Volume II, Part Three, Chapter III

While awaiting notification of his enrollment as a member of the committee, Prince Andrei renewed his old acquaintances, especially with those persons who, he knew, were in power and might be of use to him. He now experienced in Petersburg a feeling akin to what he had felt on the eve of a battle, when he was tormented by uneasy curiosity and irresistibly drawn to the higher spheres, there where the future was being prepared on which the fates of millions depended. From the bitterness of the old men, from the curiosity of the uninitiated, from the reserve of the initiated, from the hurry and preoccupation of everyone, from the countless committees and commissions of whose existence he learned anew every day, he felt that now, in 1809, there was being prepared here, in Petersburg, some vast civil battle, whose commander-in-chief was a person unknown to him, mysterious and, as he imagined, a man of genius — Speransky. And the very work of reform, of which he had only a vague knowledge, and Speransky, its chief agent, began to interest him so passionately that the matter of the military code very soon began to recede to a secondary place in his consciousness.

Prince Andrei was in one of the most favorable positions for being well received in all the most varied and highest circles of the Petersburg society of that day. The party of reformers cordially welcomed and courted him: first, because he had a reputation for intelligence and great erudition, and second, because by freeing his serfs he had already made himself a reputation as a liberal. The party of the discontented old men turned to him, directly as the son of his father, for sympathy in their condemnation of the reforms. The world of women — society — received him cordially, because he was an eligible match, rich and distinguished, and almost a new face, with the halo of a romantic story of his supposed death and the tragic end of his wife. Besides, the general verdict of all who had known him before was that he had changed much for the better in these five years, had softened and matured, that there was in him none of his former affectation, pride, and mockery, and that there was that serenity which is acquired with the years. People began to talk of him, to take an interest in him, and all wished to see him.

The day after his visit to Count Arakcheyev, Prince Andrei spent the evening at Count Kochubey's. He told the count of his interview with Sila Andreich (Kochubey so called Arakcheyev with the same vague mockery at something which Prince Andrei had noticed in the War Minister's reception room).

— Mon cher, even in this matter you will not get past Mikhail Mikhailovich. C'est le grand faiseur. I will speak to him. He promised to come this evening...

— What has Speransky to do with the military codes? — asked Prince Andrei.

Kochubey, smiling, shook his head, as though wondering at Bolkonsky's naïveté.

— We were talking about you the other day, — Kochubey went on, — about your free cultivators...

— Ah, so it was you, Prince, who freed your peasants? — said an old man of Catherine's day, turning to Bolkonsky with contempt.

— The little estate brought in no income, — answered Bolkonsky, so as not to irritate the old man needlessly, trying to soften his action before him.

— Vous craignez d'être en retard, — said the old man, looking at Kochubey.

— One thing I do not understand, — the old man went on, — who is going to plow the land if you give them their freedom? It is easy to write laws, but hard to govern. Just as now, I ask you, Count, who will be the head of the courts when everyone has to pass examinations?

— Those who pass the examinations, I suppose, — answered Kochubey, crossing his legs and looking about him.

— Here Pryanichnikov serves under me, a splendid man, a man of gold, but he is sixty — is he to go in for examinations?...

— Yes, that is a difficulty, inasmuch as education is very little diffused, but... — Count Kochubey did not finish; he rose and, taking Prince Andrei by the hand, went to meet a tall, bald, fair-haired man of about forty who was entering, with a large open forehead and an extraordinary, strange whiteness of his oblong face. The newcomer wore a blue dress coat, a cross at his neck, and a star on the left side of his breast. It was Speransky. Prince Andrei recognized him at once, and something quivered within his soul, as happens at the important moments of life. Whether it was respect, envy, or expectation, he did not know. The whole figure of Speransky had a peculiar type, by which one could recognize him at once. In no one of the society in which Prince Andrei lived had he seen this composure and self-assurance of awkward and dull movements; in no one had he seen such a firm and yet soft gaze of half-closed and somewhat moist eyes, had he seen such firmness in a smile that meant nothing, such a fine, even, quiet voice, and, above all, such a delicate whiteness of the face and especially of the hands, which were somewhat broad but unusually plump, soft, and white. Such whiteness and softness of face Prince Andrei had seen only in soldiers who had been a long time in hospital. This was Speransky, Secretary of State, the sovereign's reporter and his companion at Erfurt, where he had more than once met and talked with Napoleon.

