Volume II, Part Three, Chapter II

Prince Andrei arrived in Petersburg in August 1809. It was the time of the apogee of the young Speransky's fame and of the energy of the reforms he was carrying out. In that very August the sovereign, riding in his carriage, was thrown out, injured his leg, and remained at Peterhof for three weeks, seeing Speransky daily and exclusively. At that time there were being prepared not only the two so famous decrees, which alarmed society, abolishing court ranks and instituting examinations for the ranks of collegiate assessor and state councillor, but also a whole state constitution, which was to transform the existing judicial, administrative, and financial order of the government of Russia, from the Council of State down to the township board. Now were being realized and embodied those vague, liberal dreams with which the Emperor Alexander had ascended the throne, and which he had striven to realize with the help of his assistants — Czartoryski, Novosiltsev, Kochubey, and Stroganov — whom he himself jestingly called the comité du salut publique.

Now Speransky in the civil sphere and Arakcheyev in the military had replaced them all. Soon after his arrival Prince Andrei, as a gentleman of the chamber, presented himself at court and at a levee. The sovereign, meeting him twice, did not vouchsafe him a single word. It had always seemed to Prince Andrei, even before, that he was antipathetic to the sovereign, that the sovereign found his face and his whole being unpleasant. In the dry, repellent look the sovereign gave him, Prince Andrei found even more confirmation of this surmise than before. The courtiers explained the sovereign's inattention to him by the fact that His Majesty was displeased that Bolkonsky had not served since 1805.

"I know myself how powerless we are over our sympathies and antipathies," thought Prince Andrei, "and therefore there is no use thinking of presenting my memorandum on the military code to the sovereign in person; but the matter will speak for itself." He conveyed word of his memorandum to an old field marshal, a friend of his father's. The field marshal, appointing him an hour, received him kindly and promised to report to the sovereign. A few days later it was announced to Prince Andrei that he was to present himself to the Minister of War, Count Arakcheyev.

At nine o'clock in the morning, on the appointed day, Prince Andrei presented himself in the reception room of Count Arakcheyev.

Prince Andrei did not know Arakcheyev personally and had never seen him, but all that he knew of him inspired little respect for the man.

"He is the Minister of War, the trusted servant of the Sovereign Emperor; no one need concern himself with his personal qualities; he has been charged with examining my memorandum, and therefore he alone can give it currency," thought Prince Andrei as he waited, among many important and unimportant persons, in Count Arakcheyev's reception room.

During his service, which had been largely as an adjutant, Prince Andrei had seen many reception rooms of important persons, and the various characters of these rooms were very clear to him. Count Arakcheyev's reception room had a quite special character. On the unimportant faces awaiting their turn for an audience in Count Arakcheyev's reception room was written a feeling of abashment and submissiveness; on the more high-ranking faces was expressed one common feeling of awkwardness, concealed under a mask of nonchalance and of mockery at themselves, at their situation, and at the person they awaited. Some walked thoughtfully up and down, others laughed in whispers, and Prince Andrei heard the sobriquet "Sila Andreich" and the words "uncle will give it to him," referring to Count Arakcheyev. One general (an important person), evidently offended at having to wait so long, sat crossing and recrossing his legs and smiling contemptuously to himself.

But the moment the door opened, all faces instantly expressed one thing only — fear. Prince Andrei asked the officer on duty to announce him a second time, but he was looked at mockingly and told that his turn would come in due course. After several persons had been led in and out of the minister's study by an adjutant, an officer was admitted through the dread door who struck Prince Andrei by his humiliated and frightened look. The officer's audience lasted a long time. Suddenly the rolling sounds of an unpleasant voice were heard from behind the door, and the pale officer, his lips trembling, came out and, clutching his head, passed through the reception room.

Immediately after this Prince Andrei was led to the door, and the man on duty said in a whisper: "to the right, to the window."

Prince Andrei entered a modest, tidy study and saw at the table a man of about forty with a long waist, a long, close-cropped head and thick wrinkles, with frowning brows over dull hazel-green eyes and a drooping red nose. Arakcheyev turned his head toward him without looking at him.

— What is your request? — asked Arakcheyev.

— I have no... request, Your Excellency, — said Prince Andrei quietly. Arakcheyev's eyes turned upon him.

— Sit down, — said Arakcheyev. — Prince Bolkonsky?

— I have no request; the Sovereign Emperor was pleased to forward to Your Excellency a memorandum submitted by me...

— Be so good as to observe, my very dear sir, that I have read your memorandum, — interrupted Arakcheyev, uttering only the first words affably, again not looking him in the face and lapsing more and more into a grumbling, contemptuous tone. — You propose new military laws? There are many laws, and no one to carry out the old ones. Nowadays everybody writes laws; it is easier to write than to do.

