Volume II, Part Three, Chapter IV

During the first part of his stay in Petersburg, Prince Andrei felt the whole cast of thought he had formed in his solitary life completely overshadowed by the petty cares that engulfed him in Petersburg.

In the evening, on returning home, he would note down in his memorandum book four or five indispensable visits or rendez-vous at appointed hours. The mechanism of life, the arrangement of the day so as to be everywhere on time, took the greater part of his very vital energy. He did nothing, did not even think about anything and had no time to think, but only talked, and talked with success, of what he had had time to think over earlier in the country.

He sometimes noticed with displeasure that it happened to him, on one and the same day, in different companies, to repeat the same thing. But he was so busy all day long that he had no time to reflect that he was thinking of nothing.

Speransky — both at his first meeting with him at Kochubey's, and afterwards on the Wednesday at home, where Speransky, having received Bolkonsky tête-à-tête, talked with him long and confidentially — made a strong impression on Prince Andrei.

Prince Andrei considered such an enormous number of people to be contemptible and insignificant beings, and he so wished to find in another the living ideal of that perfection toward which he strove, that he readily believed that in Speransky he had found this ideal of a fully rational and virtuous man. Had Speransky been of the same society as Prince Andrei, of the same upbringing and moral habits, Bolkonsky would soon have found his weak, human, unheroic sides; but as it was, this logical cast of mind, strange to him, inspired the more respect because he did not fully understand it. Moreover, Speransky — whether because he appreciated Prince Andrei's abilities, or because he found it necessary to win him over — Speransky displayed before Prince Andrei his impartial, calm intellect and flattered Prince Andrei with that subtle flattery, combined with self-assurance, which consists in the tacit acknowledgment of one's companion, together with oneself, as the only man capable of understanding all the stupidity of everyone else, and the reasonableness and depth of one's own thoughts.

During their long conversation on Wednesday evening, Speransky said more than once: "With us they look on everything that rises above the common level of inveterate habit..." or, with a smile: "But we want the wolves to be fed and the sheep kept whole..." or: "They cannot understand this..." and all with an expression that said: "We — you and I — we understand what they are and who we are."

This first long conversation with Speransky only strengthened in Prince Andrei the feeling with which he had first beheld Speransky. He saw in him a rational, strictly thinking man of vast intellect, who had attained power by energy and persistence and was using it only for the good of Russia. In Prince Andrei's eyes Speransky was precisely that man, rationally explaining all the phenomena of life, recognizing as real only what was rational, and able to apply to everything the measure of rationality — which he himself so wished to be. Everything appeared so simple and clear in Speransky's exposition that Prince Andrei involuntarily agreed with him in everything. If he objected and argued, it was only because he deliberately wished to be independent and not submit entirely to Speransky's opinions. Everything was so, everything was well, but one thing disconcerted Prince Andrei: this was the cold, mirror-like gaze of Speransky, which let no one into his soul, and his white, delicate hand, at which Prince Andrei involuntarily looked, as one usually looks at the hands of people who hold power. The mirror-like gaze and that delicate hand for some reason irritated Prince Andrei. He was also unpleasantly struck by too great a contempt for people, which he noticed in Speransky, and by the diversity of methods in the proofs he adduced in support of his opinions. He employed every possible instrument of thought, excluding comparison, and passed too boldly, as it seemed to Prince Andrei, from one to another. Now he took the ground of a practical man of affairs and condemned dreamers, now that of a satirist and mocked his opponents ironically, now he became strictly logical, now suddenly rose into the realm of metaphysics. (This last instrument of proof he employed particularly often.) He would transfer the question to metaphysical heights, pass into definitions of space, time, and thought, and, bringing thence his refutations, descend again to the ground of the argument.

In general, the chief trait of Speransky's mind that struck Prince Andrei was his undoubted, unshakable faith in the power and legitimacy of reason. It was evident that Speransky could never be visited by the thought, ordinary to Prince Andrei, that one cannot after all express all that one thinks; and that he never felt the doubt: is not all that I think, and all that I believe, nonsense? And it was precisely this peculiar cast of Speransky's mind that most of all attracted Prince Andrei to him.

During the first period of his acquaintance with Speransky, Prince Andrei cherished for him a passionate feeling of admiration, similar to that which he had once felt for Bonaparte. The circumstance that Speransky was the son of a priest — whom foolish people, as indeed many did, might vulgarly despise as a cassock-brat and a parson's son — made Prince Andrei especially careful with his feeling for Speransky, and unconsciously to strengthen it within himself.

On that first evening which Bolkonsky spent at his house, having got to talking about the commission for drawing up the laws, Speransky told Prince Andrei ironically that the commission of laws had existed for fifty years, had cost millions, and had done nothing, that Rosenkampf had stuck little labels on all the articles of comparative legislation.