Speransky did not dart his eyes from one face to another, as one involuntarily does on entering a large company, and was in no hurry to speak. He spoke quietly, with the assurance that he would be listened to, and looked only at the face of the person with whom he was speaking.

Prince Andrei followed every word and movement of Speransky with particular attention. As happens with people, especially with those who judge their fellows severely, Prince Andrei, on meeting a new person, especially such a one as Speransky, whom he knew by reputation, always expected to find in him the full perfection of human qualities.

Speransky told Kochubey he was sorry he had not been able to come earlier, because he had been detained at the palace. He did not say that the sovereign had detained him. And this affectation of modesty Prince Andrei noticed. When Kochubey named Prince Andrei to him, Speransky slowly turned his eyes to Bolkonsky with the same smile and silently began to look at him.

— I am very glad to make your acquaintance; I have heard of you, as everyone has, — he said.

Kochubey said a few words about the reception Arakcheyev had given Bolkonsky. Speransky smiled more broadly.

— The director of the commission on military codes is a good friend of mine — Monsieur Magnitsky, — he said, finishing each syllable and each word, — and if you wish it, I can bring you together with him. (He paused at the full stop.) I hope you will find in him sympathy and a willingness to further everything reasonable.

A circle at once formed around Speransky, and the old man who had spoken of his official, Pryanichnikov, also addressed a question to Speransky.

Prince Andrei, without entering into the conversation, observed all the movements of Speransky — this man, lately an insignificant seminarian, and now holding in his hands, these white, plump hands, the fate of Russia, as Bolkonsky thought. Prince Andrei was struck by the extraordinary, contemptuous composure with which Speransky answered the old man. He seemed to address his condescending word to him from an immeasurable height. When the old man began to speak too loudly, Speransky smiled and said that he could not judge of the advantage or disadvantage of what it had pleased the sovereign to ordain.

After talking for some time in the general circle, Speransky rose and, coming up to Prince Andrei, drew him away with him to the other end of the room. It was evident that he thought it necessary to occupy himself with Bolkonsky.

— I had no chance to talk with you, Prince, in the midst of that animated conversation into which I was drawn by that venerable old man, — he said, smiling mildly and contemptuously, and by this smile as if acknowledging that he, together with Prince Andrei, understood the insignificance of the people with whom he had just been speaking. This manner flattered Prince Andrei. — I have known of you for a long time: first, through your affair concerning your peasants — that is our first example, one which it would be so desirable to have more followers of; and second, because you are one of those gentlemen of the chamber who did not consider themselves aggrieved by the new decree on court ranks, which is causing such talk and gossip.

— Yes, — said Prince Andrei, — my father did not wish me to make use of that right; I began my service from the lower ranks.

— Your father, a man of the old century, evidently stands above our contemporaries, who so condemn this measure, which merely restores natural justice.

— I think, however, that there is some ground for these condemnations too, — said Prince Andrei, trying to struggle against Speransky's influence, which he was beginning to feel. It was disagreeable to him to agree with him in everything: he wished to contradict. Prince Andrei, who usually spoke easily and well, now felt a difficulty in expressing himself while speaking with Speransky. He was too much occupied with observing the personality of the famous man.

— There may be ground for personal ambition, — Speransky quietly put in his word.

— Partly for the state as well, — said Prince Andrei.

— How do you mean?... — said Speransky, quietly lowering his eyes.

— I am an admirer of Montesquieu, — said Prince Andrei. — And his thought that le principe des monarchies est l'honneur, me paraît incontestable. Certains droits et privilèges de la noblesse me paraissent être des moyens de soutenir ce sentiment.

The smile vanished from Speransky's white face, and his physiognomy gained much by it. Probably Prince Andrei's thought struck him as entertaining.

