Volume II, Part Three, Chapter XVI

The next day Prince Andrei recalled the previous evening’s ball, but his thoughts did not linger long upon it. “Yes, it was a very brilliant ball. And moreover… yes, the Rostova girl is very charming. There is something fresh in her, something peculiar, un-Petersburg-like, that sets her apart.” That was all he thought about the previous evening’s ball, and having drunk his tea, he sat down to work.

But whether from fatigue or a sleepless night, the day was a bad one for work, and Prince Andrei could do nothing; he kept criticizing his own work, as often happened with him, and was glad when he heard that someone had arrived.

The visitor was Bitsky, who served on various commissions, frequented all the societies of Petersburg, a passionate admirer of the new ideas and of Speransky, and a busy newsmonger of Petersburg, one of those men who choose a tendency as they choose their clothes — according to fashion — but who for that very reason seem the most ardent partisans of tendencies. Scarcely had he taken off his hat before he ran, all preoccupied, in to Prince Andrei and at once began to talk. He had just learned the details of that morning’s session of the Council of State, opened by the sovereign, and he related them with rapture. The sovereign’s speech had been extraordinary. It was one of those speeches delivered only by constitutional monarchs. “The sovereign said outright that the Council and the Senate are state estates; he said that the government must have for its foundation not arbitrariness but firm principles. The sovereign said that the finances must be reorganized and the accounts made public,” Bitsky related, stressing certain words and significantly opening his eyes wide.

— Yes, the present event is an era, the greatest era in our history, — he concluded.

Prince Andrei listened to the account of the opening of the Council of State, which he had awaited with such impatience and to which he had ascribed such importance, and he marveled that this event, now that it had taken place, not only did not move him but seemed to him more than insignificant. With quiet mockery he listened to Bitsky’s rapturous account. The simplest thought came into his head: “What is it to me and to Bitsky, what is it to us, what the sovereign was pleased to say in the Council? Can all that make me any happier or better?”

And this simple reflection suddenly destroyed for Prince Andrei all his former interest in the reforms being carried out. That same day Prince Andrei was to dine at Speransky’s en petit comité, as the host had said in inviting him. This dinner, in the family and friendly circle of the man he so admired, had formerly greatly interested Prince Andrei, the more so as until then he had not seen Speransky in his domestic life; but now he did not feel like going.

At the appointed dinner hour, however, Prince Andrei was already entering Speransky’s own small house near the Tauride Garden. In the parqueted dining room of the little house, distinguished by an extraordinary cleanliness (recalling monastic cleanliness), Prince Andrei, somewhat late, at five o’clock already found assembled the whole company of this petit comité, Speransky’s intimate acquaintances. There were no ladies except Speransky’s little daughter (with a long face resembling her father’s) and her governess. The guests were Gervais, Magnitsky, and Stolypin. From the anteroom itself Prince Andrei heard loud voices and a ringing, distinct laugh — a laugh like that with which people laugh on the stage. Someone, in a voice resembling Speransky’s, was distinctly beating out: ha… ha… ha… Prince Andrei had never heard Speransky’s laughter, and this ringing, thin laughter of the statesman strangely struck him.

Prince Andrei entered the dining room. The whole company stood between two windows at a small table with hors d’oeuvres. Speransky, in a gray frock coat with a star, evidently still in the white waistcoat and high white cravat in which he had appeared at the famous session of the Council of State, stood at the table with a cheerful face. The guests surrounded him. Magnitsky, addressing Mikhail Mikhailovich, was telling an anecdote. Speransky listened, laughing in advance at what Magnitsky would say. At the moment Prince Andrei entered the room, Magnitsky’s words were again drowned in laughter. Stolypin boomed loudly in his bass, chewing a piece of bread and cheese; Gervais hissed with quiet laughter, and Speransky laughed thinly and distinctly.

Speransky, still laughing, offered Prince Andrei his white, delicate hand.

— Very glad to see you, Prince, — he said. — One moment… he turned to Magnitsky, interrupting his story. — Today we have an agreement: a dinner for pleasure, and not a word about business. — And he turned again to the storyteller, and again began to laugh.

