Volume II, Part Three, Chapter XVII

The next day Prince Andrei went to pay visits at several houses where he had not yet been, and among them at the Rostovs’, with whom he had renewed his acquaintance at the last ball. Apart from the laws of courtesy that required him to call on the Rostovs, Prince Andrei wanted to see at home that peculiar, animated girl who had left him a pleasant memory.

Natasha was one of the first to meet him. She was in a house dress of blue, in which she seemed to Prince Andrei even prettier than in her ball gown. She and the whole Rostov family received Prince Andrei simply and cordially, like an old friend. The whole family, which Prince Andrei had formerly judged severely, now seemed to him made up of splendid, simple, and kind people. The hospitality and good nature of the old count, particularly and charmingly striking in Petersburg, were such that Prince Andrei could not refuse to dine. “Yes, these are kind, fine people,” thought Bolkonsky, “who of course do not understand a hair’s breadth of the treasure they possess in Natasha; but kind people who make the best background against which this peculiarly poetic girl, brimming with life, so charming, stands out!”

Prince Andrei felt in Natasha the presence of a world completely alien to him, a peculiar world filled with some joys unknown to him, that alien world which even then, in the avenue at Otradnoe and at the window on the moonlit night, had so teased him. Now this world no longer teased him, was no longer an alien world; but he himself, having entered it, found in it a new delight for himself.

After dinner Natasha, at Prince Andrei’s request, went to the clavichord and began to sing. Prince Andrei stood at the window, talking with the ladies, and listened to her. In the middle of a phrase Prince Andrei fell silent and felt unexpectedly that tears were rising to his throat, the possibility of which he had not known in himself. He looked at the singing Natasha, and something new and happy took place in his soul. He was happy and at the same time he was sad. He had decidedly nothing to weep about, but he was ready to weep. About what? About his former love? About the little princess? About his disappointments?… About his hopes for the future?… Yes and no. The chief thing about which he wanted to weep was a terrible opposition, suddenly vividly realized by him, between something infinitely great and indefinable that was in him, and something narrow and corporeal that he himself, and even she, was. This opposition tormented and gladdened him during her singing.

As soon as Natasha had finished singing, she came up to him and asked him how he liked her voice. She asked this and became embarrassed only after she had said it, realizing that she ought not to have asked it. He smiled, looking at her, and said that he liked her singing as much as everything she did.

Late in the evening Prince Andrei left the Rostovs’. He went to bed from the habit of going to bed, but soon saw that he could not sleep. Now, having lit a candle, he sat up in bed, now he got up, now he lay down again, not at all oppressed by his sleeplessness: so joyful and new was it in his soul, as though he had come out of a stuffy room into God’s free light. It did not even enter his head that he was in love with the Rostova girl; he was not thinking of her; he only pictured her to himself, and in consequence all his life appeared to him in a new light. “Why do I struggle, why do I toil in this narrow, closed frame, when life, all of life with all its joys, is open to me?” he said to himself. And for the first time in a long while he began to make happy plans for the future. He decided of himself that he must occupy himself with his son’s education, finding a tutor for him and entrusting him to him; then he must retire and go abroad, see England, Switzerland, Italy. “I must make use of my freedom while I feel so much strength and youth in myself,” he said to himself. “Pierre was right in saying that one must believe in the possibility of happiness in order to be happy, and I now believe in it. Let the dead bury their dead, but while one is alive, one must live and be happy,” he thought.

Volumen II, Tercera Parte, Capítulo XVII

Al día siguiente el príncipe Andrei fue a hacer visitas a algunas casas donde aún no había estado, y entre ellas a la de los Rostov, con quienes había renovado su trato en el último baile. Además de las leyes de la cortesía, por las que le correspondía visitar a los Rostov, el príncipe Andrei deseaba ver en su casa a aquella muchacha singular y animada que le había dejado un grato recuerdo.