— Si vous envisagez la question sous ce point de vue, — he began, pronouncing the French with evident difficulty and speaking even more slowly than in Russian, but quite calmly. He said that honor, l'honneur, cannot be sustained by privileges harmful to the course of the service; that honor, l'honneur, is either a negative concept of not committing reprehensible acts, or a known source of emulation for obtaining the approval and rewards that express it.

His arguments were terse, simple, and clear.

— The institution that sustains this honor, this source of emulation, is an institution like the Légion d'honneur of the great Emperor Napoleon, which does not harm but furthers the success of the service, and not a class or court privilege.

— I do not dispute it, but it cannot be denied that the court privilege attained the same end, — said Prince Andrei. — Every courtier considers himself bound to bear his position worthily.

— But you did not wish to make use of it, Prince, — said Speransky, showing by a smile that he wished to end with a courtesy an argument awkward for his companion. — If you will do me the honor of calling on me on Wednesday, — he added, — then, having talked with Magnitsky, I will tell you what may interest you, and besides shall have the pleasure of conversing with you more at length. — Closing his eyes, he bowed, and à la française, without taking leave, trying to pass unnoticed, he left the hall.

Volumen II, Tercera Parte, Capítulo III

A la espera de la notificación de su inscripción como miembro del comité, el príncipe Andrei reanudó sus antiguas amistades, sobre todo con aquellas personas que, según sabía, tenían poder y podían serle útiles. Experimentaba ahora en Petersburgo un sentimiento semejante al que experimentaba en vísperas de una batalla, cuando le atormentaba una curiosidad inquieta y le atraía irresistiblemente hacia las esferas superiores, allí donde se preparaba el futuro del que dependían los destinos de millones. Por el encono de los viejos, por la curiosidad de los no iniciados, por la reserva de los iniciados, por la prisa y la preocupación de todos, por la cantidad incontable de comités y comisiones de cuya existencia se enteraba de nuevo cada día, sentía que ahora, en 1809, se preparaba aquí, en Petersburgo, una especie de enorme batalla civil cuyo comandante en jefe era una persona desconocida para él, misteriosa y que se le antojaba genial: Speranski. Y el asunto mismo de la reforma, que solo conocía de manera confusa, y Speranski, su principal artífice, empezaron a interesarle tan apasionadamente que el asunto del reglamento militar muy pronto fue pasando, en su conciencia, a un lugar secundario.

El príncipe Andrei se hallaba en una de las situaciones más ventajosas para ser bien recibido en todos los más variados y elevados círculos de la sociedad petersburguesa de entonces. El partido de los reformadores le acogía con cordialidad y le atraía: en primer lugar, porque tenía fama de inteligente y de muy leído; en segundo lugar, porque, al liberar a sus campesinos, ya se había hecho fama de liberal. El partido de los viejos descontentos se dirigía a él, directamente como al hijo de su padre, en busca de comprensión, condenando las reformas. La sociedad femenina, el mundo, le recibía con cordialidad porque era un buen partido, rico y de noble cuna, y casi un rostro nuevo, con la aureola de una historia novelesca sobre su supuesta muerte y el trágico fin de su mujer. Además, la voz general de cuantos le habían conocido antes era que había cambiado mucho para mejor en aquellos cinco años, que se había suavizado y madurado, que ya no había en él la antigua afectación, soberbia y sorna, y que había en él esa serenidad que se adquiere con los años. Empezaron a hablar de él, se interesaban por él y todos deseaban verle.

Al día siguiente de su visita al conde Arakchéyev, el príncipe Andrei pasó la velada en casa del conde Kochubey. Le contó al conde su entrevista con Sila Andréich (Kochubey llamaba así a Arakchéyev con la misma imprecisa sorna por algo que el príncipe Andrei había notado en la antesala del ministro de la Guerra).

— Mon cher, incluso en este asunto no podrá usted prescindir de Mijaíl Mijáilovich. C'est le grand faiseur. Yo le hablaré. Prometió venir esta noche...