Prince Andrei listened to his laughter with surprise and the sadness of disillusionment, and looked at the laughing Speransky. This was not Speransky but another man, it seemed to Prince Andrei. Everything that had formerly appeared to Prince Andrei mysterious and attractive in Speransky suddenly became clear and unattractive to him.

At the table the conversation did not cease for a moment and consisted, as it were, of a collection of funny anecdotes. Magnitsky had not yet finished his story before someone else declared his readiness to tell something still funnier. The anecdotes for the most part concerned, if not the official world itself, then official persons. It seemed that in this company the insignificance of these persons had been so conclusively decided that the only possible attitude toward them could be a good-naturedly comic one. Speransky told how at that morning’s council, when a deaf dignitary was asked his opinion, this dignitary had answered that he was of the same opinion. Gervais related a whole affair of an inspection, remarkable for the senselessness of all its participants. Stolypin, stammering, broke into the conversation and began heatedly to speak of the abuses of the former order of things, threatening to give the conversation a serious character. Magnitsky began to banter at Stolypin’s heat, Gervais put in a joke, and the conversation took its former gay direction again.

Evidently Speransky, after his labors, liked to rest and make merry in a friendly circle, and all his guests, understanding his wish, tried to amuse him and to be merry themselves. But this merriment seemed to Prince Andrei oppressive and cheerless. The thin sound of Speransky’s voice struck him unpleasantly, and the unceasing laughter, with its false note, somehow offended Prince Andrei’s feeling. Prince Andrei did not laugh and feared that he would be a burden to this company. But no one noticed his incongruity with the general mood. Everyone, it seemed, was very merry.

Several times he wished to enter the conversation, but each time his word was thrown out like a cork from water; and he could not jest together with them.

There was nothing bad or out of place in what they said, everything was witty and might have been funny; but that very something which constitutes the salt of merriment not only was absent, but they did not even know that it existed.

After dinner Speransky’s daughter and her governess rose.

Speransky caressed his daughter with his white hand and kissed her. And this gesture too seemed unnatural to Prince Andrei.

The men, in the English manner, remained at the table over their port. In the middle of a conversation that had begun about Napoleon’s Spanish affairs, in approving of which everyone was of one and the same opinion, Prince Andrei began to contradict them. Speransky smiled and, evidently wishing to divert the conversation from the direction it had taken, told an anecdote that had no relation to the conversation. For a few moments everyone fell silent.

Having sat a while at the table, Speransky corked a bottle of wine and, saying, “Nowadays good wine goes about in little boots,” handed it to a servant and rose. Everyone rose and, talking just as noisily, went into the drawing room. Two envelopes brought by a courier were handed to Speransky. He took them and went into his study. As soon as he had gone out, the general merriment died down and the guests began to converse with one another sensibly and quietly.

— Well, now for the declamation! — said Speransky, coming out of his study. — An astonishing talent! — he said to Prince Andrei. Magnitsky at once struck a pose and began to recite humorous French verses he had composed on certain well-known persons of Petersburg, and was several times interrupted by applause. Prince Andrei, when the verses were over, went up to Speransky to take his leave.

— Where are you off to so early? — said Speransky.

— I promised to be somewhere this evening…

They were silent for a while. Prince Andrei looked closely into those mirror-like eyes that let no one into them, and it became laughable to him that he could have expected anything from Speransky and from all his own activity connected with him, and how he could have ascribed importance to what Speransky did. That precise, cheerless laughter went on ringing in Prince Andrei’s ears for a long time after he had left Speransky.

On returning home, Prince Andrei began to recall his Petersburg life during these four months, as though it were something new. He recalled his exertions, his solicitations, the history of his project for a military code, which had been taken into consideration and which they had tried to pass over in silence solely because another work, a very poor one, had already been done and presented to the sovereign; he recalled the sessions of the committee of which Berg was a member; he recalled how at these sessions everything concerning the form and procedure of the committee’s sessions was diligently and at length discussed, and how diligently and briefly everything concerning the essence of the matter was passed over. He recalled his legislative work, how he had anxiously translated into Russian the articles of the Roman and French codes, and he felt ashamed of himself. Then he vividly pictured to himself Bogucharovo, his occupations in the country, his journey to Ryazan, recalled the peasants, Dron the village elder, and, applying to them the rights of persons which he had distributed under paragraphs, he marveled that he could have occupied himself so long with such idle work.

