Volume II, Part Three, Chapter I

The next day, having taken leave only of the count, without waiting for the ladies to appear, Prince Andrei set off for home.

It was already the beginning of June when Prince Andrei, on his way home, drove once more into the birch grove in which that old, gnarled oak had so strangely and memorably struck him. The harness bells rang even more mutedly in the wood than a month and a half before; everything was full, shady, and dense; and the young firs scattered through the forest did not mar the general beauty and, conforming to the general character, showed a tender green in their fluffy young shoots.

The whole day had been hot; a storm was gathering somewhere, but only a small cloud sprinkled the dust of the road and the lush leaves. The left side of the wood was dark, in shadow; the right, wet and glossy, glistened in the sun, swaying faintly in the wind. Everything was in bloom; the nightingales trilled and warbled, now near, now far.

"Yes, here, in this wood, was that oak with which I agreed," thought Prince Andrei. "But where is it?" he thought again, looking at the left side of the road, and, without himself knowing it, without recognizing it, he admired the very oak he was looking for. The old oak, wholly transformed, spreading out a canopy of lush, dark green, basked, faintly swaying in the rays of the evening sun. Not the gnarled fingers, not the scars, not the old mistrust and grief — nothing was to be seen. Through the hard, hundred-year-old bark, leafy young shoots had broken out without knots, so that one could not believe this old fellow had produced them. "Yes, it is the very same oak," thought Prince Andrei, and there suddenly came over him a causeless, springtime feeling of joy and renewal. All the best moments of his life all at once, at one and the same time, came back to him. Austerlitz with its lofty sky, and his wife's dead, reproachful face, and Pierre on the ferry, and the girl thrilled by the beauty of the night, and that night, and the moon — all this suddenly came back to him.

"No, life is not over at thirty-one," Prince Andrei suddenly decided, finally and immutably. "It is not enough that I know all that is in me — everyone else must know it too: both Pierre and that girl who wanted to fly off into the sky; everyone must know me, so that my life may not be lived for myself alone, so that they may not live so independently of my life, so that it may be reflected in them all, and that they may all live together with me!" ——————

On his return from his journey, Prince Andrei resolved to go to Petersburg in the autumn, and thought up various reasons for this decision. A whole series of reasonable, logical arguments why it was essential for him to go to Petersburg and even to enter the service was ready at his service every minute. He could not even now understand how he could ever have doubted the necessity of taking an active part in life, just as a month before he had not understood how the thought of leaving the country could ever have occurred to him. It seemed clear to him that all his experiences of life would have to go for nothing and be senseless if he did not apply them to some work and again take an active part in life. He could not even understand how, on the basis of equally poor rational arguments, it had earlier been self-evident that he would demean himself if now, after his lessons in life, he again believed in the possibility of being useful and in the possibility of happiness and love. Now reason suggested quite the contrary. After this journey Prince Andrei began to feel dull in the country; his former occupations did not interest him, and often, sitting alone in his study, he would get up, go to the mirror, and gaze a long while at his own face. Then he would turn away and look at the portrait of the late Lise, who, with her curls done à la grecque, gazed tenderly and gaily at him from the gilt frame. She no longer spoke to her husband the former terrible words; she simply and gaily looked at him with curiosity. And Prince Andrei, clasping his hands behind him, paced the room a long while, now frowning, now smiling, turning over those unreasonable thoughts, inexpressible in words, secret as a crime, bound up with Pierre, with glory, with the girl at the window, with the oak, with feminine beauty and love, which had changed his whole life. And it was at just such moments that, if anyone came in to him, he was particularly dryly, sternly resolute, and especially disagreeably logical.

— Mon cher, — Princess Marya would say, coming in at such a moment, — Nikolushka cannot go out for a walk today: it is very cold.

— If it were warm, — Prince Andrei would answer his sister with particular dryness at such moments, — he would go out in nothing but his shirt; but since it is cold, he must be dressed in warm clothes, which were invented for that purpose. That is what follows from its being cold, and not that one should stay indoors when the child needs air, — he would say with peculiar logicalness, as though punishing someone for all that secret, illogical inner labor going on within him. On such occasions Princess Marya would think how this intellectual work dries men up.

Volumen II, Tercera Parte, Capítulo I

Al día siguiente, tras despedirse solo del conde, sin esperar a que salieran las damas, el príncipe Andrei partió hacia su casa.

Era ya principios de junio cuando el príncipe Andrei, de vuelta a casa, entró de nuevo en aquel bosquecillo de abedules en el que aquel roble viejo y nudoso le había impresionado de un modo tan extraño y memorable. Los cascabeles sonaban aún más sordos en el bosque que mes y medio antes; todo estaba pleno, umbrío y espeso; y los abetos jóvenes, esparcidos por el bosque, no rompían la belleza general y, plegándose al carácter común, verdeaban tiernamente con sus mullidos brotes nuevos.

