Volume II, Part Three, Chapter X

Natasha was sixteen, and it was the year 1809, that very year up to which, four years before, she had counted on her fingers with Boris after she had kissed him. Since then she had not once seen Boris. Before Sonya and with her mother, when the conversation turned upon Boris, she spoke quite freely, as of a settled matter, that all that had been before was childishness not worth speaking of and long since forgotten. But in the most secret depth of her soul the question of whether her engagement to Boris had been a joke or an important, binding promise tormented her.

Ever since Boris had left Moscow for the army in 1805, he had not seen the Rostovs. Several times he had been in Moscow, had passed not far from Otradnoe, but had not once called on the Rostovs.

It sometimes occurred to Natasha that he did not wish to see her, and these surmises of hers were confirmed by the sad tone in which her elders spoke of him:

— In this present age old friends are not remembered, — the countess would say, following upon a mention of Boris.

Anna Mikhailovna, who of late came more rarely to the Rostovs', also bore herself with a peculiar dignity, and every time spoke rapturously and gratefully of her son's merits and of the brilliant career on which he was launched. When the Rostovs arrived in Petersburg, Boris came to call on them.

He drove to them not without agitation. The memory of Natasha was Boris's most poetic memory. But at the same time he drove there with the firm intention of making it clear, both to her and to her family, that the childish relations between him and Natasha could not be an obligation either for her or for him. He had a brilliant position in society, thanks to his intimacy with Countess Bezukhova, a brilliant position in the service, thanks to the patronage of an important personage whose confidence he fully enjoyed, and he had nascent plans of marrying one of the richest brides in Petersburg, plans that might very easily be realized. When Boris entered the Rostovs' drawing room, Natasha was in her own room. On learning of his arrival, she came, flushed, almost running into the drawing room, beaming with a more than affectionate smile.

Boris remembered the Natasha in the short little dress, with black eyes shining out from under her curls and a desperate, childish laugh, whom he had known four years before, and therefore, when a completely different Natasha came in, he was abashed, and his face expressed an enraptured astonishment. This expression of his face delighted Natasha.

— Well, do you recognize your little romp of a friend? — said the countess. Boris kissed Natasha's hand and said that he was astonished at the change that had taken place in her.

— How handsome you have grown!

"I should think so!" answered Natasha's laughing eyes.

— And has papa grown older? — she asked. Natasha sat down and, without entering into Boris's conversation with the countess, silently examined her childhood suitor down to the smallest detail. He felt upon himself the weight of that intent, affectionate gaze and now and then glanced at her.

Boris's uniform, spurs, cravat, and the way his hair was dressed were all of the most fashionable and comme il faut. [[quite proper.]] Natasha noticed this at once. He sat a little sideways in the armchair beside the countess, smoothing with his right hand the spotless, close-fitting glove on his left, and spoke with a peculiar, refined compression of the lips of the diversions of the highest Petersburg society, recalling with mild mockery the old Moscow days and Moscow acquaintances. Not by chance, as Natasha felt, he mentioned, in naming the highest aristocracy, the ambassador's ball he had attended and his invitations to NN and to SS.

Natasha sat all the while in silence, looking at him from under her brows. This gaze disturbed and disconcerted Boris more and more. He glanced round at Natasha more often and broke off in his stories. He sat no more than ten minutes and rose, taking his leave. The same curious, challenging, and somewhat mocking eyes looked at him. After his first visit Boris said to himself that Natasha was just as attractive to him as before, but that he must not give way to this feeling, because to marry her — a girl almost without fortune — would be the ruin of his career, while to renew their former relations without the aim of marriage would be an ignoble act. Boris resolved within himself to avoid meeting Natasha, but, despite this resolution, he came again a few days later and began to come often and to spend whole days at the Rostovs'. It seemed to him that he absolutely had to have it out with Natasha, to tell her that all the old must be forgotten, that, in spite of everything... she could not be his wife, that he had no fortune and they would never give her to him in marriage. But he never succeeded, and it was awkward to set about this explanation. With every day he became more and more entangled. Natasha, in the opinion of her mother and Sonya, seemed to be in love with Boris as of old. She sang him his favorite songs, showed him her album, made him write in it, did not allow him to mention the old, letting him understand how splendid the new was; and every day he drove away in a fog, without having said what he had meant to say, himself not knowing what he was doing, or why he came, or how it would all end. Boris ceased to visit Hélène, received reproachful notes from her every day, and yet spent whole days at the Rostovs'.