Volumen II, Tercera Parte, Capítulo XVI

Al día siguiente el príncipe Andrei recordó el baile de la víspera, pero sus pensamientos no se detuvieron mucho en él. «Sí, fue un baile muy brillante. Y además… sí, la Rostova es muy encantadora. Hay en ella algo fresco, singular, no petersburgués, que la distingue». Eso fue todo lo que pensó sobre el baile de la víspera y, tras tomar el té, se sentó a trabajar.

Pero, fuera por el cansancio o por el insomnio, el día resultó malo para el trabajo, y el príncipe Andrei no pudo hacer nada; no dejaba de criticar su propia labor, como a menudo le ocurría, y se alegró cuando oyó que alguien había llegado.

El recién llegado era Bitski, que servía en diversas comisiones, frecuentaba todas las sociedades de Petersburgo, apasionado admirador de las nuevas ideas y de Speranski, y afanoso correveidile de Petersburgo, uno de esos hombres que eligen una tendencia como quien elige un traje —según la moda—, pero que por eso mismo parecen los partidarios más fervientes de las tendencias. Apenas había tenido tiempo de quitarse el sombrero cuando, todo afanado, entró corriendo adonde estaba el príncipe Andrei y enseguida se puso a hablar. Acababa de conocer los pormenores de la sesión del Consejo de Estado de aquella mañana, abierta por el soberano, y los relataba con entusiasmo. El discurso del soberano había sido extraordinario. Era uno de esos discursos que solo pronuncian los monarcas constitucionales. «El soberano dijo sin rodeos que el Consejo y el Senado son estamentos del Estado; dijo que el gobierno debe tener por fundamento no el arbitrio, sino principios firmes. El soberano dijo que las finanzas deben ser reformadas y las cuentas hacerse públicas», relataba Bitski, recalcando ciertas palabras y abriendo los ojos con gravedad.

—Sí, el acontecimiento de hoy es una era, la mayor era de nuestra historia —concluyó.

El príncipe Andrei escuchaba el relato de la apertura del Consejo de Estado, que había aguardado con tanta impaciencia y al que había atribuido tanta importancia, y se asombraba de que aquel acontecimiento, ahora que se había consumado, no solo no lo conmoviera, sino que le pareciera más que insignificante. Con callada burla escuchaba el entusiasta relato de Bitski. El pensamiento más simple le venía a la cabeza: «¿Qué me importa a mí y a Bitski, qué nos importa lo que al soberano le plugo decir en el Consejo? ¿Acaso todo esto puede hacerme más feliz y mejor?»

Y este simple razonamiento destruyó de pronto para el príncipe Andrei todo su anterior interés por las reformas que se llevaban a cabo. Aquel mismo día el príncipe Andrei debía comer en casa de Speranski en petit comité, como le había dicho el anfitrión al invitarlo. Aquella comida, en el círculo familiar y amistoso del hombre al que tanto admiraba, antes había interesado mucho al príncipe Andrei, tanto más cuanto que hasta entonces no había visto a Speranski en su vida doméstica; pero ahora no tenía ganas de ir.

A la hora fijada para la comida, sin embargo, el príncipe Andrei ya entraba en la propia casita de Speranski, junto al jardín de Táuride. En el comedor de parqué de la casita, que se distinguía por una limpieza extraordinaria (que recordaba la limpieza monástica), el príncipe Andrei, algo retrasado, ya encontró a las cinco reunida a toda la compañía de aquel petit comité, los conocidos íntimos de Speranski. No había damas, salvo la pequeña hija de Speranski (de rostro alargado, parecido al del padre) y su institutriz. Los invitados eran Gervais, Magnitski y Stolypin. Ya desde la antesala el príncipe Andrei oyó voces fuertes y una risa sonora y nítida, una risa parecida a aquella con que se ríe en el escenario. Alguien, con una voz parecida a la de Speranski, marcaba con nitidez: ja… ja… ja… El príncipe Andrei nunca había oído la risa de Speranski, y aquella risa sonora y fina del hombre de Estado lo sorprendió extrañamente.