El día entero había sido caluroso; en algún lugar se fraguaba una tormenta, pero solo una pequeña nube salpicó el polvo del camino y las jugosas hojas. El lado izquierdo del bosque estaba oscuro, en sombra; el derecho, húmedo y reluciente, brillaba al sol, meciéndose apenas con el viento. Todo estaba en flor; los ruiseñores trinaban y gorjeaban, ya cerca, ya lejos.

«Sí, aquí, en este bosque, estaba aquel roble con el que yo estaba de acuerdo», pensó el príncipe Andrei. «Pero ¿dónde está?», volvió a pensar, mirando hacia el lado izquierdo del camino y, sin saberlo él mismo, sin reconocerlo, admiraba el mismo roble que buscaba. El viejo roble, completamente transformado, desplegando una bóveda de verde jugoso y oscuro, se extasiaba meciéndose levemente a los rayos del sol del atardecer. Ni los dedos nudosos, ni las llagas, ni la vieja desconfianza y el dolor: nada de eso se veía. A través de la dura corteza centenaria habían brotado, sin nudos, hojas jugosas y jóvenes, de modo que costaba creer que aquel viejo las hubiera producido. «Sí, es el mismísimo roble», pensó el príncipe Andrei, y de pronto le invadió un sentimiento primaveral, sin causa, de alegría y renovación. Todos los mejores momentos de su vida le vinieron a la memoria de golpe, todos a la vez. Y Austerlitz con su cielo elevado, y el rostro muerto y lleno de reproche de su mujer, y Pierre en la barca, y la muchacha emocionada por la belleza de la noche, y aquella noche, y la luna: todo aquello le vino de pronto a la memoria.

«No, la vida no se ha acabado a los treinta y uno», decidió de pronto el príncipe Andrei, de manera definitiva e inmutable. «No basta con que yo conozca todo lo que hay en mí: hace falta que también todos lo conozcan: tanto Pierre como aquella muchacha que quería echar a volar al cielo; hace falta que todos me conozcan, que mi vida no transcurra solo para mí, que ellos no vivan tan al margen de mi vida, que esta se refleje en todos ellos y que todos vivan junto a mí!» ——————

De regreso de su viaje, el príncipe Andrei resolvió ir a Petersburgo en otoño e ideó diversas razones para esa decisión. Toda una serie de argumentos sensatos y lógicos de por qué le era imprescindible ir a Petersburgo e incluso servir estaba a su disposición a cada instante. Ni siquiera ahora comprendía cómo había podido dudar alguna vez de la necesidad de tomar parte activa en la vida, igual que un mes antes no comprendía cómo había podido ocurrírsele la idea de marcharse del campo. Le parecía evidente que todas sus experiencias de la vida estaban destinadas a perderse en vano y a carecer de sentido si no las aplicaba a alguna labor y no volvía a tomar parte activa en la vida. Ni siquiera comprendía cómo, sobre la base de argumentos racionales igual de pobres, antes le había resultado evidente que se rebajaría si ahora, después de sus lecciones de vida, volviera a creer en la posibilidad de ser útil y en la posibilidad de la felicidad y del amor. Ahora la razón le sugería algo muy distinto. Después de aquel viaje, el príncipe Andrei empezó a aburrirse en el campo; sus antiguas ocupaciones no le interesaban y, a menudo, sentado solo en su despacho, se levantaba, se acercaba al espejo y contemplaba largo rato su propio rostro. Luego se apartaba y miraba el retrato de la difunta Lise, que, con los bucles peinados à la grecque, le miraba tierna y alegremente desde el marco dorado. Ya no le decía a su marido las terribles palabras de antes; le miraba sencilla y alegremente, con curiosidad. Y el príncipe Andrei, con las manos cruzadas a la espalda, andaba largo rato por la habitación, ora frunciendo el ceño, ora sonriendo, dándoles vueltas a aquellos pensamientos irracionales, inexpresables con palabras, secretos como un crimen, ligados a Pierre, a la gloria, a la muchacha de la ventana, al roble, a la belleza femenina y al amor, que habían cambiado toda su vida. Y era precisamente en esos momentos cuando, si alguien entraba a verle, se mostraba especialmente seco, severamente resuelto y particularmente desagradable por lo lógico.

— Mon cher, — solía decir la princesa María entrando en uno de esos momentos —, hoy Nikolushka no puede salir a pasear: hace mucho frío.

— Si hiciera calor — respondía en tales momentos el príncipe Andrei a su hermana con particular sequedad —, saldría en camisa, pero como hace frío hay que ponerle ropa de abrigo, que para eso se inventó. Eso es lo que se desprende de que haga frío, y no que haya que quedarse en casa cuando el niño necesita aire — decía con una lógica peculiar, como castigando a alguien por toda aquella labor interior secreta e ilógica que se desarrollaba en él. La princesa María, en estos casos, pensaba en cómo reseca a los hombres ese trabajo intelectual.