— I came by the will of the Sovereign Emperor to learn from Your Excellency what course you propose to give the memorandum I submitted, — said Prince Andrei courteously.

— On your memorandum I have placed a resolution and forwarded it to the committee. I do not approve of it, — said Arakcheyev, rising and taking a paper from the writing table. — Here, — he handed it to Prince Andrei.

On the paper, across it, in pencil, without capital letters, without spelling, without punctuation, was written: "groundlessly composed inasmuch as copied in imitation from the french military code and needlessly departing from the articles of war."

— To what committee, then, has the memorandum been referred? — asked Prince Andrei.

— To the committee on the military code, and I have proposed that your honor be enrolled as a member. Only without salary.

Prince Andrei smiled.

— I do not desire one.

— A member without salary, — repeated Arakcheyev. — I have the honor. Hey! Call the next! Who else is there? — he cried, bowing to Prince Andrei.

Volumen II, Tercera Parte, Capítulo II

El príncipe Andrei llegó a Petersburgo en agosto de 1809. Era la época del apogeo de la gloria del joven Speranski y de la energía de las reformas que llevaba a cabo. En ese mismo agosto, el soberano, que iba en su carruaje, volcó, se lastimó una pierna y permaneció en Peterhof tres semanas, viéndose diaria y exclusivamente con Speranski. Por aquel entonces se preparaban no solo los dos decretos tan célebres que alarmaron a la sociedad —el de la supresión de los rangos cortesanos y el de los exámenes para los grados de asesor colegiado y consejero de Estado—, sino toda una constitución estatal que debía transformar el orden judicial, administrativo y financiero vigente en el gobierno de Rusia, desde el Consejo de Estado hasta la administración del distrito rural. Ahora se realizaban y encarnaban aquellos vagos sueños liberales con los que el emperador Alejandro había subido al trono y que se afanaba en realizar con la ayuda de sus colaboradores —Czartoryski, Novosíltsev, Kochubey y Stróganov—, a quienes él mismo llamaba en broma el comité du salut publique.

Ahora Speranski en la rama civil y Arakchéyev en la militar los habían sustituido a todos. Poco después de su llegada, el príncipe Andrei, en su calidad de chambelán, se presentó en la corte y en la recepción. El soberano, al encontrarle dos veces, no se dignó dirigirle una sola palabra. Al príncipe Andrei ya antes le había parecido siempre que le resultaba antipático al soberano, que al soberano le desagradaban su rostro y todo su ser. En la mirada seca y distante con que el soberano le miró, el príncipe Andrei halló, más aún que antes, la confirmación de aquella suposición. Los cortesanos le explicaron la desatención del soberano hacia él por el hecho de que a su majestad le disgustaba que Bolkonsky no hubiera servido desde 1805.

«Yo mismo sé hasta qué punto no somos dueños de nuestras simpatías y antipatías —pensaba el príncipe Andrei—, y por eso no hay que pensar en presentar personalmente al soberano mi memorándum sobre el reglamento militar, pero el asunto hablará por sí solo». Transmitió lo de su memorándum a un viejo mariscal de campo, amigo de su padre. El mariscal de campo, fijándole una hora, le recibió afablemente y prometió informar al soberano. Unos días después se le comunicó al príncipe Andrei que debía presentarse ante el ministro de la Guerra, el conde Arakchéyev.

A las nueve de la mañana, el día señalado, el príncipe Andrei se presentó en la antesala del conde Arakchéyev.

El príncipe Andrei no conocía personalmente a Arakchéyev y nunca le había visto, pero todo lo que sabía de él le inspiraba poco respeto por aquel hombre.

«Es el ministro de la Guerra, hombre de confianza del soberano emperador; a nadie le incumben sus cualidades personales; se le ha encargado examinar mi memorándum, así que solo él puede darle curso», pensaba el príncipe Andrei mientras esperaba, entre muchas personas importantes y poco importantes, en la antesala del conde Arakchéyev.

Durante su servicio, en su mayor parte como ayudante de campo, el príncipe Andrei había visto muchas antesalas de personas importantes, y los diversos caracteres de aquellas antesalas le resultaban muy claros. La antesala del conde Arakchéyev tenía un carácter del todo particular. En los rostros poco importantes que aguardaban su turno de audiencia en la antesala del conde Arakchéyev estaba escrito un sentimiento de bochorno y sumisión; en los rostros de mayor rango se expresaba un sentimiento común de incomodidad, oculto bajo la máscara de la desenvoltura y de la burla de sí mismos, de su situación y de la persona a la que esperaban. Algunos paseaban pensativos de un lado a otro, otros reían cuchicheando, y el príncipe Andrei oyó el sobriquet «Sila Andréich» y las palabras «el tío le va a dar», referidas al conde Arakchéyev. Un general (persona importante), evidentemente ofendido por tener que esperar tanto, estaba sentado cruzando y descruzando las piernas y sonriendo con desdén para sus adentros.

