Volume II, Part Three, Chapter VI

The same depression he so dreaded came over Pierre again. For three days after delivering his speech in the lodge he lay at home on the sofa, receiving no one and going nowhere.

At this time he received a letter from his wife, who implored him for a meeting, wrote of her sadness on his account and of her wish to devote her whole life to him.

At the end of the letter she informed him that in a few days she would arrive in Petersburg from abroad.

Hard upon the letter, one of the Masonic brothers less respected by Pierre than the others burst in upon his solitude and, leading the conversation round to Pierre's marital relations, expressed to him, by way of brotherly counsel, the thought that his severity toward his wife was unjust, and that Pierre was departing from the first rules of a Mason in not forgiving the penitent.

At this same time his mother-in-law, the wife of Prince Vasili, sent for him, imploring him to visit her if only for a few minutes to discuss a most important matter. Pierre saw that there was a conspiracy against him, that they wished to reunite him with his wife, and in the state he was in this was not even unpleasant to him. It was all the same to him: Pierre considered nothing in life a matter of great importance, and under the influence of the depression that now possessed him he valued neither his freedom nor his persistence in punishing his wife.

"No one is right, no one is to blame, so she too is not to blame," he thought. If Pierre did not at once express his consent to a reunion with his wife, it was only because in the state of depression he was in he had not the strength to undertake anything. Had his wife come to him, he would not now have driven her away. Was it not all the same, compared with what occupied Pierre, whether he lived with his wife or not?

Answering neither his wife nor his mother-in-law, Pierre one late evening prepared for the road and set off for Moscow to see Osip Alekseevich. This is what Pierre wrote in his diary: "Moscow, November 17.

I have only just returned from my benefactor's, and hasten to write down all that I experienced thereby. Osip Alekseevich lives poorly and has for three years been suffering from a painful disease of the bladder. No one has ever heard from him a groan or a word of complaint. From morning till late at night, except for the hours in which he eats the simplest food, he works at his science. He received me graciously and seated me on the bed on which he lay; I made him the sign of the Knights of the East and Jerusalem, he answered me with the same, and with a gentle smile asked me what I had learned and gained in the Prussian and Scottish lodges. I told him everything as best I could, conveying the principles I had proposed in our Petersburg lodge, and reported the ill reception given me and the breach that had occurred between me and the brothers. Osip Alekseevich, having been silent and pondered a good while, laid before me his view of all this, which instantly illuminated for me all the past and the whole future path lying before me. He surprised me by asking whether I remembered in what the threefold aim of the order consists: 1) in the keeping and knowledge of the mystery; 2) in the purification and reformation of oneself for its reception; and 3) in the reformation of the human race through the striving toward such purification. Which is the chief and first of these three aims? Of course one's own reformation and purification. Only toward this aim can we always strive, independently of all circumstances. But at the same time this very aim demands of us the most labor, and therefore, going astray through pride, we, neglecting this aim, take up either the mystery, which in our impurity we are unworthy to receive, or take up the reformation of the human race while we ourselves present an example of vileness and depravity. Illuminism is not a pure teaching precisely because it has been carried away by social activity and is filled with pride. On these grounds Osip Alekseevich condemned my speech and all my activity. I agreed with him in the depths of my soul. On the occasion of our talk about my family affairs, he said to me: 'The chief duty of a true Mason, as I told you, consists in perfecting himself. But often we think that, by removing from ourselves all the difficulties of our life, we shall the sooner attain this aim; on the contrary, my dear sir,' he said to me, 'only in the midst of worldly cares can we attain three chief aims: 1) self-knowledge, for man can know himself only through comparison; 2) perfection, which is attained only by struggle; and 3) the attainment of the chief virtue — love of death. Only the vicissitudes of life can show us its vanity and can foster our innate love of death, or of rebirth to a new life.' These words are the more remarkable in that Osip Alekseevich, despite his grievous physical sufferings, is never weary of life, but loves death, for which, despite all the purity and elevation of his inner man, he does not yet feel himself sufficiently prepared. Then my benefactor explained to me fully the meaning of the great square of the universe and pointed out that the threefold and the seventh numbers are the foundation of all things. He advised me not to withdraw from intercourse with the Petersburg brothers and, holding in the lodge only the offices of the second degree, to strive, drawing the brothers away from the enticements of pride, to turn them toward the true path of self-knowledge and perfection. Besides this, he advised me, for myself personally, above all to watch over myself, and to that end he gave me a notebook, the very one in which I am writing and shall henceforth enter all my actions."