El príncipe Andrei entró en el comedor. Toda la compañía estaba entre dos ventanas, junto a una mesita con entremeses. Speranski, con frac gris y una estrella, evidentemente todavía con el chaleco blanco y la alta corbata blanca con que había estado en la famosa sesión del Consejo de Estado, permanecía junto a la mesa con rostro alegre. Los invitados lo rodeaban. Magnitski, dirigiéndose a Mijaíl Mijáilovich, contaba una anécdota. Speranski escuchaba, riéndose de antemano de lo que fuera a decir Magnitski. En el momento en que el príncipe Andrei entró en la habitación, las palabras de Magnitski quedaron de nuevo ahogadas por la risa. Stolypin bramaba en voz baja y grave, masticando un trozo de pan con queso; Gervais siseaba con una risa queda, y Speranski reía fina y nítidamente.

Speranski, todavía riendo, tendió al príncipe Andrei su mano blanca y delicada.

—Me alegro mucho de verlo, príncipe —dijo—. Un momento… —se volvió hacia Magnitski, interrumpiendo su relato—. Hoy tenemos un pacto: una comida de placer, y ni una palabra de asuntos. —Y se volvió de nuevo hacia el narrador, y de nuevo se echó a reír.

El príncipe Andrei escuchaba su risa con asombro y la tristeza de la desilusión, y miraba al Speranski que reía. No era Speranski, sino otro hombre, le parecía al príncipe Andrei. Todo lo que antes se le había presentado al príncipe Andrei de misterioso y atractivo en Speranski, de pronto se le volvió claro y falto de atractivo.

En la mesa la conversación no callaba ni un instante y consistía, por así decir, en una colección de anécdotas graciosas. Aún no había terminado Magnitski su relato cuando ya algún otro manifestaba su disposición a contar algo todavía más gracioso. Las anécdotas se referían, en su mayor parte, si no al propio mundo oficial, sí a personas oficiales. Parecía que en aquella compañía estaba tan definitivamente decidida la insignificancia de aquellas personas, que la única actitud posible hacia ellas solo podía ser la bonachonamente cómica. Speranski contó cómo en el consejo de aquella mañana, al preguntar a un dignatario sordo su opinión, este dignatario respondió que era de la misma opinión. Gervais relató todo un asunto de una inspección, notable por el disparate de todos sus protagonistas. Stolypin, tartamudeando, se metió en la conversación y con acaloramiento empezó a hablar de los abusos del antiguo orden de cosas, amenazando con dar a la conversación un carácter serio. Magnitski se puso a burlarse del acaloramiento de Stolypin, Gervais intercaló una broma y la conversación tomó de nuevo su anterior rumbo alegre.

Evidentemente, Speranski, tras sus fatigas, gustaba de descansar y divertirse en un círculo de amigos, y todos sus invitados, comprendiendo su deseo, se esforzaban por alegrarlo y por alegrarse ellos mismos. Pero aquella alegría le parecía al príncipe Andrei pesada y triste. El sonido fino de la voz de Speranski lo hería desagradablemente, y la risa incesante, con su nota falsa, ofendía por alguna razón el sentimiento del príncipe Andrei. El príncipe Andrei no reía y temía resultar un peso para aquella compañía. Pero nadie advertía su falta de correspondencia con el ánimo general. Todos, al parecer, estaban muy alegres.

Varias veces quiso terciar en la conversación, pero cada vez su palabra saltaba fuera como un corcho del agua; y no podía bromear junto con ellos.

No había nada malo ni inoportuno en lo que decían, todo era ingenioso y podría haber sido gracioso; pero aquello mismo que constituye la sal de la alegría no solo no estaba, sino que ni siquiera sabían que existiera.

Después de la comida, la hija de Speranski se levantó con su institutriz.

Speranski acarició a su hija con su mano blanca y la besó. Y también este gesto le pareció antinatural al príncipe Andrei.