Pero en cuanto se abría la puerta, en todos los rostros se expresaba al instante una sola cosa: miedo. El príncipe Andrei pidió al oficial de servicio que le anunciara una segunda vez, pero le miraron con sorna y le dijeron que su turno llegaría a su debido tiempo. Después de varias personas que el ayudante de campo hizo entrar y salir del despacho del ministro, dejaron pasar por la terrible puerta a un oficial que impresionó al príncipe Andrei por su aire humillado y asustado. La audiencia del oficial se prolongó mucho. De pronto se oyeron tras la puerta los estallidos de una voz desagradable, y el oficial, pálido, con los labios temblorosos, salió de allí y, llevándose las manos a la cabeza, atravesó la antesala.

Acto seguido condujeron al príncipe Andrei hasta la puerta, y el de servicio le dijo en un susurro: «a la derecha, junto a la ventana».

El príncipe Andrei entró en un despacho modesto y pulcro y, junto a la mesa, vio a un hombre de unos cuarenta años, de talle largo, cabeza alargada y rapada al rape y arrugas gruesas, con las cejas fruncidas sobre unos ojos castaño-verdosos y obtusos y una nariz roja y colgante. Arakchéyev volvió la cabeza hacia él sin mirarle.

— ¿Qué solicita usted? — preguntó Arakchéyev.

— No solicito... nada, excelencia — dijo en voz baja el príncipe Andrei. Los ojos de Arakchéyev se volvieron hacia él.

— Siéntese — dijo Arakchéyev —. ¿El príncipe Bolkonsky?

— No solicito nada; el soberano emperador tuvo a bien remitir a su excelencia un memorándum presentado por mí...

— Tenga la bondad de fijarse, mi muy estimado señor, en que su memorándum lo he leído — interrumpió Arakchéyev, diciendo con afabilidad solo las primeras palabras, sin volver a mirarle a la cara y cayendo cada vez más en un tono gruñón y desdeñoso —. ¿Propone usted nuevas leyes militares? Leyes hay muchas, y no hay quien cumpla las viejas. Hoy día todos escriben leyes; es más fácil escribir que hacer.

— He venido por voluntad del soberano emperador a saber de su excelencia qué curso piensa dar al memorándum presentado — dijo cortésmente el príncipe Andrei.

— Sobre su memorándum he puesto una resolución y lo he remitido al comité. No lo apruebo — dijo Arakchéyev, levantándose y cogiendo un papel de la mesa de escritorio —. Tome — se lo tendió al príncipe Andrei.

En el papel, atravesado, a lápiz, sin mayúsculas, sin ortografía, sin signos de puntuación, estaba escrito: «infundadamente redactado por cuanto a modo de imitación copiado del reglamento militar francés y de los artículos de guerra sin necesidad apartándose».

— ¿A qué comité, pues, se ha remitido el memorándum? — preguntó el príncipe Andrei.

— Al comité sobre el reglamento militar, y he propuesto que se inscriba a su señoría como miembro. Solo que sin sueldo.

El príncipe Andrei sonrió.

— No lo deseo.

— Miembro sin sueldo — repitió Arakchéyev —. Tengo el honor. ¡Eh! ¡Llama! ¿Quién más hay? — gritó, inclinándose ante el príncipe Andrei.

Том II, Часть третья, Глава II

Князь Андрей приехал в Петербург в августе 1809 года. Это было время апогея славы молодого Сперанского и энергии совершаемых им переворотов. В этом самом августе, государь, ехав в коляске, был вывален, повредил себе ногу, и оставался в Петергофе три недели, видаясь ежедневно и исключительно со Сперанским. В это время готовились не только два столь знаменитые и встревожившие общество указа об уничтожении придворных чинов и об экзаменах на чины коллежских асессоров и статских советников, но и целая государственная конституция, долженствовавшая изменить существующий судебный, административный и финансовый порядок управления России от государственного совета до волостного правления. Теперь осуществлялись и воплощались те неясные, либеральные мечтания, с которыми вступил на престол император Александр, и которые он стремился осуществить с помощью своих помощников: Чарторижского, Новосильцева, Кочубея и Строгонова, которых он сам шутя называл comité du salut publique. [комитетом общественного спасения.]

Теперь всех вместе заменил Сперанский по гражданской части и Аракчеев по военной. Князь Андрей вскоре после приезда своего, как камергер, явился ко двору и на выход. Государь два раза, встретив его, не удостоил его ни одним словом. Князю Андрею всегда еще прежде казалось, что он антипатичен государю, что государю неприятно его лицо и всё существо его. В сухом, отдаляющем взгляде, которым посмотрел на него государь, князь Андрей еще более чем прежде нашел подтверждение этому предположению. Придворные объяснили князю Андрею невнимание к нему государя тем, что его величество был недоволен тем, что Болконский не служил с 1805 года.