"Petersburg, November 23.

I am living again with my wife. My mother-in-law came to me in tears and said that Hélène was here and that she implored me to hear her out, that she was innocent, that she was unhappy at my desertion, and much else. I knew that if I once let myself see her I should no longer have the strength to refuse her her wish. In my doubt I knew not whose help and counsel to resort to. Had my benefactor been here, he would have told me. I withdrew to my room, reread Osip Alekseevich's letters, recalled my conversations with him, and from it all concluded that I must not refuse one who asks, and must hold out a helping hand to everyone, the more so to a person so bound up with me, and must bear my cross. But if for virtue's sake I have forgiven her, then let my union with her have only a spiritual aim. So I decided, and so I wrote to Osip Alekseevich. I told my wife that I begged her to forget all the past, begged her to forgive me wherein I might have been at fault toward her, but that I had nothing to forgive her. It was a joy to me to say this to her. Let her not know how hard it was for me to see her again. I have settled in the upper rooms of the great house and feel a happy sense of renewal."

Volumen II, Tercera Parte, Capítulo VI

Volvió a invadir a Pierre aquella angustia que tanto temía. Durante tres días, tras pronunciar su discurso en la logia, estuvo en casa tendido en el diván, sin recibir a nadie y sin salir a ninguna parte.

Por ese tiempo recibió una carta de su mujer, que le suplicaba una entrevista, le hablaba de su tristeza por él y de su deseo de consagrarle toda su vida.

Al final de la carta le comunicaba que en unos días llegaría a Petersburgo desde el extranjero.

Tras la carta, irrumpió en la soledad de Pierre uno de los hermanos masones a quienes él menos respetaba y, llevando la conversación hacia las relaciones conyugales de Pierre, le expuso, a modo de consejo fraternal, la idea de que su severidad con su mujer era injusta y de que Pierre se apartaba de las primeras reglas del masón al no perdonar a la arrepentida.

Por ese mismo tiempo, su suegra, la mujer del príncipe Vasili, mandó a buscarle, suplicándole que la visitara aunque solo fuera unos minutos para tratar de un asunto importantísimo. Pierre vio que había una conjura contra él, que querían reunirle con su mujer, y, en el estado en que se hallaba, eso ni siquiera le resultaba desagradable. Le daba lo mismo: Pierre no consideraba nada en la vida un asunto de gran importancia y, bajo la influencia de la angustia que ahora se había apoderado de él, no daba valor ni a su libertad ni a su obstinación en castigar a su mujer.

«Nadie tiene razón, nadie tiene culpa, así que tampoco ella la tiene», pensaba. Si Pierre no manifestó enseguida su conformidad para reunirse con su mujer, fue solo porque, en el estado de angustia en que se hallaba, no tenía fuerzas para emprender nada. Si su mujer hubiera acudido a él, ahora no la habría echado. ¿Acaso no daba lo mismo, en comparación con lo que ocupaba a Pierre, vivir o no vivir con su mujer?

Sin responder nada ni a su mujer ni a su suegra, Pierre, una noche ya tarde, se dispuso para el viaje y partió a Moscú para ver a Ósip Alekséevich. Esto es lo que escribió Pierre en su diario: «Moscú, 17 de noviembre.

