, y sonrió levemente.

— Sí, en qué tristes circunstancias hemos tenido que encontrarnos, Príncipe... Bueno, ¿cómo está nuestro querido enfermo? — dijo, como si no notara la mirada fría e insultante que le dirigía.

El príncipe Vasíli la miró interrogativamente, incluso con perplejidad, y luego a Boris. Boris hizo una cortés reverencia. El príncipe Vasíli, sin devolver la reverencia, se volvió hacia Anna Mikháylovna y respondió a su pregunta con un movimiento de cabeza y de labios que significaba la peor de las esperanzas para el enfermo.

— ¿Es posible? — exclamó Anna Mikháylovna. — ¡Ah, es terrible! Terrible de pensar... Este es mi hijo, — añadió, señalando a Boris. — Él mismo quería dárselas.

Boris volvió a inclinarse cortésmente.

— Créame, Príncipe, el corazón de una madre nunca olvidará lo que ha hecho por nosotros.

— Me alegro de haber podido darle un placer, mi querida Anna Mikháylovna, — dijo el príncipe Vasíli, ajustándose la chorrera, y manifestando en su gesto y en su voz aquí en Moscú, ante su protegida Anna Mikháylovna, mucha mayor importancia incluso que en Petersburgo en la velada de Annette Schérer.

— Intente servir bien y ser digno, — añadió, volviéndose severamente hacia Boris. — Me alegro... ¿Está aquí de permiso? — dictó con tono impasible.

— Espero una orden, Excelencia, para incorporarme a mi nuevo puesto, — respondió Boris, sin mostrar fastidio por el tono brusco del príncipe, ni deseo alguno de entablar conversación, pero de forma tan tranquila y respetuosa que el príncipe le miró con fijeza.

— ¿Vive con su madre?

— Vivo en casa de la condesa Rostóva, — dijo Boris, añadiendo de nuevo: — Excelencia.

— Ese es el Ilyá Rostóv que se casó con Nathalie Shinshiná, — dijo Anna Mikháylovna.

— Lo sé, lo sé, — dijo el príncipe Vasíli con su voz monótona. — Je n'ai jamais pu concevoir, comment Nathalie s'est décidée à épouser cet ours mal-léché! Un personnage complètement stupide y ridicule. Et joueur à ce qu'on dit.

— Mais très brave homme, mon prince, — observó Anna Mikháylovna, sonriendo de forma conmovedora, como si ella también supiera que el conde Rostóv merecía tal opinión, pero le pidiera que se compadeciera del pobre anciano.

— ¿Qué dicen los médicos? — preguntó la princesa, tras un breve silencio y volviendo a expresar una gran pena en su rostro manchado de lágrimas.

— Poca esperanza, — dijo el príncipe.

— Y yo tenía tantas ganas de dar las gracias a mi tío una vez más por toda su amabilidad para conmigo y con Bórya. C'est son filleul, — añadió ella en un tono como si aquella noticia debiera alegrar enormemente al príncipe Vasíli.

El príncipe Vasíli se quedó pensativo y frunció el ceño. Anna Mikháylovna comprendió que temía encontrar en ella a una rival por el testamento del conde Bezúkhov. Se apresuró a tranquilizarle.

— Si no fuera por mi verdadero amor y devoción a mi tío, — dijo, pronunciando esa palabra con especial seguridad y despreocupación: — conozco su carácter, noble, franco, pero es que sólo están las princesas con él... Aún son jóvenes... — Inclinó la cabeza y añadió en un susurro: — ¿Ha cumplido con su último deber, Príncipe? ¡Qué preciosos son estos últimos momentos! Peor no puede estar; hay que prepararle, si está tan mal. Nosotras, las mujeres, Príncipe, — sonrió con ternura, — siempre sabemos cómo decir estas cosas. Es esencial verle. Por muy duro que me resulte, estoy acostumbrada a sufrir.

