Volume II, Part Three, Chapter VII

As always, the higher society, gathering together at court and at the great balls, was then too subdivided into several circles, each with its own tinge. Among them the most extensive was the French circle, that of the Napoleonic alliance — the circle of Count Rumyantsev and Caulaincourt. In this circle one of the most prominent places was taken by Hélène as soon as she settled with her husband in Petersburg. She was visited by the gentlemen of the French embassy and a great number of people known for their intelligence and amiability who belonged to this tendency.

Hélène had been at Erfurt during the famous meeting of the Emperors, and from there had brought these connections with all the Napoleonic notabilities of Europe. At Erfurt she had had a brilliant success. Napoleon himself, noticing her in the theater, had asked who she was and appraised her beauty. Her success as a beautiful and elegant woman did not surprise Pierre, because with the years she had grown even more beautiful than before. But what did surprise him was that in these two years his wife had managed to acquire the reputation "d'une femme charmante, aussi spirituelle, que belle". The renowned prince de Ligne wrote her letters of eight pages. Bilibin saved up his mots to deliver them for the first time in the presence of Countess Bezukhova. To be received in Countess Bezukhova's salon was considered a diploma of intelligence; young men read books before Hélène's evening so as to have something to talk about in her salon, and the embassy secretaries, and even the ambassadors, confided diplomatic secrets to her, so that Hélène was a power of a kind. Pierre, who knew that she was very stupid, with a strange feeling of bewilderment and dread sometimes attended her evenings and dinners, where there was talk of politics, poetry, and philosophy. At these evenings he experienced a feeling like that which a conjuror must feel, expecting every time that his trickery is about to be exposed. But whether because stupidity was just what was needed for the running of such a salon, or because those deceived found pleasure in the deception, the deception was not exposed, and the reputation d'une femme charmante et spirituelle was so unshakably established for Hélène Vasilievna Bezukhova that she could utter the greatest banalities and stupidities, and still everyone admired her every word and sought in it a deep meaning of which she herself had no suspicion.

Pierre was precisely the kind of husband needed for this brilliant society woman. He was that absent-minded crank, a husband grand seigneur, who got in no one's way and, far from spoiling the general impression of the drawing room's high tone, served, by his contrast with his wife's elegance and tact, as an advantageous foil to her. Pierre, during these two years, as a result of his constant, concentrated occupation with non-material interests and his sincere contempt for everything else, had acquired, in the society of his wife which did not interest him, that tone of indifference, negligence, and benevolence toward all which is not acquired artificially and which for that very reason inspires involuntary respect. He entered his wife's drawing room as one enters a theater, was acquainted with everyone, was equally glad to see everyone, and was equally indifferent to all. Sometimes he joined in a conversation that interested him, and then, without considering whether or not les messieurs de l'ambassade were present, would mumble his opinions, which were sometimes quite out of keeping with the tone of the moment. But the opinion of the crank husband de la femme la plus distinguée de Pétersbourg was already so established that no one took his sallies au sérieux.

Among the many young men who came daily to Hélène's house, Boris Drubetskoy, who had already advanced greatly in the service, was, after Hélène's return from Erfurt, the most intimate person in the Bezukhov household. Hélène called him mon page and treated him like a child. Her smile toward him was the same as toward everyone, but sometimes it was unpleasant for Pierre to see this smile. Boris treated Pierre with a peculiar, dignified, and melancholy deference. This shade of deference also troubled Pierre. Pierre had suffered so painfully three years before from the insult dealt him by his wife, that now he saved himself from the possibility of a similar insult, first, by the fact that he was not his wife's husband, and second, by the fact that he did not allow himself to suspect.

"No, now that she has become a bas bleu, she has forever renounced her former infatuations," he said to himself. "There has never been an instance of a bas bleu having affairs of the heart," he repeated to himself a rule he had drawn from no one knows where, in which he undoubtedly believed. But, strange to say, the presence of Boris in his wife's drawing room (and he was there almost constantly) physically affected Pierre: it constrained all his limbs, destroyed the unconsciousness and freedom of his movements.

"Such a strange antipathy," thought Pierre, "and yet formerly I even liked him very much."

In the eyes of the world Pierre was a great gentleman, the somewhat blind and ridiculous husband of a famous wife, a clever crank who did nothing but harmed no one, a fine and good fellow. But in Pierre's soul, during all this time, a complex and difficult labor of inner development had been going on, which revealed much to him and brought him to many spiritual doubts and joys.

Volumen II, Tercera Parte, Capítulo VII

Como siempre, también entonces la alta sociedad, al reunirse en la corte y en los grandes bailes, se subdividía en varios círculos, cada uno con su matiz. Entre ellos, el más amplio era el círculo francés, el de la alianza napoleónica: el del conde Rumiántsev y Caulaincourt. En este círculo, uno de los lugares más destacados lo ocupó Hélène en cuanto se instaló con su marido en Petersburgo. La visitaban los señores de la embajada francesa y un gran número de personas conocidas por su ingenio y su amabilidad que pertenecían a esa tendencia.