Acabo de regresar de casa del benefactor y me apresuro a anotar todo lo que he experimentado en ello. Ósip Alekséevich vive pobremente y padece desde hace tres años una dolorosa enfermedad de la vejiga. Nadie le ha oído jamás un gemido ni una palabra de queja. De la mañana a la noche, salvo las horas en que toma el alimento más sencillo, trabaja en su ciencia. Me recibió con benevolencia y me sentó en la cama en la que yacía; le hice la señal de los caballeros de Oriente y de Jerusalén, me respondió con la misma y, con una sonrisa apacible, me preguntó qué había aprendido y adquirido en las logias prusianas y escocesas. Se lo conté todo como supe, transmitiéndole los principios que yo había propuesto en nuestra logia de Petersburgo, y le informé del mal recibimiento que se me hizo y de la ruptura que se produjo entre los hermanos y yo. Ósip Alekséevich, tras callar y reflexionar un buen rato, me expuso sobre todo ello su parecer, que al instante me iluminó todo el pasado y todo el camino futuro que tengo por delante. Me sorprendió al preguntarme si recordaba en qué consiste el triple fin de la orden: 1) en la guarda y el conocimiento del misterio; 2) en la purificación y corrección de uno mismo para recibirlo, y 3) en la corrección del género humano mediante el anhelo de tal purificación. ¿Cuál es el principal y primer fin de estos tres? Por supuesto, la propia corrección y purificación. Solo a este fin podemos aspirar siempre, con independencia de todas las circunstancias. Pero, al mismo tiempo, es este fin el que más esfuerzos nos exige y por eso, extraviados por el orgullo, descuidándolo, emprendemos o bien el misterio, que somos indignos de recibir por nuestra impureza, o bien la corrección del género humano, cuando nosotros mismos damos ejemplo de abyección y desenfreno. El iluminismo no es una doctrina pura precisamente porque se ha dejado arrastrar por la actividad social y está rebosante de orgullo. Sobre esta base, Ósip Alekséevich condenó mi discurso y toda mi actividad. En el fondo de mi alma estuve de acuerdo con él. Con motivo de nuestra conversación sobre mis asuntos familiares, me dijo: “El principal deber de un verdadero masón, como le he dicho, consiste en perfeccionarse a sí mismo. Pero a menudo creemos que, apartando de nosotros todas las dificultades de nuestra vida, alcanzaremos antes este fin; al contrario, señor mío —me dijo—, solo en medio de las agitaciones mundanas podemos alcanzar tres fines principales: 1) el autoconocimiento, pues el hombre solo puede conocerse mediante la comparación; 2) el perfeccionamiento, que solo se logra con la lucha, y 3) alcanzar la principal virtud: el amor a la muerte. Solo las vicisitudes de la vida pueden mostrarnos su vanidad y pueden favorecer nuestro innato amor a la muerte o al renacer a una nueva vida.” Estas palabras son tanto más notables cuanto que Ósip Alekséevich, a pesar de sus graves sufrimientos físicos, nunca se cansa de la vida, sino que ama la muerte, para la cual, a pesar de toda la pureza y elevación de su hombre interior, todavía no se siente lo bastante preparado. Después, el benefactor me explicó por completo el significado del gran cuadrado del universo y señaló que el número triple y el séptimo son el fundamento de todo. Me aconsejó no apartarme del trato con los hermanos de Petersburgo y, ocupando en la logia solo los cargos del segundo grado, procurar, apartando a los hermanos de los arrebatos del orgullo, encaminarlos hacia la verdadera senda del autoconocimiento y el perfeccionamiento. Además, para mí personalmente, me aconsejó ante todo velar por mí mismo y, con ese fin, me dio un cuaderno, el mismo en el que escribo y en el que en adelante anotaré todos mis actos.»

«Petersburgo, 23 de noviembre.