Los hombres, a la inglesa, permanecieron en la mesa ante el oporto. En medio de una conversación que había comenzado sobre los asuntos españoles de Napoleón, al aprobar los cuales todos eran de una misma opinión, el príncipe Andrei se puso a contradecirlos. Speranski sonrió y, evidentemente deseando desviar la conversación del rumbo que había tomado, contó una anécdota que no tenía relación con la conversación. Durante unos instantes todos callaron.

Tras permanecer un rato a la mesa, Speranski tapó una botella de vino y, diciendo: «Hoy el buen vinillo anda en botitas», la entregó a un criado y se levantó. Todos se levantaron y, conversando con igual bullicio, pasaron al salón. A Speranski le entregaron dos sobres traídos por un correo. Los tomó y pasó a su despacho. En cuanto salió, la alegría general se apagó y los invitados empezaron a hablar entre sí con sensatez y en voz baja.

—Bueno, ¡ahora la declamación! —dijo Speranski, saliendo del despacho—. ¡Un talento asombroso! —se dirigió al príncipe Andrei. Magnitski se puso enseguida en pose y comenzó a recitar unos versos festivos en francés, compuestos por él sobre ciertas personas conocidas de Petersburgo, y fue interrumpido varias veces por los aplausos. El príncipe Andrei, terminados los versos, se acercó a Speranski para despedirse de él.

—¿Adónde va tan temprano? —dijo Speranski.

—Prometí ir esta noche a…

Callaron un rato. El príncipe Andrei miraba de cerca aquellos ojos especulares que no dejaban entrar a nadie en ellos, y le dio risa cómo había podido esperar algo de Speranski y de toda su propia actividad ligada a él, y cómo había podido atribuir importancia a lo que hacía Speranski. Aquella risa precisa y triste siguió resonando largo tiempo en los oídos del príncipe Andrei después de que se marchó de casa de Speranski.

De vuelta en casa, el príncipe Andrei se puso a recordar su vida petersburguesa de aquellos cuatro meses, como si fuera algo nuevo. Recordó sus afanes, sus gestiones, la historia de su proyecto de código militar, que había sido tenido en cuenta y sobre el que trataban de guardar silencio únicamente porque otro trabajo, muy malo, ya estaba hecho y presentado al soberano; recordó las sesiones del comité del que era miembro Berg; recordó cómo en aquellas sesiones se discutía diligente y prolijamente todo lo referente a la forma y al procedimiento de las sesiones del comité, y con qué diligencia y brevedad se soslayaba todo lo que atañía a la esencia del asunto. Recordó su labor legislativa, cómo había traducido afanosamente al ruso los artículos del código romano y del francés, y sintió vergüenza de sí mismo. Luego se representó vívidamente Boguchárovo, sus ocupaciones en el campo, su viaje a Riazán, recordó a los mujiks, a Dron el alguacil, y, aplicándoles los derechos de las personas que él distribuía por párrafos, le resultó asombroso que hubiera podido ocuparse tanto tiempo de una labor tan ociosa.

Том II, Часть третья, Глава XVI

На другой день князь Андрей вспомнил вчерашний бал, но не на долго остановился на нем мыслями. "Да, очень блестящий был бал. И еще… да, Ростова очень мила. Что-то в ней есть свежее, особенное, не петербургское, отличающее ее". Вот всё, что он думал о вчерашнем бале, и напившись чаю, сел за работу.

Но от усталости или бессонницы день был нехороший для занятий, и князь Андрей ничего не мог делать, он всё критиковал сам свою работу, как это часто с ним бывало, и рад был, когда услыхал, что кто-то приехал.

Приехавший был Бицкий, служивший в различных комиссиях, бывавший во всех обществах Петербурга, страстный поклонник новых идей и Сперанского и озабоченный вестовщик Петербурга, один из тех людей, которые выбирают направление как платье — по моде, но которые по этому-то кажутся самыми горячими партизанами направлений. Он озабоченно, едва успев снять шляпу, вбежал к князю Андрею и тотчас же начал говорить. Он только что узнал подробности заседания Государственного Совета нынешнего утра, открытого государем, и с восторгом рассказывал о том. Речь государя была необычайна. Это была одна из тех речей, которые произносятся только конституционными монархами. "Государь прямо сказал, что Совет и Сенат суть государственные сословия; он сказал, что правление должно иметь основанием не произвол, а твердые начала. Государь сказал, что финансы должны быть преобразованы и отчеты быть публичны", рассказывал Бицкий, ударяя на известные слова и значительно раскрывая глаза.