Volumen II, Tercera Parte, Capítulo X

Natasha tenía dieciséis años, y corría el año 1809, aquel mismo hasta el cual, cuatro años antes, había contado con los dedos junto a Boris después de haberlo besado. Desde entonces no había vuelto a ver a Boris ni una sola vez. Delante de Sonya y con su madre, cuando la conversación recaía sobre Boris, hablaba con toda libertad, como de un asunto resuelto, de que todo lo que había habido antes era una niñería de la que no valía la pena ni hablar y que hacía mucho que estaba olvidada. Pero en lo más secreto del fondo de su alma la atormentaba la cuestión de si el compromiso con Boris había sido una broma o una promesa importante y vinculante.

Desde que Boris, en 1805, se marchó de Moscú al ejército, no había vuelto a ver a los Rostov. Varias veces había estado en Moscú, había pasado no lejos de Otrádnoe, pero ni una sola vez había ido a casa de los Rostov.

A Natasha le venía a veces a la cabeza que él no quería verla, y esas conjeturas suyas se veían confirmadas por el tono triste con que los mayores solían hablar de él:

— En este siglo nuestro no se acuerda uno de los viejos amigos — decía la condesa después de mencionar a Boris.

Anna Mijáilovna, que en los últimos tiempos frecuentaba menos la casa de los Rostov, también se conducía de un modo particularmente digno, y cada vez hablaba con entusiasmo y gratitud de las prendas de su hijo y de la brillante carrera en que se hallaba. Cuando los Rostov llegaron a Petersburgo, Boris fue a visitarlos.

Iba a verlos no sin emoción. El recuerdo de Natasha era el recuerdo más poético de Boris. Pero, al mismo tiempo, iba con la firme intención de dar a entender claramente, tanto a ella como a los suyos, que las relaciones infantiles entre Natasha y él no podían constituir un compromiso ni para ella ni para él. Tenía una brillante posición en sociedad gracias a su intimidad con la condesa Bezújova, una brillante posición en el servicio gracias a la protección de un personaje importante de cuya confianza gozaba por entero, y abrigaba incipientes planes de casarse con una de las novias más ricas de Petersburgo, planes que podían realizarse con suma facilidad. Cuando Boris entró en el salón de los Rostov, Natasha estaba en su cuarto. Al enterarse de su llegada, entró casi corriendo en el salón, sonrojada, radiante con una sonrisa más que afectuosa.

Boris recordaba a aquella Natasha del vestidito corto, de ojos negros que brillaban bajo los rizos y de risa desesperada e infantil, a la que había conocido cuatro años antes, y por eso, cuando entró una Natasha completamente distinta, se turbó, y su rostro expresó un asombro arrobado. Esa expresión de su rostro alegró a Natasha.

— ¿Qué, reconoces a tu pequeña amiga traviesa? — dijo la condesa. Boris besó la mano de Natasha y dijo que estaba asombrado del cambio que se había producido en ella.

— ¡Qué hermosa se ha puesto usted!

«¡Pues claro!», respondían los ojos risueños de Natasha.

— ¿Y papá ha envejecido? — preguntó. Natasha se sentó y, sin entrar en la conversación de Boris con la condesa, examinó en silencio a su novio de la infancia hasta en el menor detalle. Él sentía sobre sí el peso de aquella mirada insistente y cariñosa, y de cuando en cuando la miraba.