Hélène había estado en Erfurt durante la célebre entrevista de los emperadores, y de allí había traído esas relaciones con todas las celebridades napoleónicas de Europa. En Erfurt tuvo un éxito brillante. El propio Napoleón, al reparar en ella en el teatro, preguntó quién era y apreció su belleza. Su éxito como mujer bella y elegante no sorprendía a Pierre, porque con los años se había vuelto aún más hermosa que antes. Pero lo que le sorprendía era que en aquellos dos años su mujer hubiera logrado granjearse la reputación "d'une femme charmante, aussi spirituelle, que belle". El célebre prince de Ligne le escribía cartas de ocho páginas. Bilíbin reservaba sus mots para decirlos por primera vez en presencia de la condesa Bezújova. Ser recibido en el salón de la condesa Bezújova se consideraba un diploma de inteligencia; los jóvenes leían libros antes de la velada de Hélène para tener de qué hablar en su salón, y los secretarios de la embajada, e incluso los embajadores, le confiaban secretos diplomáticos, de modo que Hélène era, en cierto modo, un poder. Pierre, que sabía que era muy necia, con un extraño sentimiento de perplejidad y temor asistía a veces a sus veladas y comidas, donde se hablaba de política, de poesía y de filosofía. En esas veladas experimentaba un sentimiento parecido al que debe de experimentar un prestidigitador, esperando cada vez que de un momento a otro se descubra su engaño. Pero, ya fuera porque para llevar semejante salón se necesitaba precisamente la necedad, ya porque los propios engañados hallaban placer en ese engaño, el engaño no se descubría, y la reputación d'une femme charmante et spirituelle se afianzó tan inquebrantablemente en Hélène Vasílievna Bezújova que podía decir las mayores vulgaridades y necedades, y aun así todos admiraban cada una de sus palabras y buscaban en ellas un sentido profundo que ni ella misma sospechaba.

Pierre era precisamente el marido que necesitaba aquella brillante mujer de mundo. Era aquel excéntrico distraído, un marido grand seigneur, que no estorbaba a nadie y que, lejos de estropear la impresión general del alto tono del salón, servía, por su contraste con la elegancia y el tacto de su mujer, de fondo ventajoso para ella. Pierre, en aquellos dos años, a consecuencia de su constante y concentrada dedicación a los intereses inmateriales y de su sincero desprecio por todo lo demás, había adquirido, en la sociedad de su mujer que no le interesaba, aquel tono de indiferencia, descuido y benevolencia hacia todos que no se adquiere artificialmente y que precisamente por eso inspira un respeto involuntario. Entraba en el salón de su mujer como en un teatro, conocía a todos, a todos se alegraba igual de ver y a todos era igual de indiferente. A veces entraba en una conversación que le interesaba y entonces, sin reparar en si estaban presentes o no les messieurs de l'ambassade, mascullaba sus opiniones, que a veces estaban del todo fuera de tono con el momento. Pero la opinión sobre el marido excéntrico de la femme la plus distinguée de Pétersbourg estaba ya tan establecida que nadie tomaba au sérieux sus salidas de tono.

Entre los muchos jóvenes que acudían a diario a casa de Hélène, Boris Drubetskoy, que ya había prosperado mucho en el servicio, era, tras el regreso de Hélène de Erfurt, la persona más íntima en la casa de los Bezújov. Hélène lo llamaba mon page y lo trataba como a un niño. Su sonrisa hacia él era la misma que hacia todos, pero a veces a Pierre le resultaba desagradable ver esa sonrisa. Boris trataba a Pierre con una deferencia particular, digna y triste. Ese matiz de deferencia también inquietaba a Pierre. Pierre había sufrido tan dolorosamente tres años antes por la afrenta que le infligió su mujer, que ahora se salvaba de la posibilidad de una afrenta semejante, en primer lugar, por el hecho de que no era el marido de su mujer, y, en segundo lugar, por el hecho de que no se permitía sospechar.

«No, ahora que se ha vuelto una bas bleu, ha renunciado para siempre a sus antiguos arrebatos», se decía a sí mismo. «No ha habido ejemplo de que las bas bleu tuvieran arrebatos del corazón», se repetía una regla sacada de no se sabe dónde, en la que sin duda creía. Pero, cosa extraña, la presencia de Boris en el salón de su mujer (y estaba allí casi constantemente) actuaba físicamente sobre Pierre: le agarrotaba todos los miembros, anulaba la inconsciencia y la libertad de sus movimientos.

«Una antipatía tan extraña —pensaba Pierre—, y antes hasta me caía muy bien.»

A los ojos del mundo, Pierre era un gran señor, el marido algo ciego y ridículo de una mujer famosa, un excéntrico inteligente que no hacía nada, pero que tampoco perjudicaba a nadie, un buen y excelente muchacho. Pero en el alma de Pierre se desarrollaba, durante todo ese tiempo, un complejo y difícil trabajo de desarrollo interior, que le reveló muchas cosas y le condujo a muchas dudas y alegrías espirituales.