— And that is all the state has paid millions for! — he said. — We want to give the Senate a new judicial power, but we have no laws. That is why it is a sin for men like you, Prince, not to serve now.

Prince Andrei said that for that a juridical education was needed, which he did not possess.

— But no one possesses it, so what would you have? It is a circulus viciosus, out of which one must break by an effort.

Within a week Prince Andrei was a member of the commission for drawing up the military code and — what he had never expected — the head of a section of the commission for drawing up the laws. At Speransky's request he took the first part of the civil code being compiled and, with the help of the Code Napoléon and the Justiniani, worked on compiling the section: The Rights of Persons.

Volumen II, Tercera Parte, Capítulo IV

Durante los primeros tiempos de su estancia en Petersburgo, el príncipe Andrei sintió que todo el orden de ideas que había elaborado en su vida solitaria quedaba por completo oscurecido por las menudas preocupaciones que le envolvieron en Petersburgo.

Por la noche, al volver a casa, anotaba en su libreta cuatro o cinco visitas indispensables o rendez-vous a las horas señaladas. El mecanismo de la vida, la organización del día para llegar a todas partes a tiempo, le quitaban la mayor parte de la propia energía vital. No hacía nada, ni siquiera pensaba en nada ni tenía tiempo de pensar, sino que solo hablaba, y hablaba con éxito, de lo que antes había tenido tiempo de meditar en el campo.

A veces notaba con disgusto que le ocurría, en un mismo día, en distintas reuniones, repetir lo mismo. Pero estaba tan ocupado días enteros que no tenía tiempo de reparar en que no pensaba en nada.

Speranski —tanto en el primer encuentro con él en casa de Kochubey, como después, el miércoles, en su casa, donde Speranski, tras recibir a Bolkonsky a solas, habló con él largo y confiadamente— causó una fuerte impresión en el príncipe Andrei.

El príncipe Andrei consideraba a una cantidad tan enorme de personas seres despreciables e insignificantes, y tantas ganas tenía de hallar en otro el ideal vivo de aquella perfección a la que aspiraba, que creyó fácilmente que en Speranski había encontrado ese ideal del hombre del todo racional y virtuoso. Si Speranski hubiera sido de la misma sociedad que el príncipe Andrei, de la misma educación y costumbres morales, Bolkonsky habría descubierto pronto sus aspectos débiles, humanos, no heroicos; pero ahora aquel orden de mente lógico, extraño para él, le inspiraba tanto más respeto cuanto que no lo comprendía del todo. Además, Speranski, ya fuera porque apreciaba las capacidades del príncipe Andrei, ya porque juzgaba necesario ganárselo, coqueteaba ante el príncipe Andrei con su intelecto imparcial y sereno y halagaba al príncipe Andrei con esa sutil adulación, unida a la presunción, que consiste en reconocer tácitamente al interlocutor, junto con uno mismo, como el único hombre capaz de comprender toda la estupidez de todos los demás y la sensatez y profundidad de los propios pensamientos.

Durante su larga conversación del miércoles por la noche, Speranski dijo más de una vez: «Entre nosotros se mira todo lo que sobresale del nivel común de la costumbre arraigada...» o, con una sonrisa: «Pero nosotros queremos que los lobos estén saciados y las ovejas a salvo...» o: «Ellos no pueden comprender esto...», y todo con una expresión que decía: «Nosotros, usted y yo, comprendemos qué son ellos y quiénes somos nosotros».

Aquella primera y larga conversación con Speranski no hizo sino reforzar en el príncipe Andrei el sentimiento con que había visto por primera vez a Speranski. Veía en él a un hombre racional, de pensamiento riguroso y de inmenso talento, que había alcanzado el poder por su energía y tenacidad y lo empleaba solo para el bien de Rusia. A los ojos del príncipe Andrei, Speranski era precisamente aquel hombre que explicaba racionalmente todos los fenómenos de la vida, que reconocía como real solo lo racional y sabía aplicar a todo el rasero de la racionalidad, que él mismo tanto deseaba ser. Todo se presentaba tan sencillo y claro en la exposición de Speranski que el príncipe Andrei convenía sin querer con él en todo. Si objetaba y discutía, era solo porque quería adrede ser independiente y no someterse del todo a las opiniones de Speranski. Todo estaba bien, todo era correcto, pero una cosa turbaba al príncipe Andrei: era la mirada fría y especular de Speranski, que no dejaba penetrar en su alma, y su mano blanca y delicada, a la que el príncipe Andrei miraba sin querer, como se mira de ordinario las manos de las personas que tienen poder. Aquella mirada especular y aquella mano delicada irritaban por alguna razón al príncipe Andrei. También le impresionaba desagradablemente el excesivo desprecio por las personas que advertía en Speranski, y la diversidad de recursos en las pruebas que aducía en apoyo de sus opiniones. Empleaba todos los instrumentos posibles del pensamiento, salvo la comparación, y pasaba con demasiada audacia, según le parecía al príncipe Andrei, de uno a otro. Ora se situaba en el terreno del hombre práctico y condenaba a los soñadores, ora en el del satírico y se burlaba irónicamente de sus adversarios, ora se volvía estrictamente lógico, ora de pronto se elevaba al terreno de la metafísica. (Este último instrumento de prueba lo empleaba con particular frecuencia.) Trasladaba la cuestión a las alturas metafísicas, pasaba a definiciones del espacio, el tiempo, el pensamiento, y, sacando de allí sus refutaciones, descendía de nuevo al terreno de la discusión.