Natasha fue una de las primeras en salir a su encuentro. Iba con un vestido azul de andar por casa, con el que le pareció al príncipe Andrei aún más hermosa que con el de baile. Ella y toda la familia Rostov recibieron al príncipe Andrei con sencillez y cordialidad, como a un viejo amigo. Toda la familia, a la que antes el príncipe Andrei había juzgado con severidad, ahora le parecía compuesta de personas magníficas, sencillas y buenas. La hospitalidad y la bondad del viejo conde, particular y encantadoramente sorprendentes en Petersburgo, eran tales que el príncipe Andrei no pudo negarse a comer. «Sí, son buenas y estupendas personas —pensaba Bolkonski—, que por supuesto no comprenden ni un ápice el tesoro que poseen en Natasha; pero buenas personas que forman el mejor fondo para que sobre él resalte esta muchacha singularmente poética, rebosante de vida, encantadora».

El príncipe Andrei sentía en Natasha la presencia de un mundo completamente ajeno para él, un mundo singular, colmado de ciertas alegrías que él desconocía, aquel mundo ajeno que ya entonces, en la alameda de Otradnoe y en la ventana, en la noche de luna, tanto lo había provocado. Ahora ese mundo ya no lo provocaba, ya no era un mundo ajeno; pero él mismo, al entrar en él, hallaba en él un nuevo deleite para sí.

Después de la comida, Natasha, a petición del príncipe Andrei, fue al clavicordio y se puso a cantar. El príncipe Andrei estaba de pie junto a la ventana, conversando con las damas, y la escuchaba. En medio de una frase el príncipe Andrei calló y sintió de improviso que a la garganta le subían lágrimas cuya posibilidad no se conocía a sí mismo. Miró a Natasha, que cantaba, y en su alma sucedió algo nuevo y feliz. Era feliz y al mismo tiempo estaba triste. No tenía decididamente nada por qué llorar, pero estaba dispuesto a llorar. ¿Por qué? ¿Por su antiguo amor? ¿Por la pequeña princesa? ¿Por sus desilusiones?… ¿Por sus esperanzas en el futuro?… Sí y no. Lo principal por lo que quería llorar era una terrible oposición, de pronto vívidamente advertida por él, entre algo infinitamente grande e indefinible que había en él y algo estrecho y corporal que era él mismo, e incluso lo era ella. Esta oposición lo atormentaba y lo alegraba durante el canto de ella.

Apenas Natasha terminó de cantar, se acercó a él y le preguntó qué le parecía su voz. Lo preguntó y se turbó solo después de haberlo dicho, comprendiendo que no debería haberlo preguntado. Él sonrió, mirándola, y dijo que su canto le gustaba tanto como todo lo que ella hacía.

Ya entrada la noche el príncipe Andrei se marchó de casa de los Rostov. Se acostó por la costumbre de acostarse, pero pronto vio que no podía dormir. Ora, encendida la vela, se sentaba en la cama, ora se levantaba, ora se acostaba de nuevo, sin sentirse en absoluto agobiado por el insomnio: tan gozoso y nuevo estaba su ánimo, como si de una habitación sofocante hubiera salido a la libre luz de Dios. Ni siquiera se le pasaba por la cabeza que estuviera enamorado de la Rostova; no pensaba en ella; solo se la imaginaba, y a consecuencia de ello toda su vida se le presentaba bajo una nueva luz. «¿Por qué me afano, por qué me agito en este marco estrecho y cerrado, cuando la vida, toda la vida con todas sus alegrías, se me abre?», se decía. Y por primera vez tras mucho tiempo empezó a hacer felices planes para el futuro. Decidió por sí mismo que debía ocuparse de la educación de su hijo, buscándole un preceptor y confiándoselo; luego debía retirarse e irse al extranjero, ver Inglaterra, Suiza, Italia. «Debo aprovechar mi libertad mientras siento en mí tanta fuerza y juventud —se decía—. Pierre tenía razón al decir que hay que creer en la posibilidad de la felicidad para ser feliz, y yo ahora creo en ella. Dejemos que los muertos entierren a sus muertos, y mientras uno esté vivo, hay que vivir y ser feliz», pensaba.