El uniforme, las espuelas, la corbata, el peinado de Boris, todo ello era de lo más a la moda y comme il faut. [[del todo correcto.]] Esto lo notó Natasha enseguida. Estaba sentado un poco de lado en el sillón, junto a la condesa, ajustándose con la mano derecha el guante limpísimo y ceñido de la izquierda, y hablaba con un peculiar y refinado fruncimiento de labios de las diversiones de la alta sociedad de Petersburgo, recordando con suave sorna los viejos tiempos de Moscú y las amistades moscovitas. No por casualidad, como Natasha lo percibía, mencionó, al nombrar a la más alta aristocracia, el baile del embajador al que había asistido y sus invitaciones a casa de NN y de SS.

Natasha permaneció todo el tiempo en silencio, mirándolo con el ceño bajo. Aquella mirada inquietaba y turbaba a Boris cada vez más. Se volvía con mayor frecuencia hacia Natasha y se interrumpía en sus relatos. No estuvo sentado más de diez minutos y se levantó, despidiéndose con una reverencia. Los mismos ojos curiosos, desafiantes y un tanto burlones lo miraban. Después de su primera visita, Boris se dijo que Natasha era para él tan atractiva como antes, pero que no debía entregarse a ese sentimiento, porque casarse con ella —una muchacha casi sin fortuna— sería la perdición de su carrera, mientras que reanudar las antiguas relaciones sin el propósito de casarse sería una acción innoble. Boris resolvió consigo mismo evitar los encuentros con Natasha, pero, a pesar de esa resolución, volvió a los pocos días y empezó a ir con frecuencia y a pasar días enteros en casa de los Rostov. Le parecía que necesitaba sin falta sincerarse con Natasha, decirle que todo lo antiguo debía olvidarse, que, a pesar de todo... ella no podía ser su esposa, que él no tenía fortuna y que nunca se la darían en matrimonio. Pero nunca lo lograba, y le resultaba violento abordar aquella explicación. Con cada día se enredaba más y más. Natasha, según observaban su madre y Sonya, parecía enamorada de Boris como antes. Le cantaba sus canciones favoritas, le enseñaba su álbum, le obligaba a escribir en él, no le permitía recordar lo antiguo, dándole a entender lo hermoso que era lo nuevo; y cada día se marchaba él entre la niebla, sin haber dicho lo que se proponía decir, sin saber él mismo qué hacía, ni para qué iba, ni cómo acabaría aquello. Boris dejó de frecuentar a Hélène, recibía a diario notas de reproche de ella y, aun así, pasaba días enteros en casa de los Rostov.

Том II, Часть третья, Глава X

Наташе было шестнадцать лет, и был 1809 год, тот самый, до которого она четыре года тому назад по пальцам считала с Борисом после того, как она с ним поцеловалась. С тех пор она ни разу не видала Бориса. Перед Соней и с матерью, когда разговор заходил о Борисе, она совершенно свободно говорила, как о деле решенном, что всё, что было прежде, — было ребячество, про которое не стоило и говорить, и которое давно было забыто. Но в самой тайной глубине ее души, вопрос о том, было ли обязательство к Борису шуткой или важным, связывающим обещанием, мучил ее.

С самых тех пор, как Борис в 1805 году из Москвы уехал в армию, он не видался с Ростовыми. Несколько раз он бывал в Москве, проезжал недалеко от Отрадного, но ни разу не был у Ростовых.

Наташе приходило иногда в голову, что он не хотел видеть ее, и эти догадки ее подтверждались тем грустным тоном, которым говаривали о нем старшие:

— В нынешнем веке не помнят старых друзей, — говорила графиня вслед за упоминанием о Борисе.

Анна Михайловна, в последнее время реже бывавшая у Ростовых, тоже держала себя как-то особенно достойно, и всякий раз восторженно и благодарно говорила о достоинствах своего сына и о блестящей карьере, на которой он находился. Когда Ростовы приехали в Петербург, Борис приехал к ним с визитом.