En general, el rasgo principal de la mente de Speranski que impresionó al príncipe Andrei era su indudable e inquebrantable fe en el poder y la legitimidad de la razón. Se veía que a Speranski nunca podía ocurrírsele aquel pensamiento, habitual en el príncipe Andrei, de que, después de todo, no se puede expresar todo lo que se piensa; y nunca le asaltaba la duda de si no será un disparate todo lo que pienso y todo aquello en lo que creo. Y era precisamente ese peculiar orden de mente de Speranski lo que más atraía hacia él al príncipe Andrei.

En los primeros tiempos de su trato con Speranski, el príncipe Andrei sentía hacia él un apasionado sentimiento de admiración, parecido al que en otro tiempo había experimentado por Bonaparte. La circunstancia de que Speranski fuera hijo de un sacerdote, a quien las personas necias podían, como en efecto hacían muchas, despreciar groseramente como a un sacristanejo e hijo de pope, hacía que el príncipe Andrei tratara con especial cuidado su sentimiento hacia Speranski y lo reforzara inconscientemente en sí mismo.

Aquella primera velada que Bolkonsky pasó en su casa, habiéndose puesto a hablar de la comisión de redacción de las leyes, Speranski le contó al príncipe Andrei con ironía que la comisión de leyes existía desde hacía cincuenta años, costaba millones y no había hecho nada, que Rosenkampf había pegado etiquetitas en todos los artículos de la legislación comparada.

— ¡Y eso es todo aquello por lo que el Estado ha pagado millones! — dijo —. Queremos dar un nuevo poder judicial al Senado, pero no tenemos leyes. Por eso a hombres como usted, príncipe, es pecado no servir ahora.

El príncipe Andrei dijo que para eso hacía falta una formación jurídica, de la que él carecía.

— Pero si nadie la tiene, entonces ¿qué pretende usted? Es un circulus viciosus, del que hay que salir con esfuerzo.

Al cabo de una semana el príncipe Andrei era miembro de la comisión de redacción del reglamento militar y, lo que jamás había esperado, jefe de una sección de la comisión de redacción de las leyes. A petición de Speranski tomó la primera parte del código civil que se estaba elaborando y, con la ayuda del Code Napoléon y del Justiniani, trabajaba en la redacción de la sección: Los derechos de las personas.

Том II, Часть третья, Глава IV

Первое время своего пребывания в Петербурге, князь Андрей почувствовал весь свой склад мыслей, выработавшийся в его уединенной жизни, совершенно затемненным теми мелкими заботами, которые охватили его в Петербурге.

С вечера, возвращаясь домой, он в памятной книжке записывал четыре или пять необходимых визитов или rendez-vous [свиданий] в назначенные часы. Механизм жизни, распоряжение дня такое, чтобы везде поспеть во время, отнимали бóльшую долю самой энергии жизни. Он ничего не делал, ни о чем даже не думал и не успевал думать, а только говорил и с успехом говорил то, что он успел прежде обдумать в деревне.

Он иногда замечал с неудовольствием, что ему случалось в один и тот же день, в разных обществах, повторять одно и то же. Но он был так занят целые дни, что не успевал подумать о том, что он ничего не думал.

Сперанский, как в первое свидание с ним у Кочубея, так и потом в середу дома, где Сперанский с глазу на глаз, приняв Болконского, долго и доверчиво говорил с ним, сделал сильное впечатление на князя Андрея.

Князь Андрей такое огромное количество людей считал презренными и ничтожными существами, так ему хотелось найти в другом живой идеал того совершенства, к которому он стремился, что он легко поверил, что в Сперанском он нашел этот идеал вполне разумного и добродетельного человека. Ежели бы Сперанский был из того же общества, из которого был князь Андрей, того же воспитания и нравственных привычек, то Болконский скоро бы нашел его слабые, человеческие, не геройские стороны, но теперь этот странный для него логический склад ума тем более внушал ему уважения, что он не вполне понимал его. Кроме того, Сперанский, потому ли что он оценил способности князя Андрея, или потому что нашел нужным приобресть его себе, Сперанский кокетничал перед князем Андреем своим беспристрастным, спокойным разумом и льстил князю Андрею тою тонкою лестью, соединенною с самонадеянностью, которая состоит в молчаливом признавании своего собеседника с собою вместе единственным человеком, способным понимать всю глупость всех остальных, разумность и глубину своих мыслей.