El príncipe evidentemente lo comprendió, y comprendió, al igual que en la velada de Annette Schérer, que era difícil deshacerse de Anna Mikháylovna.

— ¿No sería demasiado dura para él esta entrevista, chère Anna Mikháylovna?, — dijo. — Esperemos hasta la noche, los médicos han prometido una crisis.

— Pero no se puede esperar, Príncipe, en estos momentos. Pensez, il у va du salut de son âme... Ah! c'est terrible, les devoirs d'un chrétien...

Se abrió una puerta de las habitaciones interiores y salió una de las princesas, sobrinas del conde, con un rostro sombrío y frío y un talle largo sorprendentemente desproporcionado respecto a sus piernas.

El príncipe Vasíli se volvió hacia ella.

— Bueno, ¿cómo está?

— Igual. Y cómo pretenden, este ruido... — dijo la princesa, mirando de hito en hito a Anna Mikháylovna como a una extraña.

— Ah, chère, je ne vous reconnaissais pas, — dijo Anna Mikháylovna con una sonrisa feliz, acercándose a la sobrina del conde a paso ligero. — Je viens d'arriver et je suis à vous pour vous aider à soigner mon oncle, J'imagine, combien vous avez souffert, — añadió, poniendo los ojos en blanco con compasión.

La princesa no respondió nada, ni siquiera sonrió, y salió de inmediato. Anna Mikháylovna se quitó los guantes y, como en una posición conquistada, se acomodó en un sillón, invitando al príncipe Vasíli a sentarse a su lado.

— ¡Boris! — dijo a su hijo y sonrió, — yo iré a ver al conde, a mi tío, y tú ve a ver a Pierre, mon ami, mientras tanto, y no te olvides de darle la invitación de los Rostóv. Le invitan a cenar. Supongo que no irá, ¿verdad? — se dirigió al príncipe.

— Al contrario, — dijo el príncipe, que evidentemente estaba de mal humor. — Je serais très content si vous me débarrassez de ce jeune homme... Sentado aquí. El conde no ha preguntado por él ni una sola vez.

Se encogió de hombros. Un lacayo condujo al joven escaleras abajo y subió por otra escalera hacia Pëtr Kiríllovich.

Том I, Часть первая, Глава XI

— Mon cher Boris, [Боринька,] — сказала княгиня Анна Михайловна сыну, когда карета графини Ростовой, в которой они сидели, проехала по устланной соломой улице и въехала на широкий двор графа Кирилла Владимировича Безухова. — Mon cher Boris, [Милый дружок,] — сказала мать, выпрастывая руку из-под старого салопа и робким и ласковым движением кладя ее на руку сына, — будь ласков, будь внимателен. Граф Кирилл Владимирович всё-таки тебе крестный отец, и от него зависит твоя будущая судьба. Помни это, mon cher, [Милый дружок,] будь мил, как ты умеешь быть...

— Ежели бы я знал, что из этого выдет что-нибудь, кроме унижения... — отвечал сын холодно. — Но я обещал вам и делаю это для вас.

Несмотря на то, что чья-то карета стояла у подъезда, швейцар, оглядев мать с сыном (которые, не приказывая докладывать о себе, прямо вошли в стеклянные сени между двумя рядами статуй в нишах), значительно посмотрев на старенький салоп, спросил, кого им угодно, княжен или графа, и, узнав, что графа, сказал, что их сиятельству нынче хуже и их сиятельство никого не принимают.

— Мы можем уехать, — сказал сын по-французски.

— Mon ami! [Мой дружок!] — сказала мать умоляющим голосом, опять дотрогиваясь до руки сына, как будто это прикосновение могло успокоивать или возбуждать его.

Борис замолчал и, не снимая шинели, вопросительно смотрел на мать.

— Голубчик, — нежным голоском сказала Анна Михайловна, обращаясь к швейцару, — я знаю, что граф Кирилл Владимирович очень болен... я затем и приехала... я родственница... Я не буду беспокоить, голубчик... А мне бы только надо увидать князя Василия Сергеевича: ведь он здесь стоит. Доложи, пожалуйста.