— ¿Y qué tiene que ver Speranski con los reglamentos militares? — preguntó el príncipe Andrei.

Kochubey, sonriendo, meneó la cabeza, como asombrándose de la ingenuidad de Bolkonsky.

— El otro día hablábamos de usted — prosiguió Kochubey —, de sus labradores libres...

— Ah, ¿así que fue usted, príncipe, quien liberó a sus campesinos? — dijo un viejo de los tiempos de Catalina, volviéndose con desdén hacia Bolkonsky.

— La pequeña finca no daba ningún ingreso — respondió Bolkonsky, para no irritar en vano al viejo, tratando de atenuar ante él su acción.

— Vous craignez d'être en retard, — dijo el viejo, mirando a Kochubey.

— Una cosa no entiendo — prosiguió el viejo —: ¿quién va a arar la tierra si se les da la libertad? Es fácil escribir leyes, pero gobernar es difícil. Lo mismo que ahora, le pregunto, conde: ¿quién va a ser el jefe de las cámaras cuando todos tengan que hacer exámenes?

— Los que aprueben los exámenes, supongo — respondió Kochubey, cruzando una pierna sobre la otra y mirando en derredor.

— A mi servicio está Pryánichnikov, un hombre excelente, un hombre de oro, pero tiene sesenta años, ¿acaso va a presentarse a exámenes?...

— Sí, eso es complicado, por cuanto la instrucción está muy poco extendida, pero... — El conde Kochubey no terminó; se levantó y, tomando de la mano al príncipe Andrei, fue al encuentro de un hombre alto, calvo, rubio, de unos cuarenta años, que entraba, con una frente amplia y despejada y una blancura extraordinaria y extraña en su rostro alargado. El recién llegado vestía un frac azul, una cruz al cuello y una estrella en el lado izquierdo del pecho. Era Speranski. El príncipe Andrei le reconoció al instante y algo se estremeció en su alma, como ocurre en los momentos importantes de la vida. No sabía si era respeto, envidia o expectación. Toda la figura de Speranski tenía un tipo peculiar por el que se le podía reconocer enseguida. En nadie de la sociedad en que vivía el príncipe Andrei había visto esa serenidad y seguridad en sí mismo de movimientos torpes y obtusos; en nadie había visto una mirada tan firme y a la vez suave de ojos entornados y algo húmedos, ni tanta firmeza en una sonrisa que nada significaba, ni una voz tan fina, uniforme y queda, y, sobre todo, una blancura tan delicada del rostro y especialmente de las manos, algo anchas pero extraordinariamente rollizas, suaves y blancas. Semejante blancura y delicadeza de rostro el príncipe Andrei solo las había visto en soldados que habían pasado mucho tiempo en el hospital. Era Speranski, secretario de Estado, ponente del soberano y su acompañante en Erfurt, donde más de una vez se había visto y había hablado con Napoleón.

Speranski no paseaba los ojos de un rostro a otro, como se hace involuntariamente al entrar en una gran reunión, y no se apresuraba a hablar. Hablaba en voz baja, con la seguridad de que le escucharían, y miraba solo al rostro de la persona con quien hablaba.

El príncipe Andrei seguía con particular atención cada palabra y cada movimiento de Speranski. Como les ocurre a las personas, sobre todo a las que juzgan con severidad a sus prójimos, el príncipe Andrei, al encontrarse con una persona nueva, sobre todo con una como Speranski, a quien conocía de reputación, siempre esperaba hallar en ella la plena perfección de las cualidades humanas.

Speranski le dijo a Kochubey que lamentaba no haber podido venir antes, porque le habían retenido en palacio. No dijo que le había retenido el soberano. Y aquella afectación de modestia la notó el príncipe Andrei. Cuando Kochubey le presentó al príncipe Andrei, Speranski volvió lentamente los ojos hacia Bolkonsky con la misma sonrisa y se quedó mirándole en silencio.

— Me alegro mucho de conocerle; he oído hablar de usted, como todos — dijo.

Kochubey dijo unas palabras sobre el recibimiento que Arakchéyev había dispensado a Bolkonsky. Speranski sonrió más.