Он ехал к ним не без волнения. Воспоминание о Наташе было самым поэтическим воспоминанием Бориса. Но вместе с тем он ехал с твердым намерением ясно дать почувствовать и ей, и родным ее, что детские отношения между ним и Наташей не могут быть обязательством ни для нее, ни для него. У него было блестящее положение в обществе, благодаря интимности с графиней Безуховой, блестящее положение на службе, благодаря покровительству важного лица, доверием которого он вполне пользовался и у него были зарождающиеся планы женитьбы на одной из самых богатых невест Петербурга, которые очень легко могли осуществиться. Когда Борис вошел в гостиную Ростовых, Наташа была в своей комнате. Узнав о его приезде, она раскрасневшись почти вбежала в гостиную, сияя более чем ласковою улыбкой.

Борис помнил ту Наташу в коротеньком платье, с черными, блестящими из под локонов глазами и с отчаянным, детским смехом, которую он знал четыре года тому назад, и потому, когда вошла совсем другая Наташа, он смутился, и лицо его выразило восторженное удивление. Это выражение его лица обрадовало Наташу.

— Что, узнаешь свою маленькую приятельницу-шалунью? — сказала графиня. Борис поцеловал руку Наташи и сказал, что он удивлен происшедшею в ней переменой.

— Как вы похорошели!

"Еще бы!", отвечали смеющиеся глаза Наташи.

— А папа постарел? — спросила она. Наташа села и, не вступая в разговор Бориса с графиней, молча рассматривала своего детского жениха до малейших подробностей. Он чувствовал на себе тяжесть этого упорного, ласкового взгляда и изредка взглядывал на нее.

Мундир, шпоры, галстук, прическа Бориса, всё это было самое модное и comme il faut. [[вполне порядочно.]] Это сейчас заметила Наташа. Он сидел немножко боком на кресле подле графини, поправляя правою рукой чистейшую, облитую перчатку на левой, говорил с особенным, утонченным поджатием губ об увеселениях высшего петербургского света и с кроткою насмешливостью вспоминал о прежних московских временах и московских знакомых. Не нечаянно, как это чувствовала Наташа, он упомянул, называя высшую аристократию, о бале посланника, на котором он был, о приглашениях к NN и к SS.

Наташа сидела всё время молча, исподлобья глядя на него. Взгляд этот всё больше и больше беспокоил и смущал Бориса. Он чаще оглядывался на Наташу и прерывался в рассказах. Он просидел не больше 10 минут и встал, раскланиваясь. Всё те же любопытные, вызывающие и несколько насмешливые глаза смотрели на него. После первого своего посещения, Борис сказал себе, что Наташа для него точно так же привлекательна, как и прежде, но что он не должен отдаваться этому чувству, потому что женитьба на ней — девушке почти без состояния, — была бы гибелью его карьеры, а возобновление прежних отношений без цели женитьбы было бы неблагородным поступком. Борис решил сам с собою избегать встреч с Наташей, но, несмотря на это решение, приехал через несколько дней и стал ездить часто и целые дни проводить у Ростовых. Ему представлялось, что ему необходимо было объясниться с Наташей, сказать ей, что всё старое должно быть забыто, что, несмотря на всё... она не может быть его женой, что у него нет состояния, и ее никогда не отдадут за него. Но ему всё не удавалось и неловко было приступить к этому объяснению. С каждым днем он более и более запутывался. Наташа, по замечанию матери и Сони, казалась по старому влюбленною в Бориса. Она пела ему его любимые песни, показывала ему свой альбом, заставляла его писать в него, не позволяла поминать ему о старом, давая понимать, как прекрасно было новое; и каждый день он уезжал в тумане, не сказав того, что намерен был сказать, сам не зная, что он делал и для чего он приезжал, и чем это кончится. Борис перестал бывать у Элен, ежедневно получал укоризненные записки от нее и всё-таки целые дни проводил у Ростовых.