Том II, Часть третья, Глава XVII

На другой день князь Андрей поехал с визитами в некоторые дома, где он еще не был, и в том числе к Ростовым, с которыми он возобновил знакомство на последнем бале. Кроме законов учтивости, по которым ему нужно было быть у Ростовых, князю Андрею хотелось видеть дома эту особенную, оживленную девушку, которая оставила ему приятное воспоминание.

Наташа одна из первых встретила его. Она была в домашнем синем платье, в котором она показалась князю Андрею еще лучше, чем в бальном. Она и всё семейство Ростовых приняли князя Андрея, как старого друга, просто и радушно. Всё семейство, которое строго судил прежде князь Андрей, теперь показалось ему составленным из прекрасных, простых и добрых людей. Гостеприимство и добродушие старого графа, особенно мило поразительное в Петербурге, было таково, что князь Андрей не мог отказаться от обеда. "Да, это добрые, славные люди, — думал Болконский, — разумеется, не понимающие ни на волос того сокровища, которое они имеют в Наташе; но добрые люди, которые составляют наилучший фон для того, чтобы на нем отделялась эта особенно-поэтическая, переполненная жизни, прелестная девушка!"

Князь Андрей чувствовал в Наташе присутствие совершенно чуждого для него, особенного мира, преисполненного каких-то неизвестных ему радостей, того чуждого мира, который еще тогда, в отрадненской аллее и на окне, в лунную ночь, так дразнил его. Теперь этот мир уже более не дразнил его, не был чуждый мир; но он сам, вступив в него, находил в нем новое для себя наслаждение.

После обеда Наташа, по просьбе князя Андрея, пошла к клавикордам и стала петь. Князь Андрей стоял у окна, разговаривая с дамами, и слушал ее. В середине фразы князь Андрей замолчал и почувствовал неожиданно, что к его горлу подступают слезы, возможность которых он не знал за собой. Он посмотрел на поющую Наташу, и в душе его произошло что-то новое и счастливое. Он был счастлив и ему вместе с тем было грустно. Ему решительно не о чем было плакать, но он готов был плакать. О чем? О прежней любви? О маленькой княгине? О своих разочарованиях?… О своих надеждах на будущее?… Да и нет. Главное, о чем ему хотелось плакать, была вдруг живо-сознанная им страшная противоположность между чем-то бесконечно-великим и неопределимым, бывшим в нем, и чем-то узким и телесным, чем он был сам и даже была она. Эта противоположность томила и радовала его во время ее пения.

Только что Наташа кончила петь, она подошла к нему и спросила его, как ему нравится ее голос? Она спросила это и смутилась уже после того, как она это сказала, поняв, что этого не надо было спрашивать. Он улыбнулся, глядя на нее, и сказал, что ему нравится ее пение так же, как и всё, что она делает.

Князь Андрей поздно вечером уехал от Ростовых. Он лег спать по привычке ложиться, но увидал скоро, что он не может спать. Он то, зажегши свечку, сидел в постели, то вставал, то опять ложился, нисколько не тяготясь бессонницей: так радостно и ново ему было на душе, как будто он из душной комнаты вышел на вольный свет Божий. Ему и в голову не приходило, чтоб он был влюблен в Ростову; он не думал о ней; он только воображал ее себе, и вследствие этого вся жизнь его представлялась ему в новом свете. "Из чего я бьюсь, из чего я хлопочу в этой узкой, замкнутой рамке, когда жизнь, вся жизнь со всеми ее радостями открыта мне?" — говорил он себе. И он в первый раз после долгого времени стал делать счастливые планы на будущее. Он решил сам собой, что ему надо заняться воспитанием своего сына, найдя ему воспитателя и поручив ему; потом надо выйти в отставку и ехать за границу, видеть Англию, Швейцарию, Италию. "Мне надо пользоваться своею свободой, пока так много в себе чувствую силы и молодости — говорил он сам себе. — Пьер был прав, говоря, что надо верить в возможность счастия, чтобы быть счастливым, и я теперь верю в него. Оставим мертвым хоронить мертвых, а пока жив, надо жить и быть счастливым", думал он.