— El director de la comisión de reglamentos militares es un buen amigo mío, el señor Magnitski — dijo, articulando cada sílaba y cada palabra —, y si usted lo desea, puedo ponerle en contacto con él. (Hizo una pausa en el punto.) Espero que encuentre en él comprensión y deseo de favorecer todo lo razonable.

En torno a Speranski se formó enseguida un corro, y aquel viejo que había hablado de su funcionario, Pryánichnikov, también se dirigió a Speranski con una pregunta.

El príncipe Andrei, sin entrar en la conversación, observaba todos los movimientos de Speranski, aquel hombre, hacía poco un seminarista insignificante y ahora con la suerte de Rusia en sus manos —en aquellas manos blancas y rollizas—, según pensaba Bolkonsky. Al príncipe Andrei le impresionó la extraordinaria y desdeñosa serenidad con que Speranski respondía al viejo. Parecía dirigirle su palabra condescendiente desde una altura inconmensurable. Cuando el viejo empezó a hablar demasiado alto, Speranski sonrió y dijo que no podía juzgar lo ventajoso o desventajoso de lo que el soberano había tenido a bien disponer.

Tras conversar un rato en el corro general, Speranski se levantó y, acercándose al príncipe Andrei, se lo llevó consigo al otro extremo de la sala. Se veía que consideraba necesario ocuparse de Bolkonsky.

— No he tenido ocasión de hablar con usted, príncipe, en medio de esa animada conversación a la que me arrastró ese venerable anciano — dijo, sonriendo con mansa ironía y reconociendo como con esa sonrisa que él, junto con el príncipe Andrei, comprendía la insignificancia de las personas con las que acababa de hablar. Aquel trato halagó al príncipe Andrei —. Le conozco desde hace tiempo: primero, por su asunto relativo a sus campesinos, que es nuestro primer ejemplo, uno que sería tan deseable que tuviera más seguidores; y segundo, porque es usted uno de esos chambelanes que no se han considerado ofendidos por el nuevo decreto sobre los rangos cortesanos, que suscita tantos comentarios y habladurías.

— Sí — dijo el príncipe Andrei —, mi padre no quería que me valiera de ese derecho; empecé el servicio desde los rangos inferiores.

— Su señor padre, hombre del viejo siglo, está evidentemente por encima de nuestros contemporáneos, que tanto condenan esta medida, la cual no hace sino restablecer la justicia natural.

— Creo, no obstante, que también hay fundamento en esas condenas — dijo el príncipe Andrei, tratando de luchar contra la influencia de Speranski, que empezaba a sentir. Le resultaba desagradable estar de acuerdo con él en todo: quería contradecirle. El príncipe Andrei, que de ordinario hablaba con facilidad y bien, sentía ahora dificultad para expresarse al hablar con Speranski. Le absorbían demasiado las observaciones sobre la personalidad del hombre célebre.

— Fundamento para la ambición personal, puede ser — intercaló en voz baja Speranski.

— En parte también para el Estado — dijo el príncipe Andrei.

— ¿Cómo lo entiende usted?... — dijo Speranski, bajando suavemente los ojos.

— Soy un admirador de Montesquieu — dijo el príncipe Andrei —. Y su idea de que le principe des monarchies est l'honneur, me paraît incontestable. Certains droits et privilèges de la noblesse me paraissent être des moyens de soutenir ce sentiment.

La sonrisa desapareció del blanco rostro de Speranski, y su fisonomía ganó mucho con ello. Probablemente la idea del príncipe Andrei le pareció interesante.

— Si vous envisagez la question sous ce point de vue, — empezó, pronunciando el francés con evidente dificultad y hablando aún más despacio que en ruso, pero con total calma. Dijo que el honor, l'honneur, no puede sostenerse mediante privilegios perjudiciales para el curso del servicio; que el honor, l'honneur, es o bien un concepto negativo de no cometer actos reprobables, o bien una determinada fuente de emulación para obtener la aprobación y las recompensas que lo expresan.