Том II, Часть третья, Глава I

На другой день простившись только с одним графом, не дождавшись выхода дам, князь Андрей поехал домой.

Уже было начало июня, когда князь Андрей, возвращаясь домой, въехал опять в ту березовую рощу, в которой этот старый, корявый дуб так странно и памятно поразил его. Бубенчики еще глуше звенели в лесу, чем полтора месяца тому назад; всё было полно, тенисто и густо; и молодые ели, рассыпанные по лесу, не нарушали общей красоты и, подделываясь под общий характер, нежно зеленели пушистыми молодыми побегами.

Целый день был жаркий, где-то собиралась гроза, но только небольшая тучка брызнула на пыль дороги и на сочные листья. Левая сторона леса была темна, в тени; правая мокрая, глянцовитая блестела на солнце, чуть колыхаясь от ветра. Всё было в цвету; соловьи трещали и перекатывались то близко, то далеко.

"Да, здесь, в этом лесу был этот дуб, с которым мы были согласны", — подумал князь Андрей. — "Да где он", — подумал опять князь Андрей, глядя на левую сторону дороги и сам того не зная, не узнавая его, любовался тем дубом, которого он искал. Старый дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть колыхаясь в лучах вечернего солнца. Ни корявых пальцев, ни болячек, ни старого недоверия и горя, — ничего не было видно. Сквозь жесткую, столетнюю кору пробились без сучков сочные, молодые листья, так что верить нельзя было, что этот старик произвел их. "Да, это тот самый дуб", — подумал князь Андрей, и на него вдруг нашло беспричинное, весеннее чувство радости и обновления. Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему. И Аустерлиц с высоким небом, и мертвое, укоризненное лицо жены, и Пьер на пароме, и девочка, взволнованная красотою ночи, и эта ночь, и луна, — и всё это вдруг вспомнилось ему.

"Нет, жизнь не кончена в 31 год", вдруг окончательно, беспеременно решил князь Андрей. — "Мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так независимо от моей жизни, чтобы на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!" ——————

Возвратившись из своей поездки, князь Андрей решился осенью ехать в Петербург и придумал разные причины этого решения. Целый ряд разумных, логических доводов, почему ему необходимо ехать в Петербург и даже служить, ежеминутно был готов к его услугам. Он даже теперь не понимал, как мог он когда-нибудь сомневаться в необходимости принять деятельное участие в жизни, точно так же как месяц тому назад он не понимал, как могла бы ему притти мысль уехать из деревни. Ему казалось ясно, что все его опыты жизни должны были пропасть даром и быть бессмыслицей, ежели бы он не приложил их к делу и не принял опять деятельного участия в жизни. Он даже не понимал того, как на основании таких же бедных разумных доводов прежде очевидно было, что он бы унизился, ежели бы теперь после своих уроков жизни опять бы поверил в возможность приносить пользу и в возможность счастия и любви. Теперь разум подсказывал совсем другое. После этой поездки князь Андрей стал скучать в деревне, прежние занятия не интересовали его, и часто, сидя один в своем кабинете, он вставал, подходил к зеркалу и долго смотрел на свое лицо. Потом он отворачивался и смотрел на портрет покойницы Лизы, которая с взбитыми à la grecque [[по гречески]] буклями нежно и весело смотрела на него из золотой рамки. Она уже не говорила мужу прежних страшных слов, она просто и весело с любопытством смотрела на него. И князь Андрей, заложив назад руки, долго ходил по комнате, то хмурясь, то улыбаясь, передумывая те неразумные, невыразимые словом, тайные как преступление мысли, связанные с Пьером, с славой, с девушкой на окне, с дубом, с женскою красотой и любовью, которые изменили всю его жизнь. И в эти-то минуты, когда кто входил к нему, он бывал особенно сухо, строго решителен и в особенности неприятно-логичен.

— Mon cher, [— Любезный друг,] — бывало скажет входя в такую минуту княжна Марья, — Николушке нельзя нынче гулять: очень холодно.

— Ежели бы было тепло, — в такие минуты особенно сухо отвечал князь Андрей своей сестре, — то он бы пошел в одной рубашке, а так как холодно, надо надеть на него теплую одежду, которая для этого и выдумана. Вот чтó следует из того, что холодно, а не то чтоб оставаться дома, когда ребенку нужен воздух, — говорил он с особенною логичностью, как бы наказывая кого-то за всю эту тайную, нелогичную, происходившую в нем, внутреннюю работу. Княжна Марья думала в этих случаях о том, как сушит мужчин эта умственная работа.