— Да, нынешнее событие есть эра, величайшая эра в нашей истории, — заключил он.

Князь Андрей слушал рассказ об открытии Государственного Совета, которого он ожидал с таким нетерпением и которому приписывал такую важность, и удивлялся, что событие это теперь, когда оно совершилось, не только не трогало его, но представлялось ему более чем ничтожным. Он с тихою насмешкой слушал восторженный рассказ Бицкого. Самая простая мысль приходила ему в голову: "Какое дело мне и Бицкому, какое дело нам до того, что государю угодно было сказать в Совете? Разве всё это может сделать меня счастливее и лучше?"

И это простое рассуждение вдруг уничтожило для князя Андрея весь прежний интерес совершаемых преобразований. В этот же день князь Андрей должен был обедать у Сперанского "en petit comité", [в дружеском кружке,] как ему сказал хозяин, приглашая его. Обед этот в семейном и дружеском кругу человека, которым он так восхищался, прежде очень интересовал князя Андрея, тем более что до сих пор он не видал Сперанского в его домашнем быту; но теперь ему не хотелось ехать.

В назначенный час обеда, однако, князь Андрей уже входил в собственный, небольшой дом Сперанского у Таврического сада. В паркетной столовой небольшого домика, отличавшегося необыкновенною чистотой (напоминающею монашескую чистоту) князь Андрей, несколько опоздавший, уже нашел в пять часов всё собравшееся общество этого petit comité, интимных знакомых Сперанского. Дам не было никого кроме маленькой дочери Сперанского (с длинным лицом, похожим на отца) и ее гувернантки. Гости были Жерве, Магницкий и Столыпин. Еще из передней князь Андрей услыхал громкие голоса и звонкий, отчетливый хохот — хохот, похожий на тот, каким смеются на сцене. Кто-то голосом, похожим на голос Сперанского, отчетливо отбивал: ха… ха… ха… Князь Андрей никогда не слыхал смеха Сперанского, и этот звонкий, тонкий смех государственного человека странно поразил его.

Князь Андрей вошел в столовую. Всё общество стояло между двух окон у небольшого стола с закуской. Сперанский в сером фраке с звездой, очевидно в том еще белом жилете и высоком белом галстуке, в которых он был в знаменитом заседании Государственного Совета, с веселым лицом стоял у стола. Гости окружали его. Магницкий, обращаясь к Михайлу Михайловичу, рассказывал анекдот. Сперанский слушал, вперед смеясь тому, что скажет Магницкий. В то время как князь Андрей вошел в комнату, слова Магницкого опять заглушились смехом. Громко басил Столыпин, пережевывая кусок хлеба с сыром; тихим смехом шипел Жерве, и тонко, отчетливо смеялся Сперанский.

Сперанский, всё еще смеясь, подал князю Андрею свою белую, нежную руку.

— Очень рад вас видеть, князь, — сказал он. — Минутку… обратился он к Магницкому, прерывая его рассказ. — У нас нынче уговор: обед удовольствия, и ни слова про дела. — И он опять обратился к рассказчику, и опять засмеялся.

Князь Андрей с удивлением и грустью разочарования слушал его смех и смотрел на смеющегося Сперанского. Это был не Сперанский, а другой человек, казалось князю Андрею. Всё, что прежде таинственно и привлекательно представлялось князю Андрею в Сперанском, вдруг стало ему ясно и непривлекательно.

За столом разговор ни на мгновение не умолкал и состоял как будто бы из собрания смешных анекдотов. Еще Магницкий не успел докончить своего рассказа, как уж кто-то другой заявил свою готовность рассказать что-то, что было еще смешнее. Анекдоты большею частью касались ежели не самого служебного мира, то лиц служебных. Казалось, что в этом обществе так окончательно было решено ничтожество этих лиц, что единственное отношение к ним могло быть только добродушно-комическое. Сперанский рассказал, как на совете сегодняшнего утра на вопрос у глухого сановника о его мнении, сановник этот отвечал, что он того же мнения. Жерве рассказал целое дело о ревизии, замечательное по бессмыслице всех действующих лиц. Столыпин заикаясь вмешался в разговор и с горячностью начал говорить о злоупотреблениях прежнего порядка вещей, угрожая придать разговору серьезный характер. Магницкий стал трунить над горячностью Столыпина, Жерве вставил шутку и разговор принял опять прежнее, веселое направление.