Vivo de nuevo con mi mujer. Mi suegra vino a verme llorando y me dijo que Hélène estaba aquí y que me suplicaba que la escuchara, que era inocente, que era desgraciada por mi abandono, y muchas cosas más. Yo sabía que, en cuanto me permitiera verla, ya no tendría fuerzas para negarle su deseo. En mi duda, no sabía a la ayuda y el consejo de quién recurrir. Si el benefactor hubiera estado aquí, me lo habría dicho. Me retiré a mi cuarto, releí las cartas de Ósip Alekséevich, recordé mis conversaciones con él y de todo ello saqué que no debo negarme a quien me lo pide y debo tender la mano a todos, tanto más a una persona tan ligada a mí, y debo llevar mi cruz. Pero si por virtud la he perdonado, que mi unión con ella tenga un único fin espiritual. Así lo decidí y así se lo escribí a Ósip Alekséevich. Le dije a mi mujer que le ruego que olvide todo lo pasado, que le pido que me perdone aquello en que yo haya podido ser culpable ante ella, y que yo no tengo nada que perdonarle. Me alegró decírselo. Que no sepa lo difícil que me resultó volver a verla. Me he instalado en los aposentos altos de la casa grande y experimento un feliz sentimiento de renovación.»

Том II, Часть третья, Глава VI

На Пьера опять нашла та тоска, которой он так боялся. Он три дня после произнесения своей речи в ложе лежал дома на диване, никого не принимая и никуда не выезжая.

В это время он получил письмо от жены, которая умоляла его о свидании, писала о своей грусти по нем и о желании посвятить ему всю свою жизнь.

В конце письма она извещала его, что на-днях приедет в Петербург из-за границы.

Вслед за письмом в уединение Пьера ворвался один из менее других уважаемых им братьев-масонов и, наведя разговор на супружеские отношения Пьера, в виде братского совета, высказал ему мысль о том, что строгость его к жене несправедлива, и что Пьер отступает от первых правил масона, не прощая кающуюся.

В это же самое время теща его, жена князя Василья, присылала за ним, умоляя его хоть на несколько минут посетить ее для переговоров о весьма важном деле. Пьер видел, что был заговор против него, что его хотели соединить с женою, и это было даже не неприятно ему в том состоянии, в котором он находился. Ему было всё равно: Пьер ничего в жизни не считал делом большой важности, и под влиянием тоски, которая теперь овладела им, он не дорожил ни своею свободою, ни своим упорством в наказании жены.

"Никто не прав, никто не виноват, стало быть и она не виновата", — думал он. — Ежели Пьер не изъявил тотчас же согласия на соединение с женою, то только потому, что в состоянии тоски, в котором он находился, он не был в силах ничего предпринять. Ежели бы жена приехала к нему, он бы теперь не прогнал ее. Разве не всё равно было в сравнении с тем, что занимало Пьера, жить или не жить с женою?

Не отвечая ничего ни жене, ни теще, Пьер раз поздним вечером собрался в дорогу и уехал в Москву, чтобы повидаться с Иосифом Алексеевичем. Вот что писал Пьер в дневнике своем. "Москва, 17 ноября.

