Volume II, Part Three, Chapter XV

After Prince Andrei, Boris came up to Natasha, inviting her to dance; up came that dancer-adjutant too, who had opened the ball, and other young men besides, and Natasha, handing over her superfluous partners to Sonya, happy and flushed, did not cease dancing the whole evening. She noticed and saw nothing of what occupied everyone at that ball. She not only failed to notice how the sovereign talked long with the French envoy, how he spoke with particular graciousness to such-and-such a lady, how such-and-such a prince did and said this and that, how Hélène had a great success and was honored with the special attention of so-and-so; she did not even see the sovereign and noticed that he had left only because after his departure the ball grew more animated. In one of the merry cotillions, before supper, Prince Andrei again danced with Natasha. He reminded her of their first meeting in the avenue at Otradnoe and of how she had been unable to sleep on that moonlit night and how he had involuntarily overheard her. Natasha blushed at this reminder and tried to justify herself, as though there had been something shameful in the feeling in which Prince Andrei had involuntarily overheard her.

Prince Andrei, like all men who have grown up in society, loved to meet in society that which did not bear the common stamp of society. And such was Natasha, with her wonder, her joy, her shyness, and even her mistakes in French. With her he was especially tender and careful in his manner and speech. Sitting beside her, talking with her of the simplest and most trivial matters, Prince Andrei admired the joyous gleam of her eyes and her smile, which had to do not with the words spoken but with her inner happiness. When Natasha was chosen and rose with a smile and danced across the hall, Prince Andrei admired above all her timid grace. In the middle of the cotillion Natasha, having finished a figure and still breathing hard, was coming back to her place. A new partner again invited her. She was tired and out of breath, and evidently thought of refusing, but at once gaily raised her hand again to her partner’s shoulder and smiled at Prince Andrei.

“I would gladly rest and sit with you, I am tired; but you see how they choose me, and I am glad of it, and I am happy, and I love everyone, and you and I understand all this,” and much, much more did that smile say. When her partner left her, Natasha ran across the hall to fetch two ladies for the figures.

“If she goes up first to her cousin and then to another lady, she will be my wife,” Prince Andrei said to himself, quite unexpectedly, as he looked at her. She went up first to her cousin.

“What nonsense sometimes comes into one’s head!” thought Prince Andrei; “but it is certain only that this girl is so sweet, so peculiar, that she will not dance here a month before she marries… That is a rarity here,” he thought, as Natasha, straightening a rose that had slipped down at her bodice, seated herself beside him.

Toward the end of the cotillion the old count, in his blue tailcoat, came up to the dancers. He invited Prince Andrei to visit them and asked his daughter whether she was enjoying herself. Natasha did not answer and only smiled with a smile that said reproachfully: “How could you ask about that?”

— So merry as never in my life! — she said, and Prince Andrei noticed how quickly her thin arms rose to embrace her father and at once dropped again. Natasha was as happy as she had never yet been in her life. She was on that highest step of happiness on which a person becomes wholly good and kind and does not believe in the possibility of evil, misfortune, and grief. —————

Pierre, at that ball, for the first time felt himself insulted by the position his wife occupied in the higher spheres. He was morose and absent-minded. Across his forehead was a broad crease, and, standing at a window, he looked through his spectacles, seeing no one.

Natasha, making her way to supper, passed by him.

Pierre’s gloomy, unhappy face struck her. She stopped opposite him. She wanted to help him, to give him the surplus of her own happiness.

— How merry it is, count, — she said, — is it not?

Pierre smiled absently, evidently not understanding what was said to him.

— Yes, I am very glad, — he said.

“How can they be dissatisfied with anything,” thought Natasha. “Especially one so good as this Bezukhov?” To Natasha’s eyes everyone at the ball were equally kind, dear, splendid people, loving one another: no one could offend another, and therefore all ought to be happy.