Очевидно, Сперанский после трудов любил отдохнуть и повеселиться в приятельском кружке, и все его гости, понимая его желание, старались веселить его и сами веселиться. Но веселье это казалось князю Андрею тяжелым и невеселым. Тонкий звук голоса Сперанского неприятно поражал его, и неумолкавший смех своею фальшивою нотой почему-то оскорблял чувство князя Андрея. Князь Андрей не смеялся и боялся, что он будет тяжел для этого общества. Но никто не замечал его несоответственности общему настроению. Всем было, казалось, очень весело.

Он несколько раз желал вступить в разговор, но всякий раз его слово выбрасывалось вон, как пробка из воды; и он не мог шутить с ними вместе.

Ничего не было дурного или неуместного в том, что они говорили, всё было остроумно и могло бы быть смешно; но чего-то того самого, что составляет соль веселья, не только не было, но они и не знали, что оно бывает.

После обеда дочь Сперанского с своею гувернанткой встали.

Сперанский приласкал дочь своею белою рукой, и поцеловал ее. И этот жест показался неестественным князю Андрею.

Мужчины, по-английски, остались за столом и за портвейном. В середине начавшегося разговора об испанских делах Наполеона, одобряя которые, все были одного и того же мнения, князь Андрей стал противоречить им. Сперанский улыбнулся и, очевидно желая отклонить разговор от принятого направления, рассказал анекдот, не имеющий отношения к разговору. На несколько мгновений все замолкли.

Посидев за столом, Сперанский закупорил бутылку с вином и сказав: "нынче хорошее винцо в сапожках ходит", отдал слуге и встал. Все встали и также шумно разговаривая пошли в гостиную. Сперанскому подали два конверта, привезенные курьером. Он взял их и прошел в кабинет. Как только он вышел, общее веселье замолкло и гости рассудительно и тихо стали переговариваться друг с другом.

— Ну, теперь декламация! — сказал Сперанский, выходя из кабинета. — Удивительный талант! — обратился он к князю Андрею. Магницкий тотчас же стал в позу и начал говорить французские шутливые стихи, сочиненные им на некоторых известных лиц Петербурга, и несколько раз был прерываем аплодисментами. Князь Андрей, по окончании стихов, подошел к Сперанскому, прощаясь с ним.

— Куда вы так рано? — сказал Сперанский.

— Я обещал на вечер…

Они помолчали. Князь Андрей смотрел близко в эти зеркальные, непропускающие к себе глаза и ему стало смешно, как он мог ждать чего-нибудь от Сперанского и от всей своей деятельности, связанной с ним, и как мог он приписывать важность тому, что делал Сперанский. Этот аккуратный, невеселый смех долго не переставал звучать в ушах князя Андрея после того, как он уехал от Сперанского.

Вернувшись домой, князь Андрей стал вспоминать свою петербургскую жизнь за эти четыре месяца, как будто что-то новое. Он вспоминал свои хлопоты, искательства, историю своего проекта военного устава, который был принят к сведению и о котором старались умолчать единственно потому, что другая работа, очень дурная, была уже сделана и представлена государю; вспомнил о заседаниях комитета, членом которого был Берг; вспомнил, как в этих заседаниях старательно и продолжительно обсуживалось всё касающееся формы и процесса заседаний комитета, и как старательно и кратко обходилось всё, что касалось сущности дела. Он вспомнил о своей законодательной работе, о том, как он озабоченно переводил на русский язык статьи римского и французского свода, и ему стало совестно за себя. Потом он живо представил себе Богучарово, свои занятия в деревне, свою поездку в Рязань, вспомнил мужиков, Дрона-старосту, и приложив к ним права лиц, которые он распределял по параграфам, ему стало удивительно, как он мог так долго заниматься такою праздною работой.