Сейчас только приехал от благодетеля, и спешу записать всё, что я испытал при этом. Иосиф Алексеевич живет бедно и страдает третий год мучительною болезнью пузыря. Никто никогда не слыхал от него стона, или слова ропота. С утра и до поздней ночи, за исключением часов, в которые он кушает самую простую пищу, он работает над наукой. Он принял меня милостиво и посадил на кровати, на которой он лежал; я сделал ему знак рыцарей Востока и Иерусалима, он ответил мне тем же, и с кроткою улыбкой спросил меня о том, что я узнал и приобрел в прусских и шотландских ложах. Я рассказал ему всё, как умел, передав те основания, которые я предлагал в нашей Петербургской ложе и сообщил о дурном приеме, сделанном мне, и о разрыве, происшедшем между мною и братьями. Иосиф Алексеевич, изрядно помолчав и подумав, на всё это изложил мне свой взгляд, который мгновенно осветил мне всё прошедшее и весь будущий путь, предлежащий мне. Он удивил меня, спросив о том, помню ли я, в чем состоит троякая цель ордена: 1) в хранении и познании таинства; 2) в очищении и исправлении себя для воспринятия оного и 3) в исправлении рода человеческого чрез стремление к таковому очищению. Какая есть главнейшая и первая цель из этих трех? Конечно собственное исправление и очищение. Только к этой цели мы можем всегда стремиться независимо от всех обстоятельств. Но вместе с тем эта-то цель и требует от нас наиболее трудов, и потому, заблуждаясь гордостью, мы, упуская эту цель, беремся либо за таинство, которое недостойны воспринять по нечистоте своей, либо беремся за исправление рода человеческого, когда сами из себя являем пример мерзости и разврата. Иллюминатство не есть чистое учение именно потому, что оно увлеклось общественною деятельностью и преисполнено гордости. На этом основании Иосиф Алексеевич осудил мою речь и всю мою деятельность. Я согласился с ним в глубине души своей. По случаю разговора нашего о моих семейных делах, он сказал мне: "Главная обязанность истинного масона, как я сказал вам, состоит в совершенствовании самого себя. Но часто мы думаем, что, удалив от себя все трудности нашей жизни, мы скорее достигнем этой цели; напротив, государь мой, сказал он мне, только в среде светских волнений можем мы достигнуть трех главных целей: 1) самопознания, ибо человек может познавать себя только через сравнение, 2) совершенствования, только борьбой достигается оно, и 3) достигнуть главной добродетели — любви к смерти. Только превратности жизни могут показать нам тщету ее и могут содействовать — нашей врожденной любви к смерти или возрождению к новой жизни. Слова эти тем более замечательны, что Иосиф Алексеевич, несмотря на свои тяжкие физические страдания, никогда не тяготится жизнию, а любит смерть, к которой он, несмотря на всю чистоту и высоту своего внутреннего человека, не чувствует еще себя достаточно готовым. Потом благодетель объяснил мне вполне значение великого квадрата мироздания и указал на то, что тройственное и седьмое число суть основание всего. Он советовал мне не отстраняться от общения с петербургскими братьями и, занимая в ложе только должности 2-го градуса, стараться, отвлекая братьев от увлечений гордости, обращать их на истинный путь самопознания и совершенствования. Кроме того для себя лично советовал мне первее всего следить за самим собою, и с этою целью дал мне тетрадь, ту самую, в которой я пишу и буду вписывать впредь все свои поступки".

"Петербург, 23-го ноября.

"Я опять живу с женой. Теща моя в слезах приехала ко мне и сказала, что Элен здесь и что она умоляет меня выслушать ее, что она невинна, что она несчастна моим оставлением, и многое другое. Я знал, что ежели я только допущу себя увидать ее, то не в силах буду более отказать ей в ее желании. В сомнении своем я не знал, к чьей помощи и совету прибегнуть. Ежели бы благодетель был здесь, он бы сказал мне. Я удалился к себе, перечел письма Иосифа Алексеевича, вспомнил свои беседы с ним, и из всего вывел то, что я не должен отказывать просящему и должен подать руку помощи всякому, тем более человеку столь связанному со мною, и должен нести крест свой. Но ежели я для добродетели простил ее, то пускай и будет мое соединение с нею иметь одну духовную цель. Так я решил и так написал Иосифу Алексеевичу. Я сказал жене, что прошу ее забыть всё старое, прошу простить мне то, в чем я мог быть виноват перед нею, а что мне прощать ей нечего. Мне радостно было сказать ей это. Пусть она не знает, как тяжело мне было вновь увидать ее. Устроился в большом доме в верхних покоях и испытываю счастливое чувство обновления".