Швейцар угрюмо дернул снурок наверх и отвернулся.

— Княгиня Друбецкая к князю Василию Сергеевичу, — крикнул он сбежавшему сверху и из-под выступа лестницы выглядывавшему официанту в чулках, башмаках и фраке.

Мать расправила складки своего крашеного шелкового платья, посмотрелась в цельное венециянское зеркало в стене и бодро, в своих стоптанных башмаках, пошла вверх по ковру лестницы.

— Mon cher, vous m'avez promis, [Мой друг, ты мне обещал,] — обратилась она опять к сыну, прикосновением руки возбуждая его.

Сын, опустив глаза, спокойно шел за нею.

Они вошли в залу, из которой одна дверь вела в покои, отведенные князю Василью.

В то время как мать с сыном, выйдя на середину комнаты, намеревались спросить дорогу у вскочившего при их входе старого официанта, у одной из дверей повернулась бронзовая ручка и князь Василий в бархатной шубке, с одною звездой, по-домашнему, вышел, провожая красивого черноволосого мужчину. Мужчина этот был знаменитый петербургский доктор Lorrain.

— C'est donc positif? — говорил князь.

— Mon prince, "errare humanum est", mais... — отвечал доктор, грассируя и произнося латинские слова французским выговором.

— C'est bien, c'est bien... [И это верно? — Князь, человеку свойственно ошибаться. Хорошо, хорошо...]

Заметив Анну Михайловну с сыном, князь Василий поклоном отпустил доктора и молча, но с вопросительным видом, подошел к ним. Сын заметил, как вдруг глубокая горесть выразилась в глазах его матери, и слегка улыбнулся.

— Да, в каких грустных обстоятельствах пришлось нам видеться, князь... Ну, что наш дорогой больной? — сказала она, как будто не замечая холодного, оскорбительного, устремленного на нее взгляда.

Князь Василий вопросительно, до недоумения, посмотрел на нее, потом на Бориса. Борис учтиво поклонился. Князь Василий, не отвечая на поклон, отвернулся к Анне Михайловне и на ее вопрос отвечал движением головы и губ, которое означало самую плохую надежду для больного.

— Неужели? — воскликнула Анна Михайловна. — Ах, это ужасно! Страшно подумать... Это мой сын, — прибавила она, указывая на Бориса. — Он сам хотел благодарить вас.

Борис еще раз учтиво поклонился.

— Верьте, князь, что сердце матери никогда не забудет того, чтó вы сделали для нас.

— Я рад, что мог сделать вам приятное, любезная моя Анна Михайловна, — сказал князь Василий, оправляя жабо и в жесте и голосе проявляя здесь, в Москве, пред покровительствуемою Анною Михайловной еще гораздо большую важность, чем в Петербурге, на вечере у Annette Шерер.

— Старайтесь служить хорошо и быть достойным, — прибавил он, строго обращаясь к Борису. — Я рад... Вы здесь в отпуску? — продиктовал он своим бесстрастным тоном.

— Жду приказа, ваше сиятельство, чтоб отправиться по новому назначению, — отвечал Борис, не выказывая ни досады за резкий тон князя, ни желания вступить в разговор, но так спокойно и почтительно, что князь пристально поглядел на него.

— Вы живете с матушкой?

— Я живу у графини Ростовой, — сказал Борис, опять прибавив: — ваше сиятельство.

— Это тот Илья Ростов, который женился на Nathalie Шиншиной, — сказала Анна Михайловна.

— Знаю, знаю, — сказал князь Василий своим монотонным голосом. — Je n'ai jamais pu concevoir, comment Nathalie s'est décidée à épouser cet ours mal-léché! Un personnage complètement stupide et ridicule. Et joueur à ce qu'on dit. [Я никогда не мог понять, как Натали решилась выйти замуж за этого грязного медведя. Совершенно глупая и смешная особа. К тому же игрок, говорят.]