Sus argumentos eran concisos, sencillos y claros.

— La institución que sostiene ese honor, esa fuente de emulación, es una institución semejante a la Légion d'honneur del gran emperador Napoleón, que no perjudica, sino que favorece el éxito del servicio, y no un privilegio estamental o cortesano.

— No lo discuto, pero no se puede negar que el privilegio cortesano alcanzaba el mismo fin — dijo el príncipe Andrei —: todo cortesano se considera obligado a llevar dignamente su posición.

— Pero usted no quiso valerse de él, príncipe — dijo Speranski, mostrando con una sonrisa que deseaba poner fin con una cortesía a una discusión incómoda para su interlocutor —. Si me hace el honor de visitarme el miércoles — añadió —, entonces, tras haber hablado con Magnitski, le comunicaré lo que pueda interesarle y, además, tendré el placer de conversar con usted más detenidamente. — Cerrando los ojos, hizo una reverencia y, à la française, sin despedirse, procurando pasar inadvertido, salió de la sala.

Том II, Часть третья, Глава III

Ожидая уведомления о зачислении его в члены комитета, князь Андрей возобновил старые знакомства особенно с теми лицами, которые, он знал, были в силе и могли быть нужны ему. Он испытывал теперь в Петербурге чувство, подобное тому, какое он испытывая накануне сражения, когда его томило беспокойное любопытство и непреодолимо тянуло в высшие сферы, туда, где готовилось будущее, от которого зависели судьбы миллионов. Он чувствовал по озлоблению стариков, по любопытству непосвященных, по сдержанности посвященных, по торопливости, озабоченности всех, по бесчисленному количеству комитетов, комиссий, о существовании которые он вновь узнавал каждый день, что теперь, в 1809-м году, готовилось здесь, в Петербурге, какое-то огромное гражданское сражение, которого главнокомандующим было неизвестное ему, таинственное и представлявшееся ему гениальным, лицо — Сперанский. И самое ему смутно известное дело преобразования, и Сперанский — главный деятель, начинали так страстно интересовать его, что дело воинского устава очень скоро стало переходить в сознании его на второстепенное место.

Князь Андрей находился в одном из самых выгодных положений для того, чтобы быть хорошо принятым во все самые разнообразные и высшие круги тогдашнего петербургского общества. Партия преобразователей радушно принимала и заманивала его, во-первых потому, что он имел репутацию ума и большой начитанности, во-вторых потому, что он своим отпущением крестьян на волю сделал уже себе репутацию либерала. Партия стариков недовольных, прямо как к сыну своего отца, обращалась к нему за сочувствием, осуждая преобразования. Женское общество, свет, радушно принимали его, потому что он был жених, богатый и знатный, и почти новое лицо с ореолом романической истории о его мнимой смерти и трагической кончине жены. Кроме того, общий голос о нем всех, которые знали его прежде, был тот, что он много переменился к лучшему в эти пять лет, смягчился и возмужал, что не было в нем прежнего притворства, гордости и насмешливости, и было то спокойствие, которое приобретается годами. О нем заговорили, им интересовались и все желали его видеть.

На другой день после посещения графа Аракчеева князь Андрей был вечером у графа Кочубея. Он рассказал графу свое свидание с Силой Андреичем (Кочубей так называл Аракчеева с тою же неопределенною над чем-то насмешкой, которую заметил князь Андрей в приемной военного министра).

— Mon cher, [— Мой милый,] даже в этом деле вы не минуете Михаила Михайловича. C'est le grand faiseur. [Это всеобщий делец.] Я скажу ему. Он обещался приехать вечером...

— Какое же дело Сперанскому до военных уставов? — спросил князь Андрей.

Кочубей, улыбнувшись, покачал головой, как бы удивляясь наивности Болконского.

— Мы с ним говорили про вас на-днях, — продолжал Кочубей, — о ваших вольных хлебопашцах...

— Да, это вы, князь, отпустили своих мужиков? — сказал екатерининский старик, презрительно обернувшись на Болконского.