Volumen II, Tercera Parte, Capítulo XV

Después del príncipe Andrei se acercó a Natasha Boris, invitándola a bailar; se acercó también aquel edecán bailarín que había abierto el baile, y otros jóvenes más, y Natasha, cediendo a Sonya sus parejas sobrantes, feliz y arrebolada, no dejó de bailar en toda la velada. No advirtió ni vio nada de lo que ocupaba a todos en aquel baile. No solo no advirtió cómo el soberano hablaba largamente con el enviado francés, cómo hablaba con particular benevolencia con tal dama, cómo tal y cual príncipe hicieron y dijeron esto y aquello, cómo Hélène tuvo un gran éxito y fue honrada con la especial atención de fulano; ni siquiera vio al soberano y advirtió que se había marchado solo porque, tras su partida, el baile se animó más. En uno de los alegres cotillones, antes de la cena, el príncipe Andrei volvió a bailar con Natasha. Le recordó su primer encuentro en la alameda de Otradnoe y cómo no había podido dormir en aquella noche de luna, y cómo él, sin querer, la había oído. Natasha se ruborizó ante ese recuerdo y trató de justificarse, como si hubiera algo vergonzoso en el sentimiento en que, sin querer, la había sorprendido el príncipe Andrei.

El príncipe Andrei, como todos los hombres criados en el gran mundo, gustaba de encontrar en él lo que no llevaba el sello común mundano. Y así era Natasha, con su asombro, su alegría y su timidez, e incluso sus errores en francés. La trataba y le hablaba con especial ternura y cuidado. Sentado junto a ella, conversando de las cosas más simples e insignificantes, el príncipe Andrei se recreaba en el brillo dichoso de sus ojos y de su sonrisa, que no se refería a lo que se decía, sino a su felicidad interior. Cuando elegían a Natasha y ella se levantaba sonriendo y bailaba por la sala, el príncipe Andrei se recreaba sobre todo en su tímida gracia. A mitad del cotillón, Natasha, terminada una figura, respirando aún con dificultad, volvía a su sitio. Un nuevo caballero la invitó de nuevo. Estaba cansada y sin aliento, y por lo visto pensó en negarse, pero al instante volvió a alzar alegremente la mano al hombro del caballero y sonrió al príncipe Andrei.

«Con gusto descansaría y me sentaría con usted, estoy cansada; pero ya ve cómo me eligen, y me alegro de ello, y soy feliz, y quiero a todos, y usted y yo entendemos todo esto», y muchas, muchas cosas más dijo aquella sonrisa. Cuando el caballero la dejó, Natasha corrió a través de la sala para tomar a dos damas para las figuras.

«Si se acerca primero a su prima y luego a otra dama, será mi esposa», se dijo de pronto, del modo más inesperado, el príncipe Andrei, mirándola. Ella se acercó primero a la prima.

«¡Qué disparates se le ocurren a uno a veces! —pensó el príncipe Andrei—; pero lo único cierto es que esta muchacha es tan encantadora, tan singular, que no bailará aquí un mes sin casarse… Eso aquí es una rareza», pensaba él, cuando Natasha, componiéndose una rosa que se le había caído del corpiño, se sentaba junto a él.

Al final del cotillón, el viejo conde, con su frac azul, se acercó a los que bailaban. Invitó a su casa al príncipe Andrei y preguntó a su hija si se divertía. Natasha no respondió y solo sonrió con una sonrisa que decía con reproche: «¿Cómo se puede preguntar eso?»

—¡Tan alegre como nunca en la vida! —dijo ella, y el príncipe Andrei advirtió con qué rapidez se alzaron sus delgados brazos para abrazar a su padre y al instante volvieron a bajar. Natasha era tan feliz como nunca lo había sido en la vida. Estaba en aquel grado supremo de la felicidad en que el hombre se vuelve del todo bueno y bondadoso y no cree en la posibilidad del mal, la desdicha y la pena. —————

Pierre, en aquel baile, por primera vez se sintió ofendido por la posición que ocupaba su esposa en las esferas más altas. Estaba sombrío y distraído. A lo ancho de su frente había un pliegue grande y, de pie junto a la ventana, miraba a través de sus lentes sin ver a nadie.

Natasha, dirigiéndose a la cena, pasó junto a él.

El rostro sombrío y desdichado de Pierre la sobrecogió. Se detuvo frente a él. Quería ayudarlo, transmitirle el exceso de su propia felicidad.

—Qué alegre, conde —dijo ella—, ¿verdad?

Pierre sonrió distraídamente, sin comprender, evidentemente, lo que le decían.

—Sí, estoy muy contento —dijo.

«¿Cómo pueden estar descontentos de algo? —pensaba Natasha—. ¿Sobre todo alguien tan bueno como este Bezújov?». A los ojos de Natasha, todos los que estaban en el baile eran personas igualmente buenas, amables, magníficas, que se querían unas a otras: nadie podía ofender a nadie, y por eso todos debían de ser felices.