— Mais très brave homme, mon prince, [Но добрый человек, князь,] — заметила Анна Михайловна, трогательно улыбаясь, как будто и она знала, что граф Ростов заслуживал такого мнения, но просила пожалеть бедного старика.

— Что говорят доктора? спросила княгиня, помолчав немного и опять выражая большую печаль на своем исплаканном лице.

— Мало надежды, — сказал князь.

— А мне так хотелось еще раз поблагодарить дядю за все его благодеянии мне и Боре. C'est son filleuil, [Барон Функе рекомендован императрице-матери ее сестрою,] [Признаюсь, все эти праздники и фейерверки становятся несносны.] — прибавила она таким тоном, как будто это известие должно было крайне обрадовать князя Василия.

Князь Василий задумался и поморщился. Анна Михайловна поняла, что он боялся найти в ней соперницу по завещанию графа Безухова. Она поспешила успокоить его.

— Ежели бы не моя истинная любовь и преданность дяде, — сказала она, с особенною уверенностию и небрежностию выговаривая это слово: — я знаю его характер, благородный, прямой, но ведь одни княжны при нем... Они еще молоды... — Она наклонила голову и прибавила шопотом: — исполнил ли он последний долг, князь? Как драгоценны эти последние минуты! Ведь хуже быть не может; его необходимо приготовить, ежели он так плох. Мы, женщины, князь, — она нежно улыбнулась, — всегда знаем, как говорить эти вещи. Необходимо видеть его. Как бы тяжело это ни было для меня, но я привыкла уже страдать.

Князь, видимо, понял, и понял, как и на вечере у Annette Шерер, что от Анны Михайловны трудно отделаться.

— Не было бы тяжело ему это свидание, chère Анна Михайловна, — сказал он. — Подождем до вечера, доктора обещали кризис.

— Но нельзя ждать, князь, в эти минуты. Pensez, il у va du salut de son âme... Ah! c'est terrible, les devoirs d'un chrétien... [Подумайте, дело идет о спасении его души! Ах! это ужасно, долг христианина...]

Из внутренних комнат отворилась дверь, и вышла одна из княжен-племянниц графа, с угрюмым и холодным лицом и поразительно-несоразмерною по ногам длинною талией.

Князь Василий обернулся к ней.

— Ну, что он?

— Всё то же. И как вы хотите, этот шум... — сказала княжна, оглядывая Анну Михайловну, как незнакомую.

— Ah, chère, je ne vous reconnaissais pas, [Ах, милая, я вас и не узнала,] — с счастливою улыбкой сказала Анна Михайловна, легкою иноходью подходя к племяннице графа. — Je viens d'arriver et je suis à vous pour vous aider à soigner mon oncle, J'imagine, combien vous avez souffert, [Я приехала помогать вам ходить за дядюшкой. Воображаю, как вы настрадались.] — прибавила она, с участием закатывая глаза.

Княжна ничего не ответила, даже не улыбнулась и тотчас же вышла. Анна Михайловна сняла перчатки и в завоеванной позиции расположилась на кресле, пригласив князя Василья сесть подле себя.

— Борис! — сказала она сыну и улыбнулась, — я пройду к графу, к дяде, а ты поди к Пьеру, mon ami, покаместь, да не забудь передать ему приглашение от Ростовых. Они зовут его обедать. Я думаю, он не поедет? — обратилась она к князю.

— Напротив, — сказал князь, видимо сделавшийся не в духе. — Je serais très content si vous me débarrassez de ce jeune homme... [Я был бы очень рад, если бы вы меня избавили от этого молодого человека!..] Сидит тут. Граф ни разу не спросил про него.

Он пожал плечами. Официант повел молодого человека вниз и вверх по другой лестнице к Петру Кирилловичу.