— Маленькое именье ничего не приносило дохода, — отвечал Болконский, чтобы напрасно не раздражать старика, стараясь смягчить перед ним свой поступок.

— Vous craignez d'être en retard, [— Боитесь опоздать,] — сказал старик, глядя на Кочубея.

— Я одного не понимаю, — продолжал старик, — кто будет землю пахать, коли им волю дать? Легко законы писать, а управлять трудно. Всё равно как теперь, я вас спрашиваю, граф, кто будет начальником палат, когда всем экзамены держать?

— Те, кто выдержат экзамены, я думаю, — отвечал Кочубей, закидывая ногу на ногу и оглядываясь.

— Вот у меня служит Пряничников, славный человек, золото человек, а ему 60 лет, разве он пойдет на экзамены?..

— Да, это затруднительно, понеже образование весьма мало распространено, но... — Граф Кочубей не договорил, он поднялся и, взяв за руку князя Андрея, пошел навстречу входящему высокому, лысому, белокурому человеку, лет сорока, с большим открытым лбом и необычайною, странною белизной продолговатого лица. На вошедшем был синий фрак, крест на шее и звезда на левой стороне груди. Это был Сперанский. Князь Андрей тотчас узнал его и в душе его что-то дрогнуло, как это бывает в важные минуты жизни. Было ли это уважение, зависть, ожидание — он не знал. Вся фигура Сперанского имела особенный тип, по которому сейчас можно было узнать его. Ни у кого из того общества, в котором жил князь Андрей, он не видал этого спокойствия и самоуверенности неловких и тупых движений, ни у кого он не видал такого твердого и вместе мягкого взгляда полузакрытых и несколько влажных глаз, не видал такой твердости ничего незначащей улыбки, такого тонкого, ровного, тихого голоса, и, главное, такой нежной белизны лица и особенно рук, несколько широких, но необыкновенно пухлых, нежных и белых. Такую белизну и нежность лица князь Андрей видал только у солдат, долго пробывших в госпитале. Это был Сперанский, государственный секретарь, докладчик государя и спутник его в Эрфурте, где он не раз виделся и говорил с Наполеоном.

Сперанский не перебегал глазами с одного лица на другое, как это невольно делается при входе в большое общество, и не торопился говорить. Он говорил тихо, с уверенностью, что будут слушать его, и смотрел только на то лицо, с которым говорил.

Князь Андрей особенно внимательно следил за каждым словом и движением Сперанского. Как это бывает с людьми, особенно с теми, которые строго судят своих ближних, князь Андрей, встречаясь с новым лицом, особенно с таким, как Сперанский, которого знал по репутации, всегда ждал найти в нем полное совершенство человеческих достоинств.

Сперанский сказал Кочубею, что жалеет о том, что не мог приехать раньше, потому что его задержали во дворце. Он не сказал, что его задержал государь. И эту аффектацию скромности заметил князь Андрей. Когда Кочубей назвал ему князя Андрея, Сперанский медленно перевел свои глаза на Болконского с тою же улыбкой и молча стал смотреть на него.

— Я очень рад с вами познакомиться, я слышал о вас, как и все, — сказал он.

Кочубей сказал несколько слов о приеме, сделанном Болконскому Аракчеевым. Сперанский больше улыбнулся.

— Директором комиссии военных уставов мой хороший приятель — господин Магницкий, — сказал он, договаривая каждый слог и каждое слово, — и ежели вы того пожелаете, я могу свести вас с ним. (Он помолчал на точке.) Я надеюсь, что вы найдете в нем сочувствие и желание содействовать всему разумному.

Около Сперанского тотчас же составился кружок и тот старик, который говорил о своем чиновнике, Пряничникове, тоже с вопросом обратился к Сперанскому.

Князь Андрей, не вступая в разговор, наблюдал все движения Сперанского, этого человека, недавно ничтожного семинариста и теперь в руках своих, — этих белых, пухлых руках, имевшего судьбу России, как думал Болконский. Князя Андрея поразило необычайное, презрительное спокойствие, с которым Сперанский отвечал старику. Он, казалось, с неизмеримой высоты обращал к нему свое снисходительное слово. Когда старик стал говорить слишком громко, Сперанский улыбнулся и сказал, что он не может судить о выгоде или невыгоде того, что угодно было государю.