Том II, Часть третья, Глава VII

Как и всегда, и тогда высшее общество, соединяясь вместе при дворе и на больших балах, подразделялось на несколько кружков, имеющих каждый свой оттенок. В числе их самый обширный был кружок французский, Наполеоновского союза — графа Румянцова и Caulaincourt'a. [Коленкуpa] В этом кружке одно из самых видных мест заняла Элен, как только она с мужем поселилась в Петербурге. У ней бывали господа французского посольства и большое количество людей, известных своим умом и любезностью, принадлежавших к этому направлению.

Элен была в Эрфурте во время знаменитого свидания императоров, и оттуда привезла эти связи со всеми Наполеоновскими достопримечательностями Европы. В Эрфурте она имела блестящий успех. Сам Наполеон, заметив ее в театре, спросил кто она и оценил ее красоту. Успех ее в качестве красивой и элегантной женщины не удивлял Пьера, потому что с годами она сделалась еще красивее, чем прежде. Но удивляло его то, что за эти два года жена его успела приобрести себе репутацию "d'une femme charmante, aussi spirituelle, que belle". [прелестной женщины, столь же умной, сколько прекрасной.] Известный prince de Ligne [князь де-Линь] писал ей письма на восьми страницах. Билибин приберегал свои mots, [[словечки,]] чтобы в первый раз сказать их при графине Безуховой. Быть принятым в салоне графини Безуховой считалось дипломом ума; молодые люди прочитывали книги перед вечером Элен, чтобы было о чем говорить в ее салоне, и секретари посольства, и даже посланники, поверяли ей дипломатические тайны, так что Элен была сила в некотором роде. Пьер, который знал, что она была очень глупа, с странным чувством недоуменья и страха иногда присутствовал на ее вечерах и обедах, где говорилось о политике, поэзии и философии. На этих вечерах он испытывал чувство подобное тому, которое должен испытывать фокусник, ожидая всякий раз, что вот-вот обман его откроется. Но оттого ли, что для ведения такого салона именно нужна была глупость, или потому что сами обманываемые находили удовольствие в этом обмане, обман не открывался, и репутация d'une femme charmante et spirituelle [женщины прелестной и умной] так непоколебимо утвердилась за Еленой Васильевной Безуховой, что она могла говорить самые большие пошлости и глупости, и всё-таки все восхищались каждым ее словом и отыскивали в нем глубокий смысл, которого она сама и не подозревала.

Пьер был именно тем самым мужем, который нужен был для этой блестящей, светской женщины. Он был тот рассеянный чудак, муж grand seigneur, [гран-сеньйор] никому не мешающий и не только не портящий общего впечатления высокого тона гостиной, но, своею противоположностью изяществу и такту жены, служащий выгодным для нее фоном. Пьер, за эти два года, вследствие своего постоянного сосредоточенного занятия невещественными интересами и искреннего презрения ко всему остальному, усвоил себе в неинтересовавшем его обществе жены тот тон равнодушия, небрежности и благосклонности ко всем, который не приобретается искусственно и который потому-то и внушает невольное уважение. Он входил в гостиную своей жены как в театр, со всеми был знаком, всем был одинакова рад и ко всем был одинаково равнодушен. Иногда он вступал в разговор, интересовавший его, и тогда, без соображений о том, были ли тут или нет les messieurs de l'ambassade, [господа посольства,] шамкая говорил свои мнения, которые иногда были совершенно не в тоне настоящей минуты. Но мнение о чудаке-муже de la femme la plus distinguée de Pétersbourg [самой замечательной женщины Петербурга] уже так установилось, что никто не принимал au sérieux [серьезно] его выходок.

В числе многих молодых людей, ежедневно бывавших в доме Элен, Борис Друбецкой, уже весьма успевший в службе, был, после возвращения Элен из Эрфурта, самым близким человеком в доме Безуховых. Элен называла его mon page [мой паж] и обращалась с ним как с ребенком. Улыбка ее в отношении его была та же, как и ко всем, но иногда Пьеру неприятно было видеть эту улыбку. Борис обращался с Пьером с особенною, достойною и грустною почтительностию. Этот оттенок почтительности тоже беспокоил Пьера. Пьер так больно страдал три года тому назад от оскорбления, нанесенного ему женой, что теперь он спасал себя от возможности подобного оскорбления во-первых тем, что он не был мужем своей жены, во-вторых тем, что он не позволял себе подозревать.

"Нет, теперь сделавшись bas bleu, [синим чулком,] она навсегда отказалась от прежних увлечений, — говорил он сам себе. — Не было примера, чтобы bas bleu имели сердечные увлечения", — повторял он сам себе неизвестно откуда извлеченное правило, которому несомненно верил. Но, странное дело, присутствие Бориса в гостиной жены (а он был почти постоянно), физически действовало на Пьера: оно связывало все его члены, уничтожало бессознательность и свободу его движений.

"Такая странная антипатия, — думал Пьер, — а прежде он мне даже очень нравился".

В глазах света Пьер был большой барин, несколько слепой и смешной муж знаменитой жены, умный чудак, ничего не делающий, но и никому не вредящий, славный и добрый малый. В душе же Пьера происходила за всё это время сложная и трудная работа внутреннего развития, открывшая ему многое и приведшая его ко многим духовным сомнениям и радостям.