Во время длинного их разговора в середу вечером, Сперанский не раз говорил: "У нас смотрят на всё, чтó выходит из общего уровня закоренелой привычки..." или с улыбкой: "Но мы хотим, чтоб и волки были сыты и овцы целы..." или: "Они этого не могут понять..." и всё с таким выражением, которое говорило: "Мы: вы да я, мы понимаем, чтó они и кто мы".

Этот первый, длинный разговор с Сперанским только усилил в князе Андрее то чувство, с которым он в первый раз увидал Сперанского. Он видел в нем разумного, строго-мыслящего, огромного ума человека, энергией и упорством достигшего власти и употребляющего ее только для блага России. Сперанский в глазах князя Андрея был именно тот человек, разумно объясняющий все явления жизни, признающий действительным только то, чтó разумно, и ко всему умеющий прилагать мерило разумности, которым он сам так хотел быть. Всё представлялось так просто, ясно в изложении Сперанского, что князь Андрей невольно соглашался с ним во всем. Ежели он возражал и спорил, то только потому, что хотел нарочно быть самостоятельным и не совсем подчиняться мнениям Сперанского. Всё было так, всё было хорошо, но одно смущало князя Андрея: это был холодный, зеркальный, не пропускающий к себе в душу взгляд Сперанского, и его белая, нежная рука, на которую невольно смотрел князь Андрей, как смотрят обыкновенно на руки людей, имеющих власть. Зеркальный взгляд и нежная рука эта почему-то раздражали князя Андрея. Неприятно поражало князя Андрея еще слишком большое презрение к людям, которое он замечал в Сперанском, и разнообразность приемов в доказательствах, которые он приводил в подтверждение своих мнений. Он употреблял все возможные орудия мысли, исключая сравнения, и слишком смело, как казалось князю Андрею, переходил от одного к другому. То он становился на почву практического деятеля и осуждал мечтателей, то на почву сатирика и иронически подсмеивался над противниками, то становился строго логичным, то вдруг поднимался в область метафизики. (Это последнее орудие доказательств он особенно часто употреблял.) Он переносил вопрос на метафизические высоты, переходил в определения пространства, времени, мысли и, вынося оттуда опровержения, опять спускался на почву спора.

Вообще главная черта ума Сперанского, поразившая князя Андрея, была несомненная, непоколебимая вера в силу и законность ума. Видно было, что никогда Сперанскому не могла притти в голову та обыкновенная для князя Андрея мысль, что нельзя всё-таки выразить всего того, чтó думаешь, и никогда не приходило сомнение в том, что не вздор ли всё то, чтó я думаю и всё то, во чтó я верю? И этот-то особенный склад ума Сперанского более всего привлекал к себе князя Андрея.

Первое время своего знакомства с Сперанским князь Андрей питал к нему страстное чувство восхищения, похожее на то, которое он когда-то испытывал к Бонапарте. То обстоятельство, что Сперанский был сын священника, которого можно было глупым людям, как это и делали многие, пóшло презирать в качестве кутейника и поповича, заставляло князя Андрея особенно бережно обходиться с своим чувством к Сперанскому, и бессознательно усиливать его в самом себе.

В тот первый вечер, который Болконский провел у него, разговорившись о комиссии составления законов, Сперанский с иронией рассказывал князю Андрею о том, что комиссия законов существует 50 лет, стóит миллионы и ничего не сделала, что Розенкампф наклеил ярлычки на все статьи сравнительного законодательства.

— И вот и всё, за чтó государство заплатило миллионы! — сказал он. — Мы хотим дать новую судебную власть Сенату, а у нас нет законов. Поэтому-то таким людям, как вы, князь, грех не служить теперь.

Князь Андрей сказал, что для этого нужно юридическое образование, которого он не имеет.

— Да его никто не имеет, так чтó же вы хотите? Это circulus viciosus, [[заколдованный круг,]] из которого надо выйти усилием.

Через неделю князь Андрей был членом комиссии составления воинского устава, и, чего он никак не ожидал, начальником отделения комиссии составления законов. По просьбе Сперанского он взял первую часть составляемого гражданского уложения и, с помощию Code Napoléon и Justiniani, [Наполеоновского кодекса и кодекса Юстиниана,] работал над составлением отдела: Права лиц.