Поговорив несколько времени в общем кругу, Сперанский встал и, подойдя к князю Андрею, отозвал его с собой на другой конец комнаты. Видно было, что он считал нужным заняться Болконским.

— Я не успел поговорить с вами, князь, среди того одушевленного разговора, в который был вовлечен этим почтенным старцем, — сказал он, кротко-презрительно улыбаясь и этою улыбкой как бы признавая, что он вместе с князем Андреем понимает ничтожность тех людей, с которыми он только что говорил. Это обращение польстило князю Андрею. — Я вас знаю давно: во-первых, по делу вашему о ваших крестьянах, это наш первый пример, которому так желательно бы было больше последователей; а во-вторых, потому что вы один из тех камергеров, которые не сочли себя обиженными новым указом о придворных чинах, вызывающим такие толки и пересуды.

— Да, — сказал князь Андрей, — отец не хотел, чтоб я пользовался этим правом; я начал службу с нижних чинов.

— Ваш батюшка, человек старого века, очевидно стоит выше наших современников, которые так осуждают эту меру, восстановляющую только естественную справедливость.

— Я думаю однако, что есть основание и в этих осуждениях, — сказал князь Андрей, стараясь бороться с влиянием Сперанского, которое он начинал чувствовать. Ему неприятно было во всем соглашаться с ним: он хотел противоречить. Князь Андрей, обыкновенно говоривший легко и хорошо, чувствовал теперь затруднение выражаться, говоря с Сперанским. Его слишком занимали наблюдения над личностью знаменитого человека.

— Основание для личного честолюбия может быть, — тихо вставил свое слово Сперанский.

— Отчасти и для государства, — сказал князь Андрей.

— Как вы разумеете?... — сказал Сперанский, тихо опустив глаза.

— Я почитатель Montesquieu, — сказал князь Андрей. — И его мысль о том, что le principe des monarchies est l'honneur, me paraît incontestable. Certains droits et privilèges de la noblesse me paraissent être des moyens de soutenir ce sentiment. [основание монархии есть честь, мне кажется несомненною. Некоторые права и преимущества дворянства мне представляются средствами для поддержания этого чувства.]

Улыбка исчезла на белом лице Сперанского и физиономия его много выиграла от этого. Вероятно мысль князя Андрея показалась ему занимательною.

— Si vous envisagez la question sous ce point de vue, [—Ежели вы смотрите на дело с этой точки зрения,] — начал он, с очевидным затруднением выговаривая по-французски и говоря еще медленнее, чем по-русски, но совершенно спокойно. Он сказал, что честь, l'honneur, не может поддерживаться преимуществами вредными для хода службы, что честь, l'honneur, есть или: отрицательное понятие неделанья предосудительных поступков, или известный источник соревнования для получения одобрения и наград, выражающих его.

Доводы его были сжаты, просты и ясны.

— Институт, поддерживающий эту честь, источник соревнования, есть институт, подобный Légion d'honneur [почетному легиону] великого императора Наполеона, не вредящий, а содействующий успеху службы, а не сословное или придворное преимущество.

— Я не спорю, но нельзя отрицать, что придворное преимущество достигло той же цели, — сказал князь Андрей: — всякий придворный считает себя обязанным достойно нести свое положение.

— Но вы им не хотели воспользоваться, князь, — сказал Сперанский, улыбкой показывая, что он, неловкий для своего собеседника спор, желает прекратить любезностью. — Ежели вы мне сделаете честь пожаловать ко мне в среду, — прибавил он, — то я, переговорив с Магницким, сообщу вам то, чтó может вас интересовать, и кроме того буду иметь удовольствие подробнее побеседовать с вами. — Он, закрыв глаза, поклонился, и à la franèaise, [[на французский манер,]] не прощаясь, стараясь быть незамеченным, вышел из залы.