"Я сам знаю, как мы невластны в своих симпатиях и антипатиях", — думал князь Андрей, — "и потому нечего думать о том, чтобы представить лично мою записку о военном уставе государю, но дело будет говорить само за себя". Он передал о своей записке старому фельдмаршалу, другу отца. Фельдмаршал, назначив ему час, ласково принял его и обещался доложить государю. Через несколько дней было объявлено князю Андрею, что он имеет явиться к военному министру, графу Аракчееву.

В девять часов утра, в назначенный день, князь Андрей явился в приемную к графу Аракчееву.

Лично князь Андрей не знал Аракчеева и никогда не видал его, но всё, что он знал о нем, мало внушало ему уважения к этому человеку.

"Он — военный министр, доверенное лицо государя императора; никому не должно быть дела до его личных свойств; ему поручено рассмотреть мою записку, следовательно он один и может дать ход ей", думал князь Андрей, дожидаясь в числе многих важных и неважных лиц в приемной графа Аракчеева.

Князь Андрей во время своей, большею частью адъютантской, службы много видел приемных важных лиц и различные характеры этих приемных были для него очень ясны. У графа Аракчеева был совершенно особенный характер приемной. На неважных лицах, ожидающих очереди аудиенции в приемной графа Аракчеева, написано было чувство пристыженности и покорности; на более чиновных лицах выражалось одно общее чувство неловкости, скрытое под личиной развязности и насмешки над собою, над своим положением и над ожидаемым лицом. Иные задумчиво ходили взад и вперед, иные шепчась смеялись, и князь Андрей слышал sobriquet [прозвище] "Силы Андреича" и слова: "дядя задаст", относившиеся к графу Аракчееву. Один генерал (важное лицо), видимо оскорбленный тем, что должен был так долго ждать, сидел перекладывая ноги и презрительно сам с собой улыбаясь.

Но как только растворялась дверь, на всех лицах выражалось мгновенно только одно — страх. Князь Андрей попросил дежурного другой раз доложить о себе, но на него посмотрели с насмешкой и сказали, что его черед придет в свое время. После нескольких лиц, введенных и выведенных адъютантом из кабинета министра, в страшную дверь был впущен офицер, поразивший князя Андрея своим униженным и испуганным видом. Аудиенция офицера продолжалась долго. Вдруг послышались из-за двери раскаты неприятного голоса, и бледный офицер, с трясущимися губами, вышел оттуда, и схватив себя за голову, прошел через приемную.

Вслед за тем князь Андрей был подведен к двери, и дежурный шопотом сказал: "направо, к окну".

Князь Андрей вошел в небогатый опрятный кабинет и у стола увидал сорокалетнего человека с длинною талией, с длинною, коротко-обстриженною головой и толстыми морщинами, с нахмуренными бровями над каре-зелеными тупыми глазами и висячим красным носом. Аракчеев поворотил к нему голову, не глядя на него.

— Вы чего просите? — спросил Аракчеев.

— Я ничего не... прошу, ваше сиятельство, — тихо проговорил князь Андрей. Глаза Аракчеева обратились на него.

— Садитесь, — сказал Аракчеев, — князь Болконский?

— Я ничего не прошу, а государь император изволил переслать к вашему сиятельству поданную мною записку...

— Изволите видеть, мой любезнейший, записку я вашу читал, — перебил Аракчеев, только первые слова сказав ласково, опять не глядя ему в лицо и впадая всё более и более в ворчливо-презрительный тон. — Новые законы военные предлагаете? Законов много, исполнять некому старых. Нынче все законы пишут, писать легче, чем делать.

— Я приехал по воле государя императора узнать у вашего сиятельства, какой ход вы полагаете дать поданной записке? — сказал учтиво князь Андрей.

— На записку вашу мной положена резолюция и переслана в комитет. Я не одобряю, — сказал Аракчеев, вставая и доставая с письменного стола бумагу. — Вот, — он подал князю Андрею.

На бумаге поперег ее, карандашом, без заглавных букв, без орфографии, без знаков препинания, было написано: "неосновательно составлено понеже как подражание списано с французского военного устава и от воинского артикула без нужды отступающего".

— В какой же комитет передана записка? — спросил князь Андрей.

— В комитет о воинском уставе, и мною представлено о зачислении вашего благородия в члены. Только без жалованья.

Князь Андрей улыбнулся.

— Я и не желаю.

— Без жалованья членом, — повторил Аракчеев. — Имею честь. Эй! зови! Кто еще? — крикнул он, кланяясь князю Андрею.