Том II, Часть третья, Глава XV

После князя Андрея к Наташе подошел Борис, приглашая ее на танцы, подошел и тот танцор-адъютант, начавший бал, и еще молодые люди, и Наташа, передавая своих излишних кавалеров Соне, счастливая и раскрасневшаяся, не переставала танцовать целый вечер. Она ничего не заметила и не видала из того, что занимало всех на этом бале. Она не только не заметила, как государь долго говорил с французским посланником, как он особенно милостиво говорил с такою-то дамой, как принц такой-то и такой-то сделали и сказали то-то, как Элен имела большой успех и удостоилась особенного внимания такого-то; она не видала даже государя и заметила, что он уехал только по тому, что после его отъезда бал более оживился. Один из веселых котильонов, перед ужином, князь Андрей опять танцовал с Наташей. Он напомнил ей о их первом свиданьи в отрадненской аллее и о том, как она не могла заснуть в лунную ночь, и как он невольно слышал ее. Наташа покраснела при этом напоминании и старалась оправдаться, как будто было что-то стыдное в том чувстве, в котором невольно подслушал ее князь Андрей.

Князь Андрей, как все люди, выросшие в свете, любил встречать в свете то, что не имело на себе общего светского отпечатка. И такова была Наташа, с ее удивлением, радостью и робостью и даже ошибками во французском языке. Он особенно нежно и бережно обращался и говорил с нею. Сидя подле нее, разговаривая с нею о самых простых и ничтожных предметах, князь Андрей любовался на радостный блеск ее глаз и улыбки, относившейся не к говоренным речам, а к ее внутреннему счастию. В то время, как Наташу выбирали и она с улыбкой вставала и танцовала по зале, князь Андрей любовался в особенности на ее робкую грацию. В середине котильона Наташа, окончив фигуру, еще тяжело дыша, подходила к своему месту. Новый кавалер опять пригласил ее. Она устала и запыхалась, и видимо подумала отказаться, но тотчас опять весело подняла руку на плечо кавалера и улыбнулась князю Андрею.

"Я бы рада была отдохнуть и посидеть с вами, я устала; но вы видите, как меня выбирают, и я этому рада, и я счастлива, и я всех люблю, и мы с вами всё это понимаем", и еще многое и многое сказала эта улыбка. Когда кавалер оставил ее, Наташа побежала через залу, чтобы взять двух дам для фигур.

"Ежели она подойдет прежде к своей кузине, а потом к другой даме, то она будет моею женой", сказал совершенно неожиданно сам себе князь Андрей, глядя на нее. Она подошла прежде к кузине.

"Какой вздор иногда приходит в голову! — подумал князь Андрей; — но верно только то, что эта девушка так мила, так особенна, что она не протанцует здесь месяца и выйдет замуж… Это здесь редкость", думал он, когда Наташа, поправляя откинувшуюся у корсажа розу, усаживалась подле него.

В конце котильона старый граф подошел в своем синем фраке к танцующим. Он пригласил к себе князя Андрея и спросил у дочери, весело ли ей? Наташа не ответила и только улыбнулась такою улыбкой, которая с упреком говорила: "как можно было спрашивать об этом?"

— Так весело, как никогда в жизни! — сказала она, и князь Андрей заметил, как быстро поднялись было ее худые руки, чтоб обнять отца и тотчас же опустились. Наташа была так счастлива, как никогда еще в жизни. Она была на той высшей ступени счастия, когда человек делается вполне добр и хорош, и не верит в возможность зла, несчастия и горя. —————

Пьер на этом бале в первый раз почувствовал себя оскорбленным тем положением, которое занимала его жена в высших сферах. Он был угрюм и рассеян. Поперек лба его была широкая складка, и он, стоя у окна, смотрел через очки, никого не видя.

Наташа, направляясь к ужину, прошла мимо его.

Мрачное, несчастное лицо Пьера поразило ее. Она остановилась против него. Ей хотелось помочь ему, передать ему излишек своего счастия.

— Как весело, граф, — сказала она, — не правда ли?

Пьер рассеянно улыбнулся, очевидно не понимая того, что ему говорили.

— Да, я очень рад, — сказал он.

"Как могут они быть недовольны чем-то, — думала Наташа. — Особенно такой хороший, как этот Безухов?" На глаза Наташи все бывшие на бале были одинаково добрые, милые, прекрасные люди, любящие друг друга: никто не мог обидеть друг друга, и потому все